Глава 21. Лишняя

~

      - Подаааааайте сироте крошечку погреть во рте… - изо всех сил надрывался оборванный сопляк, зыркая по сторонам хищными голодными глазами. На вид ему было лет семь-восемь, но, возможно, и больше. Если недоедаешь, то и росту нет. Крысеныш сам стал расти хорошо только на харчах мадам Сильви, а до этого мелкий был, тощий, соплей перешибешь - не заметишь.       - Пшел прочь, щенок! - дюжий детина заорал из-за прилавка, на котором томились в ожидании покупателя тугие головки сыра, и для убедительности потряс кулаком. Оборванец скорчил козью морду и, показав неприличный жест рукой, перебежал на другую сторону площади, чтобы опять затянуть привычное «Подаааааайте сироте…» Приткнувшись за столом у распахнутого окна напрочь провонявшей элем и солониной таверны, Элия вот уже полчаса наблюдала за мальчишкой, что скакал по ярмарке, как блоха на *ую. Скакал, скакал, а карманы так и остались пустыми, как, впрочем, и брюхо. Оно и понятно: раз дай такому - повадится постоянно ходить, будто должны ему тут. А их, этих ублюдков, полный город! Откуда берутся только?! Бабы их из себя травами да спицами выгоняют, а если все ж выродился - в канавах топят. А им хоть бы хны! Лезут и лезут, как крысы с подполья! Ладу не дашь! Вот и этого уже раз пять пнули под зад, затылок словил пару-тройку смачных лещей, а брань и вовсе лилась на бедолагу будто вино из прохудившегося бурдюка. А он все не сдавался. Лез, вопил, тянул грязную ладошку, от которой шарахались все и каждый. Волосенки серые, слипшиеся. Так и не поймешь какого оттенка. Золотые? Пшеничные? Или может чистое серебро, как ее собственные… А вот глаза видать - злая серая сталь. Взглянешь мельком и сразу ясно, что ублюдок одной с ней злобной крысиной крови. Взгляд-то хоть и холодный, а на каждом ожог оставляет из ненависти, из зависти. Вяло ковыряясь в остатках тушеной капусты, Элия все пыталась понять сколько в ней самой осталось от бродяжки Крысеныша. На дне время быстрее идет: год в подворотне иной раз стоит побольше, чем три в достатке. Так что должна остаться и шерсть серая, и зубы острые, и когти, конечно. Куда ж без когтей? Вроде совсем недавно она пухла от ненависти, проклиная ненавистного папашу у стоп принца-регента. Тряслась от злости, захлебывалась желчью. Натурально так захлебывалась. Желала голову серебряную получить за службу одноглазому Таргариену. Не врала же? Ни капельки не врала. А теперь что? Подчинилась приказу Деймона. Хвостик серый прижала, глазки в пол и сбежала. Не далеко, правда. Не смогла далеко. Среброкрылая парила меж небом и землей вяло шевеля крыльями, пока оглушенная растерянная Элия не могла и пальцем пошевелить, чтобы направить ее хоть куда-то. Мощные потоки воздуха сами отыскали им пристанище, направив драконицу на восток. В голове было пусто и гулко, как после мощного опустошительного удара. Глаза пекли невыплаканные слезы. И девчонка даже не сразу заметила дымки на горизонте, возвещающие приближение большого города. Еще пара лиг и в ноздри заполз знакомый смрад, сопутствующий человеческим существам, сбившимся в плотную стаю в пределах городских укреплений. Это было знакомо и дарило каплю равновесия, которой Крысеныш неприминул воспользоваться, опустившись под покровом ночи в стороне от торных дорог. Среброкрылая уютно устроилась на огромной лесной прогалине меж покатых холмов, густо обросших мощными вековыми деревьями, а Элия через полтора часа неспешной прогулки вышла к Чаячьему. Говорливый тесный городишко принял ее в свои объятия, с искренней радостью явив фиалковым очам всю свою мерзкую подноготную. Здесь меньше заботились о порядке. Стража стояла только на воротах, собирая дань с тяжелых обозов, ломящихся от разнообразных грузов, а внутри отбоя не было от наглых вороватых рыл, что чувствовали себя полноправными властителями, для местных стоящими повыше, чем какие-то там Таргариены. Смердящие толпы и узкие серые улицы обтекали Крысеныша, будто воды Крабьего залива случайный камешек. Девушка всматривалась в лица, пустые и озабоченные, как