37. Отчаянные меры

Флоренс

      Фабиан не появляется уже около недели, заставляя Флоренс нервно вздрагивать от каждого шороха. Иногда ей кажется, будто части дома мерцают и искажаются, словно магия пытается уничтожить сама себя.       Мир, который окружает ее вне домика, слегка размывается, у некоторых местных жителей исчезают черты лица, и они бродят по улицам как живые безголосые манекены.       Филипп тоже не появляется, видимо, опасаясь столкнуться с Фабианом, и оттого не знает, что происходит в искусственной реальности. Флоренс, расхаживая по комнатам, пытается придумать, как выбраться из ловушки самостоятельно, но ее магии не хватает даже на то, чтобы переместить предметы с места на место.       Флоренс останавливается напротив овального зеркала и закатывает рукав теплого кашемирового свитера. В сгибе локтя виднеется свежий голубоватый шрам, слабо светящийся в полумраке спальни. В прошлый раз она потеряла сознание, когда Фабиан с отрешенным выражением лица выкачивал у нее магию специальной ледяной трубкой, и когда пришла в себя ранним утром, рядом уже никого не было. Если бы Флоренс знала, как обрушить на него свой гнев, как использовать свое волшебство, чтобы противостоять брату, но, к сожалению, она все еще ощущает магию будто вслепую и без помощника не знает, как правильно ее направить.       Флоренс горько улыбается, вспомнив свое увлечение прерафаэлитами. Выходит, из леди из Шалотт она невольно превращается в леди Игрэйну, за той лишь разницей, что в ее чреве, слава богу, не растет греховное дитя.       Флоренс спасают кофе и сладости, да небольшие запасы еды, которые остались в кладовой. Если они иссякнут до возвращения Фабиана или Филиппа, ей придется голодать, поскольку те продукты, что она покупала в лавках, теперь исчезли оттуда, и вся деревенька погрузилась в сумрак.       Флоренс ложится на диванчик и закладывает руки за голову, как любил делать Персиваль, вновь думает о том, что все в жизни идет наперекор ее счастью. Что же, не все проживают свои годы счастливо, что бы ни говорили умудренные опытом психологи. Допустим, человек действительно способен взять себя в руки, перестать опаздывать на работу, приобрести новые навыки, подняться по карьерной лестнице, но нельзя сделать себя счастливым насильно без мужчины или женщины, если твое счастье заключается в обретении семьи. Как найти любовь? Ведь ее поиск не имеет ничего общего с самодисциплиной или здоровым образом жизни, с уровнем интеллекта или обширности знаний. Любовь приходит к любому, но ее нельзя купить, достичь или подловить, она не терпит искусственности. Жизнь мчится, не давая тебе ни единого шанса, сводя с неправильными людьми, а после тебя обвиняют в одиночестве и отсутствии попыток что-либо изменить. Боже!       Накинув на ноги плед, Флоренс опять задается вопросом, мучающим ее уже некоторое время: стоило ли ей узнавать о своей магии? О матери, которую она пробудила к жизни, но та лишь использовала ее, чтобы вернуть своего сына? Значит ли это, что мать никогда ее не любила, а все пытается завоевать любовь Фабиана, которому она как раз таки совершенно противна. Отчего он так презирает мать? Из-за слабости, очевидно, ведь Фабиан ненавидит слабость.       Брат ненавидит то, что не понимает, те чувства, в суть которых его холодному и острому разуму невозможно проникнуть. Любовь, дружба, верность, чувствительность — все это остается для него ненужной ветошью, загадкой, непознаваемыми областями, в которых он не нуждается. Он настолько привык обходиться лишь разумом и логикой, что попробуй любовь или даже сочувствие проникнуть в его жизнь, они окажутся смертельными для него, особенно любовь. Ледяной столб, попади на него горячий всплеск воды, распадется на несколько осколков. Фабиан живет идеями, он мчится вперед как экспресс, сметая все на своем пути, и грандиозность, продуманность и изощренность его идей поражает. И своей гениальностью, и смертельностью...       Приподнявшись, Флоренс неожиданно замечает слабую полоску голубого цвета, едва различимую под дверцей гардеробного шкафчика. Толкнув ее внутрь, она отодвигает несколько пыльных мантий, шагает внутрь и к своему изумлению оказывается внутри ослепительно белой залы, наполненной огромными капсулами, подвешенными к потолку.       Затаив дыхание, Флоренс едва слышными шагами приближается к одной из них и с ужасом, смешанным с дрожью отвращения, разглядывает самого настоящего младенца, спящего внутри. Его кожа светится все тем же холодным голубым светом, а голова чуть больше, чем должна быть у обычного человеческого ребенка.       Выходит, вся созданная братом реальность, внутри которой находится ее деревенька — всего лишь огромная лаборатория для использования магии и, в том числе, ее магического потенциала.       Флоренс пытается коснуться младенца, но ее с такой силой ударяет током, что она отлетает назад на несколько шагов и врезается в металлический шкафчик. Как долго она проводит на полу, неизвестно, все сливается в один огромный бесшумный ком, наполненный резким светом.       Наконец, найдя в себе силы подняться, Флоренс пытается найти выход обратно в домик в фальшивой Годриковой впадине, но дверца безвозвратно сливается с белоснежным фоном. Она ощупывает стены рукой, тщетно — лаборатория так огромна, что она скорее умрет, чем найдет прежний выход.       Выпрямившись, Флоренс решает идти вперед, сквозь целое поле подвешенных младенцев, в надежде выйти в другом измерении — или, по крайней мере, наткнуться на сторонников или помощников брата.       Белоснежная зала заканчивается лишь спустя час ее неторопливого пути, и в следующей комнате Флоренс обнаруживает своего рода голограммы, какие иногда показывают в фантастических фильмах. Их немного, около десяти, и все они расположены на платформах. Внутри каждой голограммы различимы крошечные люди и города, выглядящие совершенно по-разному.       — Модели общественного устройства, — шепотом произносит Флоренс, разглядывая голограммы с любопытством. — О, брат, твои эксперименты действительно приведут к гибели мира...       Поблуждав среди безмолвных и оттого неприятных голограмм, Флоренс с облегчением находит голубую дверь и некоторое время стоит возле нее, прислушиваясь к легким шагам по ту сторону. И, решительно вздохнув, нажимает на бронзовую ручку.       В светлой гостиной, обставленной в стиле, отдаленно напоминающем георгианский, жена Дорсета сосредоточенно заполняет толстый журнал за столом из красного дерева.       — Вы, — сухо произносит Флоренс и морщится. — Удивительно и в то же время предсказуемо.       Джемма молча поднимается и вынимает из-за корсажа синего делового платья старинный пистолет. Кольт. Флоренс несколько раз выставляла кольты на аукционе, но все они несколько отличались от того, что наставлен на нее баронессой Дорсет.       Этот экземпляр будто переделан из старинного пистолета, одного из самых первых огнестрельных в истории, но переделан искусно, и неопытный взгляд не отличит его от более поздних моделей.       — Вы умеете стрелять? — насмешливо интересуется Флоренс, глядя на решительно наставленный на нее кольт.       — Кроме того, ездить верхом и сражаться на шпагах, — отрезает баронесса ледяным тоном. — Избавившись от вас, я лишу вашего брата источника магии, с помощью которого он накачивает магической субстанцией младенцев и поддерживает прочие мерзкие эксперименты. Вы не видели комнаты с оборотнями и вампирами? Нет, наверное, нет.       Флоренс смотрит в ее бледное лицо с горящими глазами.       — Да, вижу, что храбрости вам не занимать, баронесса. Однако, убейте меня сейчас, и вы лишь обречете на смерть себя. Фабиан поймет, что вы стреляли в меня, и тогда ваша жизнь закончится...       — О, моя жизнь давно не имеет особой ценности, — отзывается Джемма с горечью. — Единственное, что останавливает меня, что держит в шаге от выстрела, это ребенок в моей утробе. Я дурная женщина, но он невиновен, а я сделала слишком много злых дел под прикрытием добрых, потому что считала их правильными.       Флоренс с сочувствием замечает:       — Мы все совершаем ошибки.       — Но не все они приводят к потере великой любви.       Флоренс опускает глаза. Умирать не хочется, как и любому существу, не доведенному до отчаяния и безысходности, но бежать некуда, так что смерть она примет бесстрашно. В конце концов, древние египтяне говорили, что смерть — это только начало.       Но баронесса не торопится стрелять.       — Насколько сильно вы любите своего брата? — спрашивает она негромко и испытующе смотрит на Флоренс своими голубыми печальными глазами.       — Я бы не сказала, что люблю его хоть немного, и оттого мне больно. Любить своих родных настолько естественно, что все прочие эмоции кажутся неправильными, но невозможно любить человека, который пытается использовать тебя как орудие или поработить мир.       Баронесса кивает и прячет пистолет обратно внутрь корсажа.       — Я понимаю, о чем вы говорите.       — У вас... был брат?       — И мы с ним ненавидели друг друга. Ненависть возникла не сразу, но вспыхнула резко и бесповоротно. После смерти матери я ушла из дома и оборвала последние отношения с ним, и я ничуть не жалею. Мой брат представлял — и представляет — из себя безжалостное чудовище.       — Вы ненавязчиво подводите меня к идее убийства Фабиана? — Флоренс чуть приподнимает брови. — Хотите, чтобы я дала вам разрешение?       — Бросьте, — баронесса нервно смеется. Ее темные волосы волнами касаются плеч. — Я? Спрашиваю у вас разрешение? Мисс Спенсер, вам пора немного спуститься со своего воображаемого пьедестала. Мы с вами одного социального круга. Я лишь хотела убедиться, что вы не броситесь заламывать мне руки и не вздумаете отомстить.       Флоренс постукивает носком коричневого ботиночка по половице.       — Знаете, я чувствую абсолютную опустошенность, так что моих сил вряд ли хватит, чтобы броситься на вас. Моя мать предпочитает мне брата, брат представляет собой некоего антихриста, мой жених бесследно исчез и, возможно, мертв, а у меня слишком дурной характер, чтобы прощать своих близких. Мы с вами похожи в своем высокомерии и в своем горе, только ваше произрастает из излишнего самомнения и потери любви, в то время как мое — из недолюбленности. Я хочу стать счастливой, и я хочу вам сказать: стреляйте, но я боюсь произнести вслух свои злые мысли. Никому не хочется казаться омерзительным, еще страшнее — признаваться в своих истинных чувствах.       Баронесса не находится с ответом. Некоторое время в гостиной стоит тишина, и только слышно, как за окном шумит майский ветер.       — Вам нельзя здесь находиться, — спохватывается баронесса. — Ваш брат может появиться здесь в любую минуту. Вы сбежали из созданной им реальности?       — Выходит, так, — Флоренс усмехается. — У вас есть идея, где я могу спрятаться от него? Тот, кто дал вам волшебный пистолет — не приютит ли он меня?       Баронесса хмурится, обдумывая ее слова. Очевидно, что она не собирается выдавать имя того, кто дал ей задание убрать лишнюю магическую обузу.       — Я только одно спасение для вас вижу, и оно на площади Гриммо, двенадцать. Старинный особняк Блэков... — она обрывает саму себя, резко взмахивая ладонью. — Самое безопасное место для вас, поскольку ваш брат не способен проникнуть сквозь защиту.       Флоренс с сомнением отвечает:       — Фабиан чрезвычайно умен и, кроме того, он взаимодействовал с моей магией, никто не знает, на что он теперь способен. Я не желаю рисковать безопасностью семьи миссис Поттер и ее гостей.       — Что же, в таком случае... Хогвартс?       — Рисковать безопасностью детей я тем более не желаю, — Флоренс проводит рукой по лицу. Силы понемногу ее покидают, вместе с растущим чувством голода. — Вот что, я отправлюсь к нашему святому мистеру Принцу вместо того, чтобы выдумывать всякие глупости. Если Фабиан попытается поймать меня на Примроуз-хилл, мне хотя бы не придется защищаться одной.       Баронессе не приходится по душе это решение, и на ее красивом лице мелькает рябь раздражения. Но она, не произнеся ни слова, отпускает Флоренс на свободу, распахнув дверь черного входа. Жест этот похож на изгнание, как однажды архангел Гавриил указал Адаму и Еве на открытые ворота рая.       Палочка плохо слушалась ее и раньше, пытаясь одержать верх, но в эти напряженные мгновения Флоренс долго пытается взять и наклонить ее так, чтобы она ответила на прикосновение. Персиваль учил ее трансгрессии, но она все еще не получается правильно без его помощи.       Представив себе небольшой и уютный особняк Принцев на Примроуз-хилл, Флоренс поднимает палочку и нелепо крутится на месте — сначала безрезультатно, но потом безумный вихрь все же срывает ее с места. Вращаясь в водовороте, Флоренс чувствует, что теряет сознание от резкой боли и неприятного запаха крови.

