36. Розы и тернии

Сибилла

      Визирь то ли намеренно, то ли по стечению обстоятельств заставляет ее ждать около часа в прохладной комнате прежде чем приглашает войти в свои покои. Сибилла, шурша атласом платья, тяжесть которого ощущается непривычно после восточных кафтанов и шаровар, оказывается в роскошной голубой зале с арабскими узорами на стенах и потолке. В углу стоит изумительной красоты ваза с круглыми ручками как у древней амфоры.       — Миссис Эйвери, — визирь встречает ее масляной улыбкой, и Сибилла с неудовольствием вспоминает, что визирь думает об их последней встрече — вернее, его встречей со шлюхой под оборотным зельем. — Крайне рад вновь принимать вас у себя. Я удивлен, что вы пришли одна, без вашего мужа. Ему нездоровится после длительного путешествия?       Сибилла живо соглашается с этим предположением, решив, что визирю не стоит знать о том, что рядом с ней нет мужчины.       — В пустыне дуют ужасные ветра, — произносит она тихо. — Мой муж весь горит, полагаю, от жгучего солнца и жажды: у нас не хватило воды, и он благородно отдал ее остатки мне. Но скоро он встанет на ноги, не сомневайтесь.       — Тогда я не вполне понимаю цель вашего визита, — продолжает улыбаться визирь, маленькие губы его жирно блестят. — Женщина идет позади мужчины, следовательно, не принимает участия в его делах, подождите, пока вашему мужу станет лучше.       Сибилла обеспокоенно качает головой:       — Нет, нет, я должна предстать перед султаном немедленно. Вопрос очень важный, господин, мой муж отправил меня во дворец как только смог разговаривать. Поверьте, я бы не посмела тревожить султана по пустякам.       Визирь облизывает губы и хитрым, возбужденным голосом отвечает:       — Я попрошу маленькую плату за вашу настойчивость, миссис Эйвери. Сядьте поближе, прошу вас.       Сибилла с отвращением выдерживает прикосновение его толстенькой ладони, нырнувшей под корсаж платья. Стиснув зубы, она выдавливает слабую улыбку, стараясь не замечать, что другая, свободная рука визиря ловко прячется в его кафтане и принимается за сосредоточенные движения. Унижение длится несколько минут, за которые Сибилла мысленно проклинает мужскую похоть и размышляет, что бы стало с миром, если бы им правили исключительно евнухи.       Наконец, крупно вздрогнув и блаженно обмякнув, визирь оставляет грудь Сибиллы в покое и, выпрямившись и обтерев руку платком, неуклюжим шагом проходит к небольшой дверце в дальней стене залы. Отперев ее своим огромным ключом, висящим на шее, он безмолвным жестом приглашает Сибиллу пройти в соседнюю комнату, которая оказывается приемной султана.       Мехмед погружен в чтение длинного свитка, испещренного арабской вязью. Одет он роскошно, в синий бархатный кафтан с расшитым золотом кушаком, а на ногах поблескивают украшенные камнями длинноносые туфли. Чтобы привлечь внимание, Сибилле приходится тихо кашлянуть и тут же почтительно склониться перед султаном.       — А, миссис Эйвери, — тот откладывает свиток и настороженно хмурится. — Вы пришли одна? Где ваш муж? Где остальные члены моей экспедиции?       Сибилла вынимает из бархатной сумочки мешочек с драгоценностями и бережно подает султану.       — Здесь лишь часть сокровищ, повелитель. Мой муж пропал без вести, остальные члены экспедиции мертвы. Оставшиеся драгоценности находятся у одной кровожадной семьи, заманивающей и убивающей путников.       — Мертвы, мужчины мертвы, мои храбрые, закаленные в сражениях подданные, и не вернешь, — повторяет султан одновременно обеспокоенно и задумчиво, потом достает сокровища из мешочка и долго ими любуется. Потом, вспомнив о присутствии Сибиллы, добавляет: — А хрупкая женщина подносит мне обещанные сокровища. Я удивлен, миссис Эйвери, что вам удалось избежать печальной участи ваших спутников.       — Уверяю вас, повелитель, мне всего лишь повезло, удалось сбежать в суматохе восстания.       Султан сердито потирает переносицу. Перо на его великолепном тюрбане покачивается из стороны в сторону.       — Да, я уже осведомлен о коварстве мамлюков. Нам необходимо собрать силы и напомнить им, кто их настоящий господин, напомнить, что нельзя относиться надменно к великой империи Османов. Эти собаки получат свое наказание... Вы говорите, что вторая часть великих сокровищ империи — у убийц? Миссис Эйвери, вы сможете вспомнить, где они находятся и как их найти?       Султан щелкает пальцами и делает знак стоящему возле дверей стражнику. Тот, схватив с противоположного столика огромную карту, услужливо раскладывает ее на ковре перед Сибиллой.       Некоторое время она внимательно разглядывает названия и рисунок рельефа, потом уверенно указывает на крошечное поселение недалеко от городочка Медан. Именно от него они с бедным Юсуфом свернули вслед за проводником на дорогу к тому страшному дому людоедов.       — Здесь? — переспрашивает султан, и слуга тут же подает ему перо и чернила, чтобы обвести область. — Прекрасно, миссис Эйвери, я крайне благодарен вам за ценные сведения. Мысль, что драгоценности моих предков наконец-то обретут положенное им место, невероятно окрыляет меня после долгих лет бесплодных надежд.       Сибилла снова кланяется, затем негромко произносит:       — Повелитель, я хотела бы попросить разрешения покинуть Истамбул. Мой муж исчез, я не знаю, жив ли он, но у меня нет средств находиться в вашем чудесном городе дольше, чем несколько недель. Я бы хотела вернуться к моим родным и друзьям в Лондоне.       Султан недовольно разглядывает ее несколько долгих минут безмятежной тишины. Она нарушила покой его мужского мира, удивила своим появлением и уязвила неприятной новостью. Мехмед выглядит уставшим и слишком огорченным делами государства, и, очевидно, просьба Сибиллы звучит не в самый подходящий для него момент.       — Я не даю вам разрешения уезжать, миссис Эйвери. Вы останетесь настолько, насколько мне будет угодно, и более того, я приказываю вам не покидать дворец, — говорит он веско. Темные глаза его полны угрозы. — Я не терплю, когда европейцы наблюдают за моей жизнью, участвуют в ней, а после покидают мои земли и с удовольствием рассказывают обо мне и моих подданных всякие невообразимые небылицы! Довольно, я больше такой дерзости не потерплю.       Сибилла панически сглатывает, невольно сминая ткань платья похолодевшими пальцами. Неужели ей теперь не выбраться из этого прекрасного, но такого ядовитого Востока? Неужели она проведет здесь остаток своей жизни, и ее превратят в очередную безропотную наложницу?       Мехмед звонит в золотой колокольчик, и на пороге немедленно возникает один из слуг в серебристом кафтане.       — Уведите миссис Эйвери в наши комнаты для гостей, — коротко приказывает султан не взглянув на Сибиллу. — Принесите фрукты и угощения, все, что женщина пожелает — ни в чем не отказывайте. В сад одну не выпускайте, присматривайте за ней до моего следующего распоряжения. Пусть калфа выберет одну из девушек, которая станет прислуживать миссис Эйвери и составит ей компанию.       Покои для гостей выглядят просторно: две светлые комнаты, выходящие в розовый сад, разделенные лишь изящной полукруглой аркой. Низкие диванчики, обитые зеленым бархатом, стоят вдоль окна, огромная кушетка с полупрозрачным тюлем балдахина обещает приятный и сладкий сон.       Некоторое время Сибилла сидит одна, перебирая в голове возможности выбраться из золотой клетки султана. Она спаслась из горящего Багдада, не погибла в пустыне, смогла убежать от страшных людоедов, так неужели у нее не получится незаметно исчезнуть из дворца? Если бы только лежала в корсаже чертова палочка!       Дверь покоев отворяется, и внутрь проскальзывает стройная девушка в светлом кафтане и белых шароварах, чернобровая, круглолицая, очень хорошенькая. Она кланяется Сибилле и всем видом показывает, что готова исполнять любую прихоть.       Сибилла слегка хмурится, не улыбнувшись.       — Вы говорите по-английски? — спрашивает она обреченно, зная ответ наперед.       Девушка качает головой, прижимает ладони к груди в извиняющемся жесте, садится возле нее на диванчик и нелепо скрещивает ноги.       Сибилла бросает на нее быстрый взгляд из-под ресниц и вздыхает.       А что, если попросить девушку принести травы? Растолочь мелиссу, хмель с пустырником и сварить из них отвар да уловкой напоить стражника и девушку, она непременно уснет, и после тихонечко выбраться в сад. Но для этого придется каким-то образом объяснить ей, что за травы она хочет получить, а объяснить словами невозможно.       День сменяется днем, часы тянутся невероятно долго, томительно, в сад с розовыми кустами ее отпускают лишь раз в день в сопровождении молчаливого янычара и девушки-служанки, книги, принесенные калфой, написаны на арабском, а потому остается только рассматривать картинки на белоснежных страницах. На исходе недели ее скучной и затворнической жизни во дворце Сибилла с удивлением слышит неуклюжие шаги за дверью, уже собираясь отправиться в постель. Девушка — ее зовут Джамиля — увлеченно вышивает сложный узор на полотне, но, прислушавшись, вскакивает на ноги и торопливо впускает в покои нежданного посетителя.       Масляные губы визиря растягиваются в похотливую улыбку. Склонившись к протянутой ладони Сибиллы, он целует ее жадно и страстно, вызывая у нее мурашки отвращения.       — Я долго говорил с нашим повелителем, — произносит он, деловито присаживаясь на диванчик. Толстые пальцы его усеяны золотыми перстнями с драгоценными камнями. — Трижды, чтобы вы знали, трижды говорил с повелителем, выведал вашу тайну и убедил его в благом намерении моей просьбы уже после того, как узнал о вашем печальном положении вдовы.       — Мой муж пропал без вести, — сквозь зубы цедит Сибилла, прекрасно понимая, к чему он сейчас сведет весь якобы деликатный разговор. — Я не вдова и таковой себя не признаю. Слишком мало времени прошло, чтобы хоронить моего мужа без всяких доказательств.       Визирь сладко причмокивает и поправляет сползающий на лоб голубой тюрбан.       — Миссис Эйвери, я понимаю ваши чувства, но вам одной никак нельзя, погубите вы себя, оставаясь в одиночестве. Женщина при мужчине должна находиться, тогда ей спокойно живется, вольготно и без трудностей. Нет, нет, мы с повелителем приняли нелегкое решение, что я возьму вас в свой гарем, мы с вами чудесно ладим, и если помните одну лунную ночь в розовом саду...       — У меня отвратительная память, господин визирь. Кроме того, я британская подданная, держать меня против моей воли вы не имеете права.       Визирь невозмутимо усмехается, удобнее устраиваясь на диванчике.       — Чарующая миссис Эйвери, в Османской империи действуют особые законы. Мы не боимся ваших королей, не оглядываемся с испугом на их господство. Мы здесь делаем то, что хотим, и никто и слова нам не скажет, поскольку мощь наших кораблей и наших воинов известна всему миру. И боюсь, о вас все давно позабыли на вашей туманной родине.       Сибилла не снисходит до ответа. Визирь еще долго пыжится, надувшись, как пьяный воробей, философствует о величии османов и их обширных владениях, и о том, что только лишь милосердие султана не позволяет ему выдвинуться военным походом на земли неверных.       — Завтра утром вы отправитесь в мой гарем, очаровательная госпожа, как только я обустрою ваши комнаты, — сообщает визирь, наконец перестав распеваться соловьем о своей родине. — Вы обретете новое имя, новую веру, и вся ваша прошлая жизнь, полная тревог, останется позади. Я сделаю вас своей единственной фавориткой, и вы родите мне несколько прекрасных пухленьких наследников. Спите же безмятежно, прощайтесь с вашим прошлым.       Сибилла ложится в постель и морщится от омерзения, представляя, как из ее чрева выползают толстые щекастые младенцы со сжатыми кулачками. В них зажаты золотые монеты и драгоценные камни, а на головках красуются забавные тюрбанчики. Ворочаясь под тонким покрывалом, Сибилла слышит, как Джамиля в соседней комнате шуршит шароварами, убирая остатки еды и приготавливая себе циновку для сна. Из приоткрытого окна доносится пение ночной птицы и густой аромат розового сада.       И Сибилла все еще мысленно видит перед собой довольное и торжествующее выражение на миловидном лице служанки, застывшее после ухода визиря. Чужестранка из заморских стран для нее — непонятная, незнакомая опасность и тревога, едва уловимый запах свободы, ядовитый для ее жизни. И тревога эта вызывает в ней лишь желание уничтожить чужеродное, сравнять его с землей, превратить в знакомое. Как редко человек стремится принять и изучить то, с чем раньше не соприкасался, что кажется ему неправильным и неестественным, и как часто он резко и категорично отвергает все новое и неизведанное, уверенный, что лишь его способ жизни имеет право на существование.       Детская ладошка ложится на ее губы и вырывает из неглубокого и беспокойного сна, полного гаремных красавиц и плачущих во весь голос младенцев.       Фирузе, чья голова и рот до самого носа закутаны в шелковый платок, улыбается ей одними карими глазами хитро и жизнерадостно и, убрав ладонь, кивком просит следовать за ней.       Они вылезают в сад через окно, миновав посапывающую на циновке Джамилю. Та давно потеряла бдительность, удостоверившись, что Сибилла не станет предпринимать попыток бегства. Какое наивное создание, думает Сибилла, едва поспевая за быстрыми ножками Фирузе, и в душе ее отчего-то поднимается гнев и бешенство по отношению к султану, и к визирю, и к гарему, и ко всему проклятому Востоку, который пытается перемолоть любого в своей блестящей кофемолке так, чтобы тот стал законопослушным подданным османов. Прочь, скорее прочь отсюда, из этой душной разноцветной клетки в родной, серый, туманный, бесконечно сырой Лондон, где по крыше стучит дождь, а в камине так ярко горит огонь.       Фирузе, остановившись возле живой изумрудной изгороди, несколько секунд мечется из стороны в сторону, потом, беззвучно хлопнув в ладони, отыскивает лаз и, потянув за собой Сибиллу, оказывается вместе с ней по ту сторону султанского сада. Терпкий аромат роз насыщает ночной воздух и превращает его в удушливый.       — Сюда, сюда, — шепчет она лихорадочно и радостно, увлекая Сибиллу в лабиринт маленьких и узких улочек. — Нас ждут, госпожа, нас очень ждут.       Наконец они видят внизу холмистой улицы повозку, запряженную двумя лошадьми, в одной из которых Сибилла узнает Кель. На козлах сидит добродушный старик Али и приветственно машет ей ладонью, рядом с ним мирно дремлет старуха Берибе.       — Мы отвезем вас к причалу, госпожа, я взяла все деньги из дома, — тараторит Фирузе взволнованно, захлебываясь в словах. Щеки ее горят от пережитого приключения, в карих глазах отражаются далекие звезды. — Берибе поедет жить к дядюшке Али, чтобы не настигла ее кара султана, да и идти ей больше некуда. А я с вами хочу остаться, если вы меня возьмете на корабль.       Сибилла обнимает девочку и горячо целует ее в лоб.       — Я заберу тебя с собой, моя звездочка, я дам тебе все, что смогу, — произносит она уверенно, и Фирузе счастливо жмурится. — Дядюшка Али, помоги нам забраться в повозку, а после гони как можно скорее. Я знаю, что корабли уходят на рассвете, и у нас есть достаточно времени, чтобы успеть. И храни вас Бог за вашу доброту.       Капитан венецианского корабля, внимательно выслушав Сибиллу, охотно принимает ее с Фирузе на борт всего лишь за три блестящих золотых — и сам проводит в уютную каюту.       — Христиане обязаны помогать христианам, это наш духовный долг, — произносит он веско и, приподняв шляпу, вежливо кланяется. — Мои ребята знают хорошие манеры, вас никто не тронет, мадам, а в Венеции я лично посажу вас на английский корабль. Располагайтесь, мы отплываем через полчаса.       Южный ветер напористо наполняет паруса, и вскоре просыпающийся Истамбул, окутанный золотистой дымкой рассвета, наконец исчезает за линией горизонта.       

      Вероника

      Всю ночь после ареста брата Вероника проводит в библиотеке возле камина, не слушая уговоров Анны прилечь и хоть немного отдохнуть.       — Подай, пожалуйста, травяной чай и гренки, — просит она тихо, оторвавшись от своих мыслей, и поднимает глаза на горничную.       — Так ночь на дворе, голубушка моя, — увещевает ее обеспокоенная Анна. — Внизу все спят, повар только через два часа встанет... Хотите, я кухарку разбужу?       — Нет, нет, — поспешно отзывается Вероника. — Не стоит ради меня человека раньше времени поднимать. Я и сама ужасно измучилась уже, Анна, все мысли кружатся в голове, не разогнать, знаю, что лягу, но не усну ни за что, а одной в спальне в темноте только хуже станет.       — А я с вами лягу, на кушетке за ширмой, — тут же предлагает Анна. — И свечу оставим, не темно, но и свет особенно не помешает. Пойдемте, голубушка, надо отдохнуть. Уж все и так на ваших плечах держится, а если милорд не скоро вернется, вам силы понадобятся, много сил.       Вероника покорно позволяет Анне помочь ей переодеться в ночную сорочку и уложить себя в постель. Сильвер укладывается в углу на своей мягкой подстилке, старинные напольные часы шестнадцатого века равнодушно показывают три часа ночи, и спальня, и голубой будуар погружаются в сонливую тишину.       Вероника позволяет себе беззвучно поплакать, чтобы не разбудить уставшую горничную, а потом обещает себе, что утром будет держаться так, будто и не было этой ночи с ее беспомощностью и тоской.       Утро не приносит облегчения, день проходит в неизвестности, и к вечеру Кастор ожидаемо не возвращается.       И когда сова приносит свежий, утренний выпуск "Ежедневного пророка", Веронике становится дурно от изображения брата. Упав в кресло в библиотеке в полуобморочном состоянии, она долго не отводит взгляд от карикатурно нарисованного лица брата в окне Тауэра.       Облик господина Роули призраком встает перед ее внутренним взором, и от ужаса сердце сжимается как сдавленная железным кулаком птичка. Самое страшное, что никто не поможет, только отвернется от нее. Пройдет день, два, неделя — и все аристократические семьи Лондона перестанут приглашать ее на приемы.       Первым ее навещает лорд Кавендиш. Раскрасневшийся, он в бессилии мечется по библиотеке, воздевая руки к потолку, и сбивчиво объясняет, что тщетно пытался выпросить хоть одну аудиенцию у его величества.       — Прошу вас, успокойтесь, сэр, — увещевает Вероника, глядя на него с сочувствием. — Я благодарю вас за попытку посодействовать нашей беде, но уверяю вас, не пытайтесь прорваться к его величеству против его воли, вы пострадаете как и Кастор, а я не могу представить, что вас заточат в Тауэр вместе с ним.       Генри останавливается посреди комнаты, тяжело дыша.       — Люди умирают... Люди умирали на моих глазах, мисс Блэк, от ран и лишений, от червей, копошащихся внутри них, от голода и болезней... И я... Я всеми силами пытаюсь противостоять такому кошмару! Такой несправедливости! Да, я пытаюсь создать законы, согласно которым солдата начнут уважать не хуже офицера. И что я вижу? Вашего брата, человека, который делает ради своей страны так много, отдает всего себя, запирают в тюрьме по доносу какого-то лживого мерзавца. Вот что, я вызову его на дуэль. На шпагах, на палочках — все равно.       Вероника прижимает ладони к груди.       — Сэр, умоляю, не делайте опрометчивых поступков. Он убьет вас, господин Роули уничтожит любого, кто встанет на пути его мести.       — Предлагаете мне сидеть сложа руки и смотреть, как медленно убивают вашего брата?       Вероника опускает голову.       — Вы ничего не можете сделать, сэр. Своей горячностью вы только загоните себя в соседнюю камеру. Останьтесь в стороне, так вы окажетесь более полезны. Мои племянники и племянница нуждаются в заботе, если бы я могла рассчитывать на вашу доброту...       Лорд Кавендиш тут же легко соглашается:       — Безусловно! Одно ваше слово — и я заберу малышей под свое крыло, отправлю их к своему брату Александру. Они с женой давно покинули Лондон, перебрались в Уэльс, подальше от суеты, там их никто не тронет, уверяю вас.       Вероника благодарит лорда Кавендиша за предложение и, проводив его до дверей, уже спустя час впускает в дом барристера, пожилого мистера Смитсона.       — Хитро вы придумали с защитными чарами, мисс Блэк, и вполне вовремя, — Смитсон сдержанно кашляет, видимо, пытаясь подобрать слова, чтобы смягчить неприятные новости. — Мне удалось раздобыть некоторые сведения о положении дел вашего брата, его светлости. К сожалению, обрадовать вас или даже обнадежить я не в силах. Ваш брат обвиняется в государственной измене и краже из государственной казны. Слава богу, я могу выступать в его защиту, поскольку после недавнего судебного акта изменникам разрешили обращаться за помощью... Но дело проигрышное.       Глаза Вероники наполняются страхом.       — Проигрышное, сэр?       — Обвинитель — господин Роули — не только убедителен в своих аргументах, но и является приближенным лицом его величества. Король крайне раздражен случившимся и никого иного к себе не подпускает, включая его высочество принца Уильяма. А его высочество наследник в скором времени будет возвращен во дворец, поскольку господин Снейп не присматривает за ним лично. Все, на что мы способны рассчитывать в данный момент, это сохранение жизни вашему брату при условии милости его величества. Государственная измена карается смертью — и лишением всех титулов и имущества. Словом, у вас отберут все, что принадлежит вашей семье — теперь за исключением этого особняка.       Вероника взволнованно произносит:       — Но... Но если у нас отберут все, то как я смогу расплатиться с вами, господин Смитсон?       — О, об этом не переживайте, мисс Блэк. Для меня дело вашего брата чрезвычайно ценно своим опытом... Я возьмусь за него бесплатно, и если все сложится в нашу пользу, вы сможете отблагодарить меня на ваше усмотрение.       Вероника просит подать ужин в гостиную и зажечь большой канделябр, чтобы наполнить комнату светом. Наблюдая за тем, как лакей расставляет блюда на столе, она чувствует неожиданный прилив аппетита.       — Спасибо, Джон, — произносит она негромко, когда лакей заканчивает с сервировкой. — Я хочу поинтересоваться: вы останетесь у меня на службе?       — Разумеется, мэм, — лакей склоняется в вежливом поклоне. — Ваш брат когда-то помог моей тетушке в трудное время, я у него в долгу. С корабля бегут только крысы, а я не крыса, мэм. И поверьте, остальные разделяют мои чувства.       Вероника благодарит его за поддержку и отпускает вниз, где прочие слуги тоже скоро сядут за стол. Потом, взяв приборы, вонзает вилку в нежную телятину, которую повар готовит совершенно изумительно.       В голове ее проступают и разрастаются, раскрываются мысли, как бутоны цветов. Выйдет Кастор на свободу живым или нет, она ни за что не опустит руки и не даст никому стереть фамилию Блэков из истории.       Мерзавец Роули задумал бесчестную игру, что же, тогда и она сама не станет безропотно ждать, пока у нее отнимут принадлежащее ей по праву. Завтра же на рассвете она отправится во второй особняк в Лондоне и тот, что находится в Йорке, поскольку старинный дом в тюдоровском стиле и так скрыт от маггловских глаз.       Если понадобятся деньги, она заложит драгоценности, свои и материнские. Кроме того, брат Айрис, Руфус, хоть и не состоит с ними в хороших отношениях, недолюбливая Кастора по личным причинам, но сестру в беде не оставит.       Следующие два дня Вероника спешно осматривает и забирает из двух особняков все самое ценное: картины, фарфор, серебро, статуэтки и каминные часы. Анна, помогая ей с вещами, несколько раз повторяет, что безмерно гордится ее решимостью и хладнокровностью.       — Я вас оранжерейным цветком помню, барышня, — произносит Анна ласково, когда они обе с приятной усталостью садятся обедать в столовой. — А нынче вы показали истинный семейный характер. Вот в самом деле, роза — она всегда выпустит шипы, если понадобится, хоть розой назови ее, хоть нет. Хвала небесам, миссис Снейп такую затею с домом придумала, мы как у Христа за пазухой.       Вероника рассеянно кивает, надеясь, что господин Роули хорошенько разозлится, поняв, что полностью уничтожить всю семью у него уже не выйдет.       — Сходи за детьми, Анна, — просит она, поднимая взгляд от засахаренных фруктов. — Уже полчаса, как мы ждем их к обеду.       Майя и Эридан, конечно, несколько раз дотошно спрашивали, где отец, и Веронике ничего не оставалось, как выдумать историю о загадочном деле о вампирах в далекой Франции. И дети, поверив в нее со всей чистотой своих сердец, ожидают возвращение героя.       ...Лежа без сна на рассвете, Вероника вспоминает слова горничной об оранжерейном цветке. Удивительно! Тогда она в самом деле была так нежна, мягка и доверчива, жизнь виделась ей в пастельных тонах, теперь же она знает, что такое презрение к тем, кто пытается отнять любовь и опорочить честь.       Лорд Мракс присылает ей очередное письмо с просьбой встречи, но Вероника оставляет его без ответа, сердито бросив в камин. Она слишком взволнована происходящим, чтобы совладать с собой при разговоре с этим опасным и могущественным существом.       Однако лорд Мракс находит ее сам во время ее визита в роскошный магазин тканей на Бромптон-роуд. Вероника заглядывает туда, чтобы присмотреть черный муслин для летнего платья: она собирается держать траур обязательные полгода и не отступать от общественных правил. Возле отдела с перчатками она случайно замечает леди Саффолк: та, замерев на месте, смеривает Веронику пристальным взглядом и поворачивается к ней спиной. Тот же жест повторяет ее компаньонка, пожилая миссис Томпсон: не имея собственных денег, она живет за счет благодушия своей покровительницы и во всем повторяет за ней.       Вероника оскорбленно закусывает губу. Расположенность к ней светского общества и раньше была не слишком высока, поскольку молодые люди оказывали ей излишне много внимания, но она все же сохранялась в рамках вежливых приличий.       Лицемеры!       Всюду — лицемеры.       — О, я вас нашел, хвала древним мертвым богам, — бархатный голос лорда Мракса застает Веронику в отделе муслина. Он одет в дорогой бордовый камзол с серебряными пуговицами, волосы привычно перевязаны лентой. — Я пытался отыскать вас с помощью заклинания, но оно молчало как глубоководная рыба. Признаться, сперва меня это просто вывело из себя. Вы, вы, женщина, посмели не отзываться на мой призыв, вы заставили меня ждать и думать о вас, в то время как меня занимают куда более важные дела, да, невозможно важные. Но потом я позволил себе принять некоторую связь между нами... Где же вы прятались, мисс Блэк?       Вероника чуть приподнимает брови, гордо склонив голову набок и замечает, что Мракс выглядит несколько менее уверенным в себе.       — Нигде, сэр. Я находилась у себя дома.       — Гм! — лорд Мракс озадаченно молчит несколько секунд. — Вы скрыли дом защитными чарами?       — Я не обязана отчитываться вам в своих действиях, сэр.       Лорд Мракс наблюдает, как она снимает перчатку и касается пальчиками тонкой ткани, перебирает ее, касается другой, третьей. Лицо его вдруг странно искажается, будто ее движения причиняют ему невыносимую боль.       — Двенадцать ярдов, пожалуйста, — произносит Вероника, определившись с видом муслина. — Упакуйте и отложите, моя горничная заберет покупку через несколько минут, когда закончит выбирать шали.       — Мисс Блэк, — лорд Мракс понижает голос и склоняется к ее лицу. Леди Саффолк заинтересованно смотрит на них из соседнего отдела. — Прошу вас, уделите мне полчаса, не больше. Здесь недалеко прячется чайная, которую держат китайцы, я частенько заходил туда в детстве, чтобы остаться наедине со своими мыслями. Там нас никто не потревожит.       Вероника, поколебавшись, соглашается. Аккуратно накинув широкий капюшон плаща поверх шляпки, она молчаливым жестом просит указать ей дорогу. Они неспешно идут по солнечной стороне улицы не глядя друг на друга, Вероника — чуть опустив голову, лорд Мракс — задумчиво опираясь на свою трость с желтоватого цвета набалдашником.       В китайской чайной лавке царит полумрак и приятно пахнет сушеными травами. Низенький седой китаец в национальном наряде почтительно проводит их в дальнюю комнату, скрытую от любопытных глаз.       — Прошу вас, располагайтесь, — произносит он с сильным акцентом. — Какой чай вам подать, дорогие гости?       Лорд Мракс ставит трость в уголок.       — Зеленый, высший сорт. И не забудь о молоке.       Вероника неспешно развязывает ленты шляпки и, сняв ее, аккуратно откладывает в сторону.       Лорд Мракс, скользнув взглядом по ее простой прическе, произносит:       — Я думал о вашей палочке, мисс Блэк, и о том, что ожоги от попытки проникнуть в ваш разум с помощью легилименции не сводятся ни одним заклинанием и по-прежнему весьма болезненны. Вы — загадка, и я отчаянно пытаюсь вас разгадать.       Вероника бесстрастно поводит плечом.       — И вы, разумеется, совсем не читаете газеты, сэр. Безусловно, вы же выше таких повседневных мелочей.       — Газеты? Помилуйте, какая пошлость. Что можно прочесть в газетах?       — Новости об аресте моего брата, — Вероника бесстрашно смотрит в его глаза. — Признайтесь, то, что происходит с Кастором, ведь и ваших рук дело? Господин Роули не стал бы предпринимать таких действий без ваших указаний.       Лорд Мракс воззряется на нее с любопытством, смешанным с явным раздражением.       — Роули? Этот белоголовый червяк из больницы святого Мунго? Он выполняет лишь одно важное поручение: следить за Выручай-комнатой и вовремя впускать или выпускать моих целителей. Впрочем, эксперименты относительно изменений прошлых событий я решил приостановить. Видите ли, мне надоело бороться с упорными агентами времени, и потом, если есть шанс исправить настоящее и преобразить его, создав правильный фундамент для будущего, деяния прошлого уже не будут иметь особенный вес. Я потратил слишком много дней на игры с прошлым, с попыткой вторить великим личностям, и я многому у них научился, но настал момент действовать иными, более решительными способами.       Вероника касается маленькой вазочки на столе, расписанной голубыми узорами.       — Лорд Мракс, я пришла сюда не за тем, чтобы слушать ваше самовосхваление. Простите за дерзость, но мой брат заточен в тюрьме, и я вовсе не в том настроении, чтобы рассуждать о судьбах мира, когда рушится моя собственная.       — О, я совсем забываю о привязанностях, — спохватывается он немедленно. — Люди придают огромное значение родственным связям. Братья, сестры, отцы, матери — вся эта неестественная история о вынужденной преданности своей крови... Меня, однако, интересует поведение червяка Роули. Он посмел сделать такой весомый шаг зная, что он повлечет за собой значительные последствия. И вы не обратились за помощью ко мне?       Вероника слегка поджимает губы.       — Вы мой враг.       — Мисс Блэк, я не устаю повторять вам, что все, чего я хочу, это превратить родную страну в великую державу, превратить жизнь людей в удобство, я охвачен мыслями и процессами, я создаю магических младенцев, чтобы в мире появилось гораздо больше магов, я создал общество, целью которого является достижение всеобщего равенства. Разве я могу быть вашим врагом?       — Вы враг человечества, стало быть, и мой.       Лорд Мракс жеманно качает головой.       — Невероятное упрямство, мисс Блэк. Я раскрываю перед вами тайны, а вы продолжаете не доверять мне. Вы обещали помочь мне убедить Филиппа в том, что его магия способна исцелить мир, не забудьте. Хорошо, хорошо, прекратите смотреть на меня вашим осуждающим взглядом. Вы не обратились за помощью ко мне, потому что решили, что я потребую нечто взамен?       — В том числе, сэр.       — Мисс Блэк, вы видите во мне образцового злодея из детских сказок. Говорю вам, я поражен вами настолько, что готов на любой поступок, лишь бы вы поняли: мои намерения чисты, — лорд Мракс бросает косой взгляд на неторопливого китайца, принесшего чайный набор. — Я сейчас же отправлюсь к проклятому Роули... О, нет, есть идея приятнее...       Губы его изгибаются в зловещей улыбке. Лорд Мракс щелкает двумя пальцами, и перед ними в воздухе проступают туманные очертания фигуры господина Роули. И так же медленно растворяются, не оставляя и следа.       Лорд Мракс в бешенстве ударяет кулаком по столу. Вероника никогда прежде не видела его истинного гнева.       — Что за дьявольщина? — Он почти задыхается от оскорбления. Потом, несколько раз тихо выдохнув, находит в себе силы успокоиться, но глаза его буквально наполняются красноватыми отблесками. — Выпьем же изумительный чай, мисс Блэк, а после заглянем в больницу святого Мунго. Я вижу, один из моих верных сторонников решил, что он достаточно умен и храбр, чтобы мне противостоять. Мне бы хотелось его разочаровать.

Гермиона

      Потолок следовало бы заново побелить, думает Гермиона отрешенно, неохотно открыв глаза очередным весенним утром. Солнечный зайчик медленно ползет по стене, дерзко просочившись сквозь небольшую пропасть между двумя зеленоватыми шторами.       Лео велел ей больше лежать и отдыхать, но отдых всегда остается неизведанной областью для Гермионы, совершенно ненужной частью жизни, зря потраченными минутами.       Ее деятельная натура изнывает от необходимости покоя и излишнего сна, и Гермиона досадливо вздыхает, думая о том, что Констанции ее положение ничуть не мешает возиться с домашними делами, садом и бегать на рынок за свежими фруктами и мясом. А ведь Констанция сейчас на седьмом месяце и чувствует себя превосходно.       Гермиона натягивает одеяло до носа.       Почему именно она должна страдать во время беременности? Почему именно ее некие высшие силы пытаются остановить и замедлить?       Слава Мерлину, привезенные лекарства Лео помогают ей чувствовать себя сносно, но надолго дом она все же не покидает, хотя старается проводить как можно больше дневных часов в саду и недолго помогает Гарри и Альбусу с работой в аптеке.       Прогулки полезны для здоровья обоих, говорит Лео строго, и Гермиона не спорит, благодарно слушая и выполняя все его наставления. Она принимает таблетки и невкусную настойку из трав, ложится рано спать и отказывается от любимого кофе и некоторых сладостей ради ребенка.       Кроме крошечной жизни внутри, кроме этого беззвучного для нее сердцебиения ничто не радует ее в отсутствии Северуса. Его противоречивая натура, его колючесть, его скрытая под непроницаемой маской нежность, которая так нравится ей, потому что принадлежит ей одной. Да, ей одной. Другие мужчины умеют показывать свои чувства при посторонних, как, допустим, Кастор или Гилберт до той страшной войны: они смотрят на своих женщин с обожанием, они прикасаются будто невзначай и наслаждаются прикосновением. Северус же всегда ведет себя так, будто они едва знакомы. Ничего кроме легкой усмешки в его лице не выдаст истинных чувств и желаний, но они обрушатся на нее, стоит им остаться наедине.       — Миссис, вы проснулись? — Констанция тихонечко стучится в дверь. — Миссис? Восемь утра, мистер Поттер с сыном уже встали. Завтрак на столе, все стынет.       Гермиона не отвечает, взбивая подушку, и апатично переворачивается на другой бок.       И все-таки Мэри сейчас гораздо сложнее, чем ей. Лечение Гилберта и избавление его от опиумной зависимости идет со всеми сопутствующими трудностями: яростью больного, его требованиями опиума, истериками и слезами, и даже попыткой нападения на лакея. На прошлой неделе Гилберт разбил всю посуду, в которой ему подали обед. Но Лео не собирается опускать руки, твердя, что шанс хоть по-прежнему невысокий, но все еще имеется, поскольку рассудок Гилберта не помутился безвозвратно, а значит, нужно лишь перетерпеть жажду получения наркотика, заменив его травяным сбором, рецепт которого они создали вчетвером. К концу третьей недели потребность в опиуме начнет снижаться, и вот тогда важно начать работу с психическим состоянием Гилберта: Лео обещал провести несколько бесед, которые помнит из курса медицинской психологии. Мэри тут же хватается за идею, она слепо верит своему новому другу, который пытается всеми силами облегчить ее жизнь.       — Миссис! — требовательный голос Констанции вырывает ее из дремоты. — Вставайте, уж неприлично так долго лежать, господин Поттер беспокоится.       Гермиона с обреченным вздохом откидывает одеяло, неохотно окунается в прохладу майского утра и окидывает мельком свою фигуру в овальном зеркале. Констанция, конечно, старается поддержать ее настроение, но можно ведь оставить ее в покое хотя бы утром!       Ночная сорочка все еще свободно скрывает ее слабо округлившийся живот. Волосы — те вьются и пушатся сильнее прежнего, и времени теперь уходит гораздо больше, чтобы уложить их даже в простую прическу.       — Ешьте позубатей, миссис, — Констанция ставит перед ней тарелку теплой овсяной каши. — Третий раз уж подогревать грешно, в самом деле.       Гермиона молча принимается за еду и скоро отодвигает в сторону пустую тарелку, затем наливает себе чашечку мятного чая.       — Сладкое подать? — лицо Констанции показывается из кухни. — У меня есть остатки вчерашнего пирога. Или вас подташнивает?       — Не подташнивает. Я просто вполне сыта, благодарю тебя, — отзывается Гермиона негромко. — Выпью еще одну чашку чая — и достаточно... О, почтовая сова! Наконец-то, хоть небольшое развлечение.       Однако утренний выпуск "Пророка" вопреки приятным ожиданиям приводит ее в крайне тревожное состояние. На первой же странице красуется несчастное лицо Кастора, выглядывающее из Лондонского Тауэра, и Гермиона, прочитав о том, что "правая рука его величества короля Георга и глава отдела мракоборцев предварительно уличен в воровстве и предательстве", неосторожно задевает чайное блюдечко локтем.       На звук рассыпающихся осколков прибегают и Альбус, и Констанция, а Гарри, плывя по воздуху в своем инвалидном кресле, вопросительно приподнимает брови.       — Кастора арестовали, — мрачным тоном произносит Гермиона, протягивая ему газету. — Наше положение перестает быть спокойным и надежным. Если до сегодняшнего утра Кастор оправдал бы нас легко и беззаботно, вытащил бы из любой ситуации, то теперь наше знакомство с ним лишь означает, что мы тоже можем попасть под удар. Если, конечно же, тому, кто подставил его, выгодно увидеть и наше падение.       Гарри внимательно прочитывает статью и сжимает губы.       — Это писала Скитер, без всяких сомнений.       Гермиона хмурится.       — Мне тоже так показалось. Удивительно, ведь Скитер — на нашей стороне, она хорошая подруга мадам Лестрейндж.       Гарри сворачивает газету и бросает на стол.       — Скитер ни на чьей стороне, Гермиона, она выбирает безопасность. Мадам Лестрейндж исчезла из ее жизни, уехала в колонии, а следовательно, Скитер перестала быть ее протеже. То, что она при этом превратилась во владелицу "Обскура", ничего не говорит, потому что "Обскур" без защиты мадам Лестрейндж или иного покровителя не имеет веса в обществе и будет печатать тот материал, который угоден важным людям.       — Прекрасно понимаю, о чем ты говоришь, — Гермиона переводит взгляд на нарисованное лицо Кастора, слабо движущееся под газетным заголовком. — И все-таки я питала надежду, что она выбрала правильный путь после того, как оказалась на волосок от попадания в Азкабан. А Малфои?       — Малфои будут спасать свою задницу, — коротко отрезает Гарри, взъерошив волосы. — Идти к ним за помощью бессмысленно. Кроме того, я бы и сам попросил их не вмешиваться в дело Блэка. Ты правильно сказала о нашей безопасности, Гермиона. Малфои не станут открыто поддерживать нас в критической ситуации, но и не бросят на произвол судьбы, во всяком случае, Люциус в отличие от Скитер, приобрел немного совести. Малфои должны держаться в стороне от всех судебных заседаний, тогда они останутся силой, которая выстрелит в нужный момент. Некоторое время придется рассчитывать на самих себя, поскольку Розье сейчас не в том состоянии, чтобы защищать кого бы то ни было. Но мы не первый раз оказываемся в сложной ситуации.       Гермиона согласно кивает и потирает переносицу.       — Айрис не стоит об этом знать, и надеюсь, слухи долетят до Баден-Бадена уже после ее родов, Лео как раз выезжает завтра в путешествие, чтобы проследить за процессом. Бедняжка Вероника осталась совершенно одна, я даже не могу представить, что она сейчас чувствует... Филипп далеко, брат арестован, мама умерла месяц назад... И я постоянно неважно себя чувствую, чтобы оказывать ей нужную поддержку.       Гарри смотрит на нее с сочувствием.       — Ты сейчас в первую очередь должна заботиться о ребенке. Лео уехал надолго, в его отсутствие всякое может случиться, поэтому чем меньше ты себя терзаешь, тем всем спокойнее.       Звонок колокольчика в аптечную дверь заставляет его вернуться в соседнее помещение и обслужить приковылявшую миссис Вейзи. Гермиона, прислонившись к дверному проему, рассеянно наблюдает за процессом покупки.       — Ваши капли снова действуют как прежде, — произносит старушка высокопарно. — Я уже и не надеялась, что без господина Снейпа его помощник создаст такое же лекарство, как раньше, но вчера я поняла, что приятно ошибалась.       Гермиона лихорадочно переглядывается с Гарри и поворачивается к миссис Вейзи:       — Вы уверены?       — Я принимаю чудесные капли почти восемь лет подряд, разумеется, я уверена, — с негодованием отвечает та и, забрав пузырек, удаляется из аптеки.       — Значит, Северусу удалось разобраться с магией зельеварения, — взволнованно произносит Гермиона, стискивая руки, и садится напротив него на старенький стул. — Но какой ценой? Вернется ли он? Что, если его заставят остаться в неизвестности в обмен на магию? О, Гарри, я, чувствую себя ужасно одинокой...       Гарри тянется вперед, мягко обнимает ее за плечи и грустно улыбается.       — Я тоже ужасно скучаю по Джинни. Так надолго мы никогда не расставались, даже когда наша троица ушла в бега. Помнишь те веселые времена?       Гермиона передергивает плечами.       — Помню, как меня раздражал Рон. Я была влюблена в него, но как же внутри меня все возмущалось, когда он начинал причитать, мол, нечего есть, холодно и впереди сплошная неизвестность. Будто мы уехали в воскресное путешествие с палатками, а не пытались выжить, спасаясь от преследования.       — Мне было легче всех, — губы Гарри вытягиваются в легкую ухмылку. — Я достаточно долго прожил в чулане под лестницей и вылезал по ночам, на цыпочках добираясь до кухни, чтобы поесть, потому что кормили меня скудно.       Гермиона прижимается щекой к его груди. Чувство безусловной дружеской любви успокаивает ее измученное сердце.       — Ты ее простил? Тетю Петунью?       Гарри долго молчит.       — Когда у меня появились дети, я начал ее презирать, хотя до того момента просто недолюбливал. Простить ее окончательно у меня так и не вышло, и боюсь, никогда не выйдет. Здесь, в восемнадцатом веке, люди чаще взывают к духовной составляющей жизни человека, здесь церковь играет большую роль, чем там, в будущем. И я остро понимаю, что христианское прощение в отношении тети Петуньи для меня невозможно. Есть вещи, которые можно забыть, но нельзя отпустить. Точно так же Снейп никогда не забудет унижение, причиненное ему моим отцом.       Гермиона принимает половинку таблетки и с помощью летучего пороха перемещается в Министерство, в свой личный кабинет, где стол из орехового дерева уже покрыт слабым слоем пыли. Некоторое время она машинально разбирает бумаги, сваленные стопкой на краю стола, не вчитываясь в текст, потом проводит ладонью по лицу. Здесь и дела, касающиеся прав магических существ, и бумаги о ходе благоустройства ее личной больницы. Они требуют времени и сосредоточенности, и если первого у нее предостаточно, то сил на внимательный разбор дел может и не хватить.       Диггори принимает ее у себя с извиняющейся улыбкой на лице. Нос у него запачкан чернилами.       — Миссис Снейп, я подозревал, что вы нанесете мне визит как только услышите новости о нашем друге господине Блэке. К сожалению, дело уже получило такую громкую огласку, что я не в силах ничего предпринять. Мне с трудом удалось отговорить разъяренного господина Леннокса взять Тауэр штурмом вместе с его двумя такими же сумасшедшими друзьями.       — Приятно слышать, что хотя бы господин Леннокс не собирался оставлять друга в беде, — Гермиона тяжело выдыхает и садится в предложенное ей кресло. — Сэр, но ведь что-то необходимо предпринять. Человека обвиняют в преступлениях, которые он не совершал. Уверена, все знакомые господина Блэка сейчас в неприятном удивлении. Заподозрить Кастора в воровстве и желании захватить власть невозможно, этот человек буквально отдает себя служению стране.       Диггори скрещивает кончики пальцев.       — Дорогая миссис Снейп, неужели вы считаете, что я этого не знаю? Преданность господина Блэка делу и королю безгранична. Однако его величество всегда был несколько мнителен, а с возрастом его мнительность значительно усиливается. В отсутствие вашего мужа и нужных лекарств он мучается от подагры и головных болей, а в это время ему нашептывают всякие небылицы, и, как видите, довольно успешно.       Гермиона обводит светлую комнату задумчивым взглядом. Многочисленные портреты собак и щенков на обитых белым шелком обоях тут же напоминают ей кабинет Амбридж с ее умилительными котятами.       — Увидеться с господином Блэком возможно?       — Боюсь, что на данный момент любые встречи под запретом. А меры предосторожности, принятые лично господином Блэком, не позволят вам проникнуть в Тауэр незамеченной. Кот попался в собственную мышеловку, обидно-с, но ничего не поделаешь.       — Но ведь сестру к нему пустят?       — Мисс Блэк не стоит навещать брата, то, что она увидит, возможно, нанесет ей тяжелый удар.       Гермиона встревоженно подается вперед, шурша зеленым атласом платья.       — Вы хотите сказать, что господина Блэка подвергнут пыткам?       Диггори нервно поглаживает седые пряди волос на висках.       — Преступники, убеждающие всех, что они ни в чем не виновны, обычно сталкиваются с проблемой вынужденного признания своей вины. А как ее признать, если невиновен? Только чтобы твое тело перестали терзать хитроумными приспособлениями. Впрочем, миссис Снейп, нам правильнее прекратить разговор, в вашем положении вы уязвимы не меньше юной мисс Блэк. Ваш муж оторвет мне голову, если узнает, что я вел с вами беседы о пытках.       Гермиона педантично разглаживает складку на платье.       — Следовательно, надежды нет?       — Подождем решения суда и обвинительного процесса, тянуться они могут долго, неделями — зависит от того, кого еще обвинитель захочет уличить в том, в чем ему выгодно. Но такие дела в любом случае не заканчиваются хорошо, миссис Снейп. Мы можем надеяться лишь на то, что господин Блэк сохранит жизнь, что касается прочего — денег и имущества — здесь, боюсь, все может выйти гораздо печальнее. Вам стоит навестить мисс Блэк, подумать, как ей помочь, если на особняки в самом деле наложат арест. Полагаю, это все же не случится немедленно, некоторое время все повиснет в воздухе.       Гермиона поднимается на ноги и пристально смотрит в лицо премьер-министра.       — Сэр, скажите открыто, в чем именно обвиняют господина Блэка? "Пророк" пишет сразу несколько предположений, которые из них правдивы?       — Государственная измена и кража денег из казны.       — Измена? — Гермиона приподнимает брови. — Какое-то сумасшествие. Измена! И кого господин Блэк собирается посадить на трон по мнению обвинения? Неужели его высочество принца Уильяма? Или, может быть, несовершеннолетнего принца Георга?       — Обоих. Я имею в виду, что он якобы играет двумя козырями одновременно, — Диггори беспомощно разводит руками. Видно, что он сильно потрясен случившимся, но старается сохранять спокойствие. — Его высочество Георга скорее всего заберут у леди Розье, поскольку никому из друзей господина Блэка теперь не станут доверять. Мы все в опасности, миссис Снейп.       Чтобы использовать меньше вредной для ребенка трансгрессии, Гермиона нанимает экипаж и добирается до особняка на площади Гриммо за недолгие полчаса.       В холле и гостиной свечи не зажжены, и лакей медленно проводит ее сквозь погруженные в полумрак помещения. Позолота на лепнине и люстрах слабо поблескивает в печальной тишине дома.       — Сюда, госпожа, пожалуйста, — дверь в библиотеку распахивается, и Гермиона на мгновение щурится от яркого света камина и двух горящих канделябров.       Вероника сидит в кресле с раскрытой книгой на коленях, но взгляд ее устремлен в сад за окном, где зелень кустов и клумб уже готова распуститься под теплым майским солнцем.       Гермиона без стеснения подходит к чайному набору на столе и наливает себе чашечку травяного чая до краев. После разговора с премьер-министром во рту у нее слишком сухо, чтобы сразу приступать к неприятному разговору.       — Милая, вы как себя чувствуете?       Вероника поднимает на нее глаза. Если в них и угадывается страх, то лишь в самой глубине.       — Скверно. Но я отвечаю за благополучие детей и семьи, поэтому стараюсь держаться спокойно и действовать хладнокровно.       — Очень блэковский ответ, — ласково улыбается Гермиона. — Я говорила с господином Диггори, к сожалению, добиться свидания с Кастором не получится ближайшее время. Процесс расследования только начался, посторонних вроде меня туда не допустят. А вам нечего там делать, милая.       Вероника сдвигает брови с такой неожиданной экспрессией, что Гермиона сразу же жалеет о своем слегка покровительственном тоне.       — Я не тепличный цветок, миссис Снейп. Я хочу увидеть брата любой ценой, даже если он... Если его мучали... Я твердо знаю, кто стоит за арестом, и оттого мне очень страшно, но желание увидеть брата гораздо сильнее страха.       — Кто же?       — Господин Роули.       Гермиона наливает себе еще одну чашечку чая.       — Вы уверены?       — Абсолютно. — Вероника бережно закрывает книгу и убирает ее на полку. — Я думала пойти к нему и просить за Кастора. Потом я думала пойти и что-нибудь сделать, например, применить к нему какое-нибудь смертельное заклинание. Потом я осознала, что не умею сражаться и уж совершенно точно не умею убивать, и что у господина Роули личная месть к моему брату, а следовательно, все мои мольбы окажутся напрасными.       Гермиона опирается рукой о стол, чувствуя приступ слабости. Если Вероника говорит правду, то положение дел еще хуже, чем она ожидала. Роули жесток и мстителен, полностью беспринципен, готов пойти на все ради своих идей и интересов.       — Что вы намерены делать?       — Я написала нашему барристеру, господину Смитсону, — отвечает Вероника уверенно. — Он должен приехать вечером и поговорить относительно ужасного происшествия с Кастором.       — Он волшебник?       — Да.       — Тогда я предлагаю немедленно скрыть дом от посторонних взглядов тех, кто не владеет магией, — произносит Гермиона напористо. — Господин Роули действительно обладает огромной властью, а мадам Лестрейндж, к сожалению, уже не сможет нас защитить. Не думаю, что вы хотите лишиться семейного особняка, Вероника. Если вы мне позволите, мы используем особенные защитные чары, и никто без приглашения не войдет внутрь, а магглы забудут о том, что особняк вообще существовал, и больше не увидят его с улицы. Дом внешне исчезнет из существования, но останется на своем прежнем месте. И тогда господин Роули не сможет отобрать у вас то, что нельзя предоставить в суде.       Вероника бледнеет, видимо, осознавая всю отчаянность ситуации.       — Я с удовольствием помогу вам, миссис Снейп, и благодарю вас за бесценную помощь, — произносит она, храбро вынимая палочку. — Что нужно делать?       Таким образом особняк на площади Гриммо, двенадцать, перестает отображаться на картах Лондона и исчезает из всех упоминаний. Много лет позже, думает Гермиона за ужином, вернувшись домой, отец Сириуса наложит дополнительные чары, и сам Волдеморт не проникнет сквозь надежные стены.       — Знаешь, получается, что теперь петля времени замкнулась еще сильнее, — замечает Гарри за их практически молчаливым ужином. Альбус лениво листает справочник по зельеварению. — Не уверен, что это плохо, просто несколько настораживает. Главное, чтобы в конце нашей истории не случился какой-нибудь большой взрыв, стирающий все на свете.       Гермиона собирается ему ответить об изменчивости материи времени, но ее прерывает настойчивый стук в парадную дверь, как ее насмешливо называет Констанция.       — В такой час кого нелегкая, принесла?.. Там господа, миссис! — Констанция приникает глазом к дверному окошку. — Один прямо хорошо одет, солидный такой, другой парнишка неказистый... А третий-то! Святые угодники, да это мастер Киллиан! Никак мертвые на землю вернулись...       Альбус, выскочив из-за стола раньше Гермионы, едва не сталкивается с человеком в измятой шляпе. За его спиной Киллиан подхватывает на руки едва не лишившуюся чувств Констанцию, а паренек в изорванном камзоле неловко переминается с ноги на ногу, не зная, куда себя девать.       — Профессор Дамблдор, — одновременно произносят ошеломленные Гарри и Гермиона, позабыв обо всем на свете.       Человек приподнимает шляпу, расплывается в довольной лукавой улыбке и переводит взгляд на мальчика.       — Зовите меня просто Альбус.