и везде на дне, обходила по краешку зловонные лужи, безучастно отмечала отличие местных домишек от того, к чему привык глаз в столице. Убого. Может и лучше Блошиного конца, но все одно видно, что лорд местный лишнюю монету в благосостояние города не вкладывает. Чужая и одинокая Элия скользила по городу, чувствуя себя хуже, чем в бескрайней пустоте прохладных воздушных масс. Тут для нее не было места. Его не было нигде под холодным зимним солнцем. Здесь, в столице, в Пентосе маленькая серая спинка была лишней, а единственным живым существом, связанным с ней, была драконица Доброй Королевы Алиссанны. Люди смотрели, но не замечали ее. Говорили, но не слышали. Крысеныш походил на заблудшую душу, волею Богов обреченную скитаться в мире живых до скончания веков. Три дня она ночевала подле дракона, выходя днем к людям. И думала. Обо всем сразу. О прошлом, будущем. О живых и мертвых. Пыталась представить себя за Узким морем на службе у высокого дома. Или здесь, в Вестеросе, примкнувшей к Хью и армии Хайтауэров, занявшей Тамблтон. Выходило плохо. Почти как завывания оборванца, словившего очередной пинок тощим задом. Крошечка во рту не то, за что стоит лезть из шкуры вон, процарапывая себе дорогу в жизни. Вот сиротке тому никто и не подает потому, что огня в его нытье нет. Не цепляет душу. Видел Крысеныш таких - тут кусочек, там щепотка, еще где-то ложечка, новый день и все заново. Что глисты в запаршивевшей псине! Живут одним днем. Брюхо набил, и ладно. А чтобы жизнь жить цель нужна! Чтобы пружина внутри мощная, скрученная, толкала и все на пути в труху перемалывала. Эх, беда… Ее пружина, похоже, сломалась! И броня растаяла. Ненависть сошла с нее так же плавно, как тонкий хрустальный ледок, что сковав за ночь лужицы, неизменно таял с восходом солнца. … Отец сказал, что любит ее… Простые слова. Без оттенка пошлости и похоти. Не случайно оброненные в порыве страсти. Не брошенные, словно кость слишком долго попрошайничающему псу. Обыденные и горькие. Такими прощаются с родными, уходя навсегда… Пацану все же подкинули пару монет, и тот, не веря своему счастью, драпанул в узкий проулок, чтобы не маячить у всех на виду с ценной добычей. Элия хмыкнула, подцепив на вилку еще немного пресной капусты. Пока она сидела в своем уголке, тихая и неприметная, как крыска в амбаре, таверна заполнялась людьми, болтовней и слухами, что жадно перетекали от одного к другому, обрастая совершенно нелепыми подробностями. … Говорят, Королева приказала за измену бастарда под чистую выжечь весь квартал, где он жил… Прямо с жителями… Да, ну, тебя! Бред какой! Она лично за ним на Сиракс отправится, чтобы к ответу призвать!… Чего? Баба в бой? С самим Вермитором тягаться? Ага! Щаз! Держи карман шире!… Деймона она пошлет! Тот цацкаться не будет! Башку с плеч живо снимет! Хрясь и нету!… Ага… Как же! Он племяннику ладу не даст, а ты говоришь с целым войском тягаться!.. Принц Эймонд как резвился по Речным землям, так и резвится! Никто ему не указ! Жжет и жжет, подлец!.. Думаешь, явится?.. Куда это еще?.. В Харренхолл. Деймон его там ждёт… По-честному сразиться хочет?!.. Не, не согласится, коли не совсем дурак! Ты б согласился?.. Скажешь тоже! Я б в штаны наложил, дракона увидамши! А Эймонд какой-никакой, а Таргариен! С вооооооот такееееенным драконом… Говорят, на земле ни зги не видать, когда она низко летит! Темень сразу как в безлунную ночь… Крысеныш обернулся. Люди пили, жрали, рыгали, матерились, болтали. Заглядывали друг другу в рты. Ловили взгляды. Хлопали по плечам. Жали руки. Жили. Пока она стыла от одиночества, окруженная безликой гомонящей толпой. Так же, как и отец, загнавший себя в угол, чтобы доказать верность своей Королеве.

~

… Такой же… Крысеныш блекло улыбнулся при виде оплавленных башен, что врезались в небо подобно пальцам великана, навечно втоптанного в землю невиданной силой. О! Кажется, она знала каждую мелочь, изгиб, деталь проклятого замка. Долгие вечера и бессонные ночи таращилась она на отпечаток величия дома Грейджоев, оказавшийся беспомощным