Джемма

      Старинное поместье Дорсетов окутано мистической дымкой тумана. Выйдя из машины, Джемма направляется по шуршащему гравию к просторному холлу поместья, отдает горничной тонкий весенний плащ и поднимается в гостиную, задумчиво взбивая кудри пальцами.       Джордж сидит в кресле, положив ногу на ногу, лицо его закрыто желтоватыми страницами газеты "Таймс", и тонкая струйка дыма вместе с терпким запахом американского табака намекает, что он курит.       — Ты сегодня поздно, — Джордж смотрит на нее поверх страницы, потом откладывает "Таймс" в сторону и вынимает сигару изо рта. — Я не хотел ужинать без тебя, хотя страшно проголодался.       Джемма терпеливо позволяет поцеловать себя в щеку, вдохнув пряный аромат одеколона.       — Я переоденусь и спущусь, иди в столовую, — произносит она тихо, взглянув на его скучающее лицо. — Этот человек все еще здесь?       Джордж кивает, слегка кривя тонкие губы. Как и Джемма, он плохо переносит присутствие незнакомцев в своем доме.       Джемма уверенной походкой идет сквозь анфиладу роскошных комнат: особняк, построенный еще в семнадцатом веке, приятен ей своим размахом и богемным лоском, великолепными полотнами известных художников, хрустальными люстрами, мебелью из редких пород дерева и огромными окнами, сквозь которые льется то серый свинцовый свет, то ласковое летнее солнце. Приятно ей и чувство собственничества: она, никто другой — хозяйка всего великолепия, и даже необходимость работать на Мракса не поглощает ее гордость. Поколебавшись, Джемма осторожно и неохотно заглядывает в библиотеку: на ковре у камина в одной застывшей позе сидит светловолосый мужчина в потрепанном сером костюме, глаза его полны безжизненностью и отвращением к самому себе.       — Вы не хотите поужинать? — спрашивает Джемма холодно. Незнакомец не внушает ей доверия, его отрешенность вызывает лишь напряжение и беспокойство. Но он просил у них убежища, и Джордж не отказал. — Вам нужно поесть, мистер Малфой.       Он отрицательно качает головой не оборачиваясь.       — Я не голоден.       — Что вы намерены делать?       — Не знаю, — он неуклюже приподнимает худые плечи. — Чтобы оборвать жизнь самостоятельно, я слишком труслив, а чтобы жить дальше, я слишком проклят. Если я каким-то образом могу быть вам полезен, я сделаю все, на что способен. А так я человек конченый, ждать от меня каких-либо решительных действий бесполезно.       Джемма проходит в спальню и выбирает свободное бордовое платье чуть ниже колена, зная, что оно прекрасно подходит тону ее кожи и цвету волос. На столике, в китайской вазе, алеют свежие розы — Джемма коротко улыбается, заметив их. Джордж на удивление находит время и желание радовать ее всякими безделушками: цветами балует почти каждую неделю, а недавно подарил золотую цепочку с изящным и сложным плетением. У Джорджа определенно находится свободное время, чтобы уделить ей внимание. Впрочем, он хоть и не работает в больнице, но пишет статьи для журналов музыкального искусства, а это так или иначе требует некоторых моральных усилий.       Джемма переводит взгляд на квадратное зеркало в бронзовой раме. Несмотря на бледность из-за беременности, она все еще хороша. Да, хороша! А лекарства помогают ей обрести себя, потерянную в лабораториях барона Селвина и растоптанную разводом, хотя чаще всего Джемма ощущает или безразличие к жизни, или желание избавиться от этого безразличия. Все лучше, чем зияющая пустота в груди, поглощавшая ее много дней.       Нет, она не солгала мисс Спенсер, заявив, что легко пожертвует собой ради спасения Филиппа. Как бы он ни обошелся с ней, как бы они ни отдалились друг от друга, она будет помнить о скверности своих поступков и в прошлом, и в настоящем, она навсегда сохранит любовь к нему. Но если господь не заберет ее в ад, она попробует жить дальше — ради их с Джорджем ребенка, не пытаясь при этом разлюбить Филиппа.       Джемма с некоторым трепетом кладет ладонь поверх шелковистой ткани платья.       Сначала она так испугалась своего положения, что собиралась немедленно избавиться от дитя, но поняла, что господь не простит ей убийства, и что именно господь и посылает ей новую жизнь, вдохнув сердцебиение в крошечный комочек. Джемма слышала его на прошлой неделе на приеме у строгой, но деликатной миссис Гордон, и с трудом сдержала слезы.       — Как прошел день, дорогая? — Джордж расправляет салфетку на коленях. Лакей услужливо наливает ему бокал красного сухого вина, присланного из семейной винодельни. — Ты бледна и, между прочим, бледна уже вторую неделю. Дурные сны? Или этот мерзавец Мракс принуждает тебя заниматься какими-то гадостями?       Джемма кладет в тарелку запеченное мясо, сбоку хаотично выкладывает овощное рагу, но отказывается от вина, сославшись на неприятную головную боль.       — Я встретила мисс Спенсер.       — В самом деле? Флоренс, моя милая бунтарка! Давненько мы о ней не слышали. Какого дьявола она там делала?       — Сбежала из искусственной реальности, созданной для нее Мраксом, — медленно отвечает Джемма, однажды дав себе слово не лгать мужу. — Ты ведь помнишь, он женился на ней, на своей собственной сестре?       Джордж делает глоток и степенно промакивает губы салфеткой.       — Предпочитаю постоянно забывать подобные вещи. Где она сейчас? Если мерзавец Мракс начнет ее искать, он вполне способен нагрянуть сюда, в Уилтон-хаус, и тогда нашему относительно безмятежному существованию придет конец. Эта гадина не остановится ни перед чем, я знаю такой сорт людей, они идут по мертвым вальяжной походкой, полностью уверенные в своей правоте. И при этом с пеной у рта уверяют, что спасают судьбы мира.       Джемма молча смотрит на его по-аристократичному красивое лицо, раздумывая над ответом, и Джордж, усмехнувшись, добавляет:       — Как всякий истинный англичанин, я в первую очередь беспокоюсь о сохранности своего Гейнсборо. И, разумеется, о веджвудском сервизе на тридцать персон. Только представь, что его растащат по кусочкам грязные недотепы вроде тех, кого можно встретить в полночь где-нибудь в Сохо.       Джордж оказывается совершенно другим человеком, далеким от того образа, что представлялся Джемме в начале их отношений. Для них обоих неожиданный брак получился побегом из неприятной им обстановки и попыткой найти друг в друге спасительный якорь, хоть цепь над ним и покрыта ржавчиной разочарований.       Внимательный, мягкий, с тонким чувством юмора, утонченный ценитель искусства и музыки Джордж окружает Джемму заботой и составляет ей компанию в прогулках по поместью, в вечерних беседах у камина. В нем нет ничего выдающегося, никаких особенных талантов, и если сперва это огорчало Джемму, невольно сравнивавшую мужа с Филиппом, то постепенно она начала находить в этом определенную прелесть. Она признает в себе эгоистичность, желание быть любимой и окруженной вниманием, и Джордж готов предоставить ей внимание в той мере, в которой она молчаливо потребует. Кроме того, Джордж искусен в любовной игре, что доставляет Джемме истинное удовольствие, и она приходит к выводу, что опытный мужчина гораздо приятнее в постели нежели восторженный, но застенчивый девственник. Даже если однажды она наскучит ему, и он захочет искать утешение на стороне, с другими, она не огорчится. Боль приходит лишь тогда, когда есть любовь, а без любви все выглядит бесцветно равнодушным. Что же, возможно, и это к лучшему: ревность раздражает мужчин, а предоставленная свобода усиливает уважение к жене, и в конечном счете все остаются довольны.       — Я думаю, что пора признаться тебе, — Джемма нервно выдыхает, переодевшись в длинный ночной пеньюар из синего шелка. Джордж, зевнув, смотрит на нее вопросительно. — Я в положении. Я совершенно точно знаю, поскольку была у врача...       Джордж издает горлом странный звук, похожий то ли на рев, то ли на торжествующий клич.       — Теперь старушка Бетти пожалеет о своих словах, — он требовательно откидывает одеяло, приглашая Джемму лечь рядом с ним. — Помнишь, как она бросила в нас проклятие перед свадьбой?       Джемма хмурится: искаженное яростью и унижением хорошенькое личико Бетти еще явственно стоит у нее перед глазами, соседствуя в воспоминаниях с ненавидящим взглядом баронессы Дорсет. Ее сын нарушает все светские приличия! Ее сын женится на незнакомке, неизвестной никому!       Джордж даже раздобыл родословную Джеммы, чтобы убедить мать в ее аристократическом происхождении, но та швырнула бумаги в горящий камин.       — Я сильнее всех проклятий. Иногда я думаю, что я сама и есть проклятие.       Джордж ласково целует ее в висок.       — Совершенно верно, дорогая. Ты даешь мне силу, я плачу заботой и уверен, у двух противоположных стихий родится совершенно очаровательное дитя. Мальчик или девочка — я буду рад обоим. В конце концов, даже если род Дорсетов закончится на мне, я вздохну с облегчением. Ничего нет скучнее, чем оправдывать семейные ожидания и слышать изо дня в день одни и те же нравоучения. Хочешь, чтобы я сообщил матери, или расскажем ей на крестинах?       Джемма бесстрастно кладет руки поверх одеяла.       — Я бы попросила тебя сохранить тайну — на время. Мракс работает над изменением способностей младенцев, боюсь, что если он узнает о нашем ребенке, то непременно включит меня в какой-нибудь гадкий эксперимент. Те дети, которых я видела несколько раз — страшно представить, что с ними творят. Насильное внедрение магии в такой крошечный организм не проходит бесследно.       — Во всяком случае, еще некоторое время этот кудесник Мракс не дотронется до нашего ребенка, — спокойно замечает Джордж, и Джемма выдыхает. Отсутствие резких эмоций у мужа несколько уравновешивает ее страстную натуру, готовую вспыхнуть от любого слова. — А время, дорогая, опасное оружие. Ты читала мою новую статью о Моцарте?       — Мельком.       — Бесстыдница, — укоризненно произносит Джордж, улыбнувшись уголками губ. — Ведь она принесла нам хорошие деньги, а деньги никогда не бывают лишними. Впрочем, я лишь писал о новой постановке "Волшебной флейты", созданной, видимо, на радость нищих крестьян. Убогие дешевые костюмы, пустые декорации. И все это подано под соусом новизны, но выглядит нелепо. Театр для безработных?       — Театр! — восклицает Джемма безжизненно. — Театр! Джордж, ты совершенно забываешь, верно, о чем гласит свод законов фабианского общества. Очень скоро Уилтон-хаус отнимут у нас, как отнимут особняки и поместья у всех состоятельных людей в нашей стране. Их превратят или в музеи, или в квартиры для тех, кто не отличает Моцарта от Баха.       — Ты ведь не отличаешь, — глаза Джорджа хитро блестят. — Не попадись ты во всю эту сумасшедшую историю, не слышать тебе ни Моцарта, ни Вагнера, ни Бетховена. Подумать только, как много прекрасного пропустили люди твоего времени!       — Слава богу, что я не родилась язычницей в древнем Риме, — язвительно отзывается Джемма. Джордж беззлобно смеется, обнажая ровный ряд мелких зубов. — Ты в самом деле не понимаешь, что мы лишимся всего?       — Я гедонист, милая, — отвечает он лениво и щелкает выключателем. — Я живу сегодняшним днем и крайне доволен, если в нем находится достаточно наслаждений. Завтра наступит лишь в полночь, и тогда мы начнем все заново. И честно говоря, в язычестве ты смотрелась бы гораздо гармоничнее. Жрица Аполлона! Я бы взял тебя на алтаре твоего солнцеликого божества...       Джемма лежит без сна, прислушиваясь к ровному дыханию мужа, потом медленно переворачивается на бок и пытается разглядеть в темноте изящный комодик из ореха с золочеными ручками. Кольт надежно спрятан в потайном ящичке, и раз уж она не использовала его для убийства Флоренс Спенсер, как просила ее Мэрилин, то она использует его для убийства ее брата, вот только не ее палец нажмет на спусковой крючок, и не в двадцать первом столетии.       Джемма подкладывает ладонь под горящее от волнения ухо. Мысль вспыхивает как сухой хворост, на который бросили щепотку пороха и недогоревшую свечу.       Портрет Вероники Блэк в алой амазонке она нашла заложенным в книгу о результатах заседаний фабианцев, написанных ровным круглым почерком Мракса. На обратной стороне портрета, выполненного маслом, зелеными чернилами выведены строки о сложностях магии, суть которых Джемма не понимает, но отчетливо осознает, что Мракса неумолимо влечет к девушке, и это влечение может стать для него роковым.       Бесшумно откинув одеяло, Джемма босиком проходит по пушистому, ласкающему стопы ковру, и беззвучно поворачивает ручку двери, ведущей в кабинет, затем, выйдя из него, пересекает окутанный мраком коридор.       — Кто? — бесцветный голос звучит приглушенно.       — Не волнуйтесь, это миссис Дорсет. Я отвлеку вас ненадолго, если вы еще не легли.       — Я уже решил, что мне мерещится ваш голос, — Малфой смотрит на нее сквозь приоткрывшуюся дверную щель. — В такой час! Вам не спится, баронесса?       Джемма входит в гостевую спальню, отметив, что постель даже не смята и по-прежнему аккуратно заправлена горничной.       — Мне требуется достать маховик времени, — произносит Джемма решительно, с горькой усмешкой размышляя, что она всю жизнь поддается импульсивным решениям и почти всегда сожалеет о них после. — Я знаю, что вы осведомлены, где Мракс хранит эти опасные артефакты.       Малфой смотрит в пустоту сквозь нее.       — Я наткнулся на них в Министерстве, хотя и не должен был их увидеть, все вышло абсолютно ошибочно. И если я выкраду один из маховиков, Мракс немедленно поймет, кто стоит за преступлением.       Джемма раздраженно отводит взгляд. Трусливые мужчины всегда вызывали в ней гадливое чувство и желание повернуться к ним спиной.       — Разумеется, я не имею права просить вас о самопожертвовании, — произносит она сдержанно. — Но если вы решитесь, то знайте, что именно с вашей помощью враг будет уничтожен, и вы отомстите за все свои страдания.       Малфой улыбается настолько кроткой улыбкой, что Джемме на мгновение кажется, будто перед ней стоит блаженный или умалишенный человек. По спине ее невольно пробегает неприятный холодок.       — Я не закончил мысль, баронесса, — отвечает он с явным безразличием ко всему, что говорит. — Последнее время мне сложно выражать свои мысли, а уж выдавать длинные предложения — тем более. Я бы попросил вас отдать мое письмо сыну, я напишу его до того, как отправлюсь за маховиком. Вашу тайну я не выдам, как только артефакт ляжет в ваши ладони, я выпью зелье безумия, и тогда меня могут пытать сколько угодно: правды они не услышат.       И в подтверждение своих слов он вытаскивает из-под накрахмаленного воротника рубашки необычный флакончик с изумрудным веществом внутри.       Джемма щурится, вглядываясь в загадочный флакончик. Требуя от людей жертвенности, она в то же время отрицает свою ответственность и вину за принятие ими роковых решений.       — Хорошо, — нетерпеливо отвечает она. — Я выполню ваше условие.       ...С ночи их договоренности время тянется невыносимо медленно: Джемма послушно ведет книги учета, внося данные о новых младенцах, привозимых со всех уголков страны. Вопреки ее ожиданиям, Мракс не появляется в лабораториях несколько дней и не проверяет, как поживает жена, а его заместители, несколько волшебников, вампиров и оборотней обсуждают насущные вопросы управления страной в его отсутствие.       Проекты, направленные на страстное желание Мракса избавиться от состоятельной аристократии, практически завершены. Предполагая, что она не сдастся сразу, имея ресурсы и возможности защитить себя, фабианцы разрабатывают дополнительные сценарии, подразумевающие использование жестоких мер. Все это, безусловно, восторгает людей, борющихся за тесные комнатки на окраине Лондона, и Мракс постепенно становится их идолом. Как же! Отобрать — и разделить, осчастливить каждого, обеспечить равными правами, повторять с утра до вечера нелепую присказку о Еве и Адаме.       Сама же фигура Мракса остается для Джеммы истинным воплощением тьмы. Она не пытается ни понять его намерения, ни обратиться к его прошлому, для нее он — враг, как раньше врагом ее был Георг Второй, и работа на него вызывает лишь отвращение к самой себе.       Мракс, конечно, взял ее к себе из-за Филиппа, но теперь, когда чертова мисс Блэк занимает все его мысли и явно важнее для него как возлюбленная его соперника в магической борьбе, Джемма начинает опасаться, что рано или поздно от нее избавятся как от ненужного груза, а значит, времени у нее не так уж и много.       Малфой приносит маховик времени в один из тех дождливых майских вечеров, когда уютно горящий в гостиной камин создает атмосферу защищенности и наполняет комнату теплом, а сквозь приоткрытое окно доносится аромат земли и свежей зелени.       Джордж, к счастью, слушает Вагнера в Ковент-Гардене, посчитав, что скоро такие представления в самом деле перестанут давать, а, следовательно, необходимо посетить как можно больше опер и балетов, чтобы запастись впечатлениями на всю оставшуюся жизнь.       — Я принес артефакт, — Малфой стоит перед ней выпрямившись, худой и неожиданно элегантный в своем сером костюме. Светлые волосы его взъерошены, но глаза полны отчаянной решимости. — Вы знаете, как им пользоваться?       Джемма напряженно кивает, стараясь не показывать своего волнения. Барон Селвин любил крайне подробно объяснять механизм работы различных артефактов, и маховику он уделял огромное количество времени. Джемма при желании готова написать о нем длинную диссертацию.       — Тогда возьмите письма, — произносит Малфой печально. — Я написал два, родителям и сыну. Филипп передаст второе в прошлое. И прощайте.       Джемма не находится со словами. В годы, когда она родилась, жертвовать собой ради правого дела считалось естественным, люди умирали раньше и чаще, смерть была частью жизни, и ее не боялись. Здесь, в будущем, в мире высоких технологий и сильнодействующих лекарств люди предпочитают забывать о том, что смертны, уход из жизни воспринимается ими как нечто ужасное и страшное, и они всеми силами поддерживают огоньки жизни в организме, хотя тот уже почти безжизнен.       — Благодарю вас за помощь, — произносит Джемма негромко. — Я даю слово, что передам письма Филиппу.       ...Первое, что она ощущает, когда ледяной водоворот вышвыривает ее в темноту Лондона, — едкий запах неубранного навоза и нечистот. Поразительно, как по-разному пахнет жизнь двух далеких друг от друга эпох. И признаться, в этом соперничестве новое время с отрывом выигрывает.       Запахнувшись в черный плащ и ощущая слабую тянущую боль внизу живота, Джемма направляется в сторону площади Гриммо, хлюпая по огромным лужам, образовавшимся после недавнего ливня. С собой, помимо кольта, у нее два заряженных пистолета на случай нападения, и они немного придают ей уверенности. Она бы предпочла иметь шпагу, но подобное оружие у дамы привлечет внимание, а ей необходимо остаться незамеченной.       На площади Гриммо Джемма оглядывается, безуспешно пытаясь найти особняк Блэков. Черт возьми, куда он исчез? Она отчетливо помнит, что трехэтажный, с изящными белоснежными колоннами у парадного входа и лепниной на окнах, выкрашенный голубой краской дом стоял именно здесь.       И — будто в воздухе растворился.       Джемма устало прислоняется к стене и растерянно потирает лоб. Перемещение на два с половиной века изматывает ее сильнее, чем она предполагала, и наверняка не слишком хорошо отразится на ребенке... О, она думала о таком последствии ее поступка, о том, что рискует потерять дитя... Но если она продолжит бездействовать, другие дети продолжат подвергаться экспериментам и в конечном счете тоже погибнут. Невозможно спокойно спать, понимая, что сохранив жизнь своему ребенку, она отправляет остальных на смерть, даже для ее эгоистичной натуры вид беспомощных младенцев оказался слишком впечатляющим. Назад дороги нет, и господь или решит наказать ее за прошлые грехи и отнимет у нее неродившееся дитя, или же проявит милосердие, увидев, что она действует не ради своей личной выгоды.       Поглаживая живот, Джемма продолжает осматривать площадь. Наверное, что-то случилось, что-то весьма серьезное, и особняк скрыли особенными чарами. Проклятие! Если ее догадка верна, то внутрь особняка ей самостоятельно не попасть, поскольку такие чары подразумевают приглашение, а ее никто приглашать не собирается. Что же, остается только наблюдать и надеяться на чудо, хорошо, что она взяла немного денег, их хватит, чтобы снять комнату в таверне на два или три дня и заплатить за еду.       Джемма усмехается промелькнувшей в голове идее навестить Альберта. Нет, брат наверняка был счастлив избавиться от нее как от семейного позора, у него родился уже третий ребенок, и он вполне успешен и респектабелен. Ее появление лишь внесет смуту в его размеренную светскую жизнь, но радости не принесет.       Проведя около трех часов возле стены одного из особняков и стараясь оставаться незаметной, обессиленная Джемма наконец замечает полноватую мужскую фигуру, направляющуюся через центр площади и явно направляющуюся к особняку Блэков, поскольку входные двери других домов расположены в противоположной стороне.       Накинув капюшон глубже на лицо, Джемма стремительно настигает незнакомца и приставляет пистолет к его виску.       — Один звук — и я выстрелю, клянусь, — шипит она в его ухо, слыша испуганное прерывистое дыхание. — Вы идете к Блэкам?       — Да.       — Проведите меня с собой, и я сохраню вам жизнь, сэр.       Темный холл особняка встречает их непривычным, печальным молчанием. Джемма еще помнит звонкое веселье и смех, царившие в залитом солнцем доме, когда старшая леди Блэк была здесь главной хозяйкой. Опустив пистолет, Джемма одним резким движением срывает капюшон с головы и предупредительно произносит встрепенувшемуся лакею:       — Я пришла как доброжелатель, а не враг. Проводите меня скорее к мисс Блэк, прошу вас.       — Мисс Аббот, — незнакомец поворачивается к ней в ужасе, и Джемма к своему неудовольствию узнает в нем пожилого барристера Блэков. — Ведь вас похоронили... Вы мертвы...       Лакей едва успевает проводить несчастного старика до кушетки и помочь ему сесть, как тот обмякает в обмороке от сильного потрясения. Позвонив в колокольчик, лакей терпеливо дожидается горничной и велит ей принести нюхательную соль и мятный чай, чтобы привести господина барристера в чувство.       — Сюда, прошу, — произносит лакей вежливо, но неодобрительно, жестом прося следовать за ним. — Мисс Блэк в библиотеке, читает.       Джемма притворяет за собой дверь и останавливается, не отойдя от порога и на три шага.       Мисс Блэк, с простой прической, в черном атласном платье, медленно поднимает голову, оторвав задумчивый взгляд от небольшого томика поэзии. Выражение ее глаз, еще мгновение назад такое романтичное и мечтательное, сменяется недоверчивым, и в нем сразу же вспыхивают огоньки неприязни.       — Вы, — произносит мисс Блэк, едва разжав бледные губы. — Что вам угодно? Как вы сюда попали?       Джемма выпрямляется как струна. Внезапная ярость огромной волной вздымается внутри нее, захлестывает осознанием, что вот эта юная особа, самоуверенная и горделивая, полная собственного достоинства, обладает ее Филиппом. И если бы она была хоть вполовину так же хороша собой, как она сама! Нет же, хоть ее волосы и темны, брови красиво чернеют на розоватой коже, а миндалевидные ореховые глаза полны надежды, но сравнивать их невозможно. Джемма никогда не признавала соперниц, потому что их просто не существовало — и не существует до сих пор.       — Не вашего ума дело, — сквозь зубы отвечает она, совладав с приступом ненависти к девушке, забравшей у нее счастье.       Мисс Блэк приподнимает брови, но по-прежнему остается сидеть в кресле, и ее власть над ситуацией, ее непоколебимость раздражают еще сильнее.       Джемма быстро подходит к столу, на котором лежат несколько книг, посвященных искусству, и кладет на гладкую деревянную поверхность кольт. Он выглядит совершенно чужеродно в обстановке восемнадцатого века и тем самым особенно привлекает внимание.       — Слушайте внимательно, мисс Блэк, — произносит она вкрадчиво. — Кольт заряжен двумя пулями и способен убить Мракса, но время выстрела должно быть выбрано филигранно. Пуля пронзит его сущность и сработает лишь в момент наибольшей уязвимости, когда защитные чары Мракса ослабнут. Придумайте что угодно, чтобы подпустить его ближе к себе, расположите его и, улучив нужный момент, без промедления стреляйте. Вам ясно?       — Предельно.       В библиотеке повисает напряженная, недружелюбная тишина, и слышно только потрескивание поленьев в камине. Две женщины скрещивают взгляды, оставаясь неподвижными как статуи.       — Благодарю вас за помощь, — наконец произносит мисс Блэк ровным тоном и поднимается, шурша атласом платья, — если у вас больше нет ко мне...       — Удивительно, что такой женщине как я, он предпочел вас, — не выдерживает Джемма, и ярость вырывается из нее потоком, будто из ванны вырвали пробку. — Вас! Неразумное, неопытное дитя! Что вы умеете? Что вы вообще такое?       Мисс Блэк оскорбленно бледнеет.       — Филиппу нужна не амазонка со шпагой, ему нужна жена, и это именно то, чем я желаю стать, — отвечает она ледяным тоном. — Вы не понимали этого ни раньше, ни теперь. Ваша гордыня и самовлюбленность затмевают вам глаза... Я никогда не говорила о вас дурно при Филиппе, во всяком случае до вашего внезапного воскрешения, но в душе я давно презирала вас, поскольку из-за ваших стремлений играть в политические игры Филипп едва не оказался на плахе. Вы думаете, он излечился, забыл все ужасные пытки? Ошибаетесь, я знаю, что такие страшные вещи остаются с человеком навсегда. И вы обязаны напоминать себе каждый день, что именно вы принесли ему боль, а теперь требуете, чтобы он вернулся к вам?       Вся сущность Блэков, думает про себя Джемма, скривив губы. Нежные цветы внешне, внутренне они ядовиты как гадюки.       — И вы полагаете, что не появится другая, что вы надежно прибрали его к рукам? — с насмешкой интересуется она, не найдясь с ответом на все обвинения. — Будете сидеть домашней клушей и рожать по ребенку в год, пока на работе его охмуряют красавицы медсестры?       — Вас это не касается, — холодно улыбается мисс Блэк, сохраняя удивительную выдержку. — Вы, насколько я помню, вышли замуж и носите титул баронессы. Предлагаю вам заняться своей семьей и ее заботами, но я вновь благодарю вас за помощь. Вы можете идти.       Джемма собирается осведомиться, по какому праву мисс Блэк отдает ей приказы, но в это мгновение живот скручивает от тянущей боли с такой силой, что Джемма пошатывается и опирается ладонью о край стола.       — Не приближайтесь... — шипит она предупредительно, заметив порыв мисс Блэк подойти. — Я вас ненавижу, слышите, ненавижу...       Маховик едва не выпадает из ее дрожащих пальцев, и Джемма явственно ощущает, как по внутренней стороне бедра течет кровь. Все ради него! Ради мужчины, который побрезгует сесть с ней за один стол, взглянуть на нее, вся ее жертва ради него одного...       Безумный временной водоворот вышвыривает ее на порог кабинета миссис Гордон, и Джемма, падая на пол, отчаянно прижимает ладонь к животу, надеясь, что ее ребенок все же милостью господа останется жив.       

Гермиона

      Гермиона буравит Дамблдора свирепым взглядом и понижает голос, чей тон становится угрожающим:       — Вы хотите сказать, вы, Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор, что позволили Северусу остаться у источника магии?       Дамблдор, моргнув, переводит виноватый взгляд на Гарри и юного Альбуса, будто пытается прочесть правильный ответ на их не менее испуганных лицах. Незнакомый темноволосый юноша невысокого роста все еще переминается с ноги на ногу позади него, но Гермиону он в данное мгновение совершенно не волнует. Она разберется с ним потом, когда выслушает все жалкие оправдания Дамблдора.       — Решение полностью принадлежало Северусу, и надо признать, что в сложившейся ситуации...       — Сложившаяся ситуация, сэр, несколько иная, — Гермиона раздраженно прищуривается. Гарри смотрит на нее опасливо, будто ожидает взрыва. — Давайте я кратко введу вас в курс дела: я в положении, а мой муж, который мне сейчас безумно нужен, превращается в чертового хранителя магии с вашего позволения. И если я правильно понимаю, никто не освободит его от этой участи кроме другого желающего стать хранителем.       Дамблдор тяжело вздыхает, опустив голову.       — Полагаю, что вы понимаете верно, Гермиона...       Она резко хватает со стола блюдечко с танцующим цыпленком и запускает его в стену. Гарри вздрагивает от звона разбивающегося фарфора. Констанция, обмахивающаяся старым выпуском "Пророка", всплескивает руками, и под этот звук Киллиан выскальзывает из дома, наспех пробормотав, что он обязан увидеться с женой. Незнакомый юноша продолжает неуклюже переминаться с ноги на ногу.       — Мерлиновы кальсоны! — восклицает Гермиона звонко. Тиа высовывается из своей каморки и тут же захлопывает дверцу обратно. — Хоть раз в жизни я могу надеяться, что мой муж прекратит жертвовать собой и останется возле меня тогда, когда мне безумно этого хочется? И что же получается? Что человек, которому он был предан долгие годы, оставляет его у источника магии навечно!       Гарри, очевидно, собирается возразить, что она ничем не лучше Северуса по части спасения мира в самый неподходящий момент, но Гермиона смотрит на него настолько выразительно, что тот даже не размыкает губ.       — Я хочу побыть одна, пожалуйста, — заявляет она сердито. — Располагайтесь, профессор, Констанция вас накормит и постелит в гостиной, другого места у нас нет и радуйтесь, что я предложила вам остаться... Сколько вам лет?       — Кажется, тридцать пять, — отвечает Дамблдор несколько озадаченно. — Но учитывая обстоятельства, ни в чем нельзя быть уверенным...       Гермиона с возмущением приподнимает брови.       — Оно и заметно, сэр. У вас впереди еще долгий путь... Мы поговорим обстоятельно после того, как я немного отдохну от ваших новостей.       Заперев за собой дверь спальни, Гермиона с бешенством скидывает домашние туфли и забирается в постель, потом, всхлипнув, обнимает подушку Северуса. Она все еще хранит его запах, тот самый аромат одеколона, который она подарила ему на прошлое Рождество. Северус, разумеется, ворчал, что одеколонами пользуются только безмозглые фон бароны, но чтобы угодить ей, иногда использовал его после бритья или перед посещением его величества.       Гермиона закрывает глаза, пытаясь успокоить бьющееся сердечко. Северус! Как он мог так поступить с ней, добровольно отказаться от жизни с ней, чтобы защищать источник магии? Нет, разумеется, у него не было выбора, и в решающий момент он не знал, что она в положении... Но сделать такой шаг, зная, что он никогда больше не увидит свою семью? Что же, Северус всегда умел жертвовать собой.       Гермиона переворачивается на спину и распахивает глаза. В прошлый раз именно Северус отправился в будущее, чтобы спасти ее от Грейс Яксли, значит, в этот раз она уйдет в страну мертвых, чтобы забрать его обратно в мир живых. У их ребенка должен быть отец, кроме того, если она умрет в родах из-за несчастного случая, малыш не останется хотя бы без одного родителя... Да, иначе поступить невозможно, бездействовать, ждать, жить без Северуса не представляется ей возможным...       Продолжая обнимать подушку, Гермиона тянется к прикроватному столику и спокойно, с чувством облегчения от принятого решения выдавливает половинку таблетки на ладонь.       — Ты с ума сошла, — заявляет Гарри уверенно, когда она рассказывает ему о своем плане. — Ты едва на ногах стоишь, когда у тебя поднимается давление. Хочешь просто умереть в мире мертвых, чтобы было недалеко идти?       — В мире мертвых человек наверняка ощущает себя совсем иначе, — отвечает Гермиона невозмутимо. — Ты не отговоришь меня, Гарри, даже не надейся. Только, пожалуйста, никому не говори о моем решении, не стоит им волноваться до тех пор, пока я не уйду. И ты прекрасно понимаешь, что на моем месте поступил бы точно так же.       Гарри смотрит на нее с грустной, но светлой улыбкой, и Гермиона невольно вспоминает их школьные годы, проведенные в борьбе. Вся ее жизнь так или иначе посвящена борьбе, и глупо было бы сдаваться теперь, даже несмотря на ее положение. К удивлению, ребенок внутри нее только придает ей решимости. Если у нее и есть ради чего бороться с судьбой за мужа, так это ребенок, потому что у них все-таки должна сложиться семья, о которой она мечтала. Папа, мама — и малыш. И если Филиппа она упустила из-за роковых ошибок, то сейчас у нее появляется шанс все исправить.       — Кто этот молодой человек? — Гермиона замечает незнакомца сквозь приоткрытую дверь в столовую. — Он пришел одновременно с Дамблдором и Киллианом и, по-моему, совершенно не собирается покидать наш дом.       На лице Гарри внезапно расползается широкая и лукавая улыбка.       — Его зовут Фергус Флетчер, и он отлично нам знаком. В прошлой жизни его звали Фобос, и он безмятежно спал на твоей кровати вместе с Деймосом. Ему некуда идти, но Дамблдор не против разделить с ним гостиную. Думаю, Дамблдор согласится на любые условия, чтобы ты сохранила ему жизнь.       Гермиона ошеломленно переспрашивает:       — Мой Фобос? Видишь! Значит, человек способен вернуться из потустороннего мира. Еще один аргумент в поддержку моего решения.       Гарри обреченно закатывает глаза.       — Что я скажу Филиппу, если он появится? Что не остановил тебя и позволил уйти?       Гермиона насмешливо фыркает, не сводя глаз с Фергуса. Тот помогает Констанции подвинуть тяжелый бочонок с водой, о чем-то весело рассказывая.       — Филипп — дитя своих родителей, у него не возникнет никаких вопросов.       Фергус страшно смущается, когда Гермиона появляется в кухне, и чуть не роняет на пол глиняный кувшин с козьим молоком.       — Я почти ничего не помню, — произносит он запинаясь и предвосхищая ее вопросы. — Совсем далекие отголоски нашей жизни, как вы были ко мне добры, мэм, спасли меня из злых рук и приютили у себя. Я раньше был мракоборцем, я погиб на выполнении одного из сложных заданий, мы боролись с черными торговцами, а потом, видимо, сумел каким-то образом пройти сквозь пещеру и превратился в жмыра... Теперь я снова человек и я хочу быть вам полезен, вот только идти мне совсем некуда. Маргарет, моя сестра, счастливо вышла замуж и уехала далеко, в Глостершир, а мать отправилась на небеса еще до того, как я сам умер.       Гермиона потирает переносицу.       — У Констанции есть небольшая комнатка на чердаке, — замечает она ненавязчиво, поглядывая на нарезающую овощи служанку. — Если она будет так добра приютить тебя...       Констанция шумно сдувает прядь волос.       — Добра я, добра, одежу бы приличную прикупить, — ворчливо отзывается она, кивнув на дырявое пальтишко Фергуса. — Помощник лишний всегда в хозяйстве пригодится, особливо рукастый. А обратно-то в свои эти мракоборцы не хочешь податься?       Фергус неопределенно пожимает плечами.       — Я пока вам послужу, мэм, а там видно будет.       — Фергус, — вполголоса произносит Гермиона, все еще с трудом веря, что перед ней стоит ее бывший любимый питомец. Она тщетно пытается отыскать в этом смущенном молодом человеке лукавость Фобоса. — Ты помнишь дорогу к источнику?       Фергус зажмуривается, с присущим ему усердием пытаясь вспомнить все важные детали своего путешествия, потом с сожалением и разочарованием качает головой.       — Только темноту, и ветер, и горячую землю под ногами, и черные горы, и вспышки яркого пламени. Пещеру — огромную, с низкими сводами, а потом — ослепительную белизну...       ...Дамблдор большую часть времени проводит в саду, в любую погоду изучая растения и осматривая лечебный огородик и цветник. Проворная Констанция раздобыла для него рубашки, кюлоты, высокие сапоги на шнуровке и желтый камзол, и теперь он щеголяет в новой одежде среди жимолости, ромашек, вербены и прочих полезных кустов и трав. Альбус болтается за ним по пятам, и они ведут бесконечные глубокие разговоры о свойствах трав и составе различных зелий, и несколько раз даже не спали до утра, придумывая новые рецепты и балуясь с магией трансфигурации, отчего едва не разнесли в щепки часть аптеки.       — Сэр, что вы собираетесь делать? — Гермиона обеспокоенно обрывает один из цветков ромашки. Гнев, бушевавший в ней в первые минуты встречи с Дамблдором, утих, но она все еще оставляет за собой право сердиться на него. — Вы застряли здесь, а ваша невеста, мисс Спенсер, по-видимому, попала в некую искусственную реальность.       Дамблдор отрывает лепесток вербены и пробует его на вкус.       — Отличается остротой, — задумчиво произносит он, потом переводит свои васильковые глаза на Гермиону. — Признаться, я как раз обдумываю возможности выбраться в привычное мне окружение — или хотя бы во времена Филиппа. Но трудность заключается в том, что маховик времени не достать, а трансгрессировать на такое большое расстояние я не способен.       — Маховик есть у Лео, ему он больше не понадобится, — быстро возражает Гермиона. — Однако меня беспокоит и ваша связь с мисс Спенсер. Я понимаю, что не имею права рассказывать вам о будущем, поскольку для вас оно еще не наступило. Но мальчик назван в вашу честь, и с его отцом вас однажды свяжут очень серьезные отношения. Не изменится ли ваша судьба, если вы впустите в нее мисс Спенсер?       Дамблдор хмурится. Он моложе ее всего лишь на два года, и его привлекательный облик, его умение держать себя впечатляют даже Гермиону, обычно равнодушную к внешности мужчин.       — Вы с мужем великолепно дополняете друг друга, миссис Снейп. Вы продолжаете ту же самую лекцию, начатую им в пещере. Что я могу ответить? Только вопросом, как отвечают невоспитанные люди: отказались бы вы от своего мужа, даже осознавая, что способны совершить непоправимые ошибки?       — Я бы ответила, что это совершенно разные вещи. Гарри здесь лишь потому, что вы встретились на его пути в нужное время и указали ему правильную сторону, сторону света.       — А по-моему, ситуации совершенно одинаковые, — в васильковых глазах мелькает упрямство. — Я уже совершил много ошибок в жизни, и встреча с мисс Спенсер не входит в их число. И потом, разве не из-за вас Филипп возник у моих дверей? Вы изменили ход событий, но ничего не разрушили. Раз вы говорите, что маховик времени можно легко получить, я воспользуюсь этой возможностью.       Гермиона выдыхает, молча произнося в своей голове все слова об упертости влюбленных мужчин. Впрочем, она лицезреет странное явление: молодого влюбленного Дамблдора. Поразительно! Он помнился ей загадочным и непроницаемым стариком с длинной седой бородой, говорящим загадками. Невероятно мудрым и совершенно далеким от житейских переживаний, сконцентрированным лишь на борьбе за добро.       — Вы не боитесь, что Мракс убьет вас? — сердито продолжает она, скрестив руки на груди. — Вы молоды, а он славится своей беспринципностью. И подозреваю, что его магия на данный момент гораздо сильнее вашей.       Дамблдор согласно кивает, поворачиваясь к подрагивающему на ветру трепетному кустику, который продолжает трепетать несмотря на все усилия Констанции загородить его зелеными ширмами.       — Следовательно, будем расценивать наше противостояние как приключение, а приключения всегда любопытны, хотя бы с магической точки зрения. Вы были бы так добры, Гермиона, познакомить меня с Лео?       Она спохватывается, вспомнив, что тот уехал в Баден-Баден, чтобы принять роды у Айрис, но Люси наверняка помнит, где хранится артефакт.       — Мальчик невероятно талантлив, — замечает Дамблдор невзначай, когда они уже направляются в сторону аптеки. — Я бы сказал, практически гениален, схватывает на лету, сразу видит всю картину целиком. Я никогда прежде не встречал настолько одаренных детей, в Хогвартс принимают всех, насколько вы знаете, среди них встречаются как абсолютно посредственные студенты, так и обладающие невероятным потенциалом. И я бы сказал, что Альбус уже сейчас легко бы сдал экзамены первого курса, а ему всего лишь восемь. К чему я веду: подобный талант нужно хранить и подпитывать, но испортить его стало бы огромным преступлением. Я еще поразмышляю о том, как направить мальчика в то русло, которое приведет к самому блестящему будущему.       Гермиона согласно склоняет голову.       — Я не понимаю, правда, как работает магия. Мне в юности казалось, что талантливые дети рождаются непременно у великих волшебников, а потом я поняла, что все совершенно иначе.       — Непредсказуемость магии, да. Впрочем, как и у магглов — талант проявляется у самых разных социальных групп, вспомните хотя бы Франклина...       — Альбус, конечно, в восторге от вас, как был в восторге от Северуса, — продолжает Гермиона задумчиво. — Жаль, что ему придется рано или поздно вернуться в реальность, где таких учителей не будет рядом. С вами он мог бы достичь огромных результатов.       Дамблдор не отвечает, подкинув носком сапога плоский камушек, и они входят в аптеку, где Гарри уже отписывает ушные капли первому посетителю, а Альбус, высунув кончик языка, усердно выводит запись в книге учета. Ему, конечно, совсем не хочется возвращаться в будущее, хотя он и сильно скучает по матери.       ...Перед тем, как отправиться в загробный мир и найти источник магии и его хранителя, Гермиона навещает Мэри, чтобы проверить ее самочувствие. С тех пор как Гилберт попал под влияние опиума и стало понятно, что быстро он не выберется, а предложение о работе морского военного департамента отозвали, Мэри всеми усилиями пытается вернуть мужа к жизни, воззвать к его душе.       — Неделю как Гилберт не требует опиумный напиток, — тихим голосом произносит она, поцеловав Гермиону в щеку. — Но сам он при этом безжизнен, ко всему равнодушен. Сидит на одном месте в углу комнаты и смотрит перед собой, как будто видения перед ним какие показывают. Наш друг Леонардо уверяет, что это временное явление, постепенно осознание себя вернется к Гилберту, но когда? Ведь возможно, никогда...       — Будем верить, — твердо произносит Гермиона, пожимая ее запястье. — Я, как и вы, следую за своим мужем и поэтому пришла попрощаться. Возможно, мы больше не увидимся, Мэри, но я хотела сказать вам, что я вами восхищаюсь, вашей преданностью и силой духа. Немногие женщины остались бы с мужем, зная, что положение настолько сложное, но вы — вы боретесь. И я тоже не собираюсь опускать руки. Надежда есть всегда, вот во что я крепко верю.       — Меня беспокоят дети, — признается Мэри со вздохом. Кожа ее лица бледна, глаза красноватые от слез. — Роберт совсем разошелся, творит что ему вздумается, некому им заняться, девочки волнуются об отце, не понимают, что с ним происходит, а я их к нему не пущаю. Ирэн только одна радует меня, но видно, что и ей тяжело. А как вспомню, что Гилберт хотел себя убить, так вся дрожу... Дай бог вам удачи, Гермиона, хоть одна из нас вернет своего мужа таким, каким он когда-то был...       ...Роули кривит свои неприятно сухие губы, выслушав с пристрастием просьбу Гермионы пропустить ее к Выручай-комнате. Его белобрысые волосы зализаны назад, камзол не застегнут, но он производит впечатление торжествующего человека, и это торжество для него важнее приличий.       — Миссис Снейп, я приятно удивлен, что вы пришли ко мне не просить за Кастора Блэка, а решили отправиться вызволять мужа из неизвестной и опасной реальности.       Гермиону больно укалывает чувство вины: сколько бы прошений она ни подавала, чтобы навестить Блэка, каждое было категорически отклонено. Боясь, что борьба за справедливость отнимет у нее все силы, необходимые для ребенка, она отступила, заверенная Диггори, что он и барристер Блэков не оставят дело без внимания. Никаких вестей от Кастора они в Аппер-Фледжи не получали, а Вероника отчего-то не навещала ее уже почти неделю — но Гермиона решила, что так даже лучше. Чем меньше людей начнут отговаривать ее от сложного выбора, тем всем спокойнее.       — Однако я должен предупредить вас, что Комната открывается далеко не всем, — Роули постукивает пальцами по столу. Его изумрудный камзол несколько замаслен, глаза сощурены. — Если она посчитает ваше дело недостаточно важным или, напротив, чересчур опасным, вы останетесь по эту сторону. Я бессилен, поверьте. Я лишь страж, но не повелитель.       Но Комната пропускает ее, видимо, услышав отчаянное воззвание в ее сердце, и Гермиона садится в пустой гудящий поезд, окутанный тьмой. Чтобы освободить Северуса, ей придется найти того, кто пожелает занять его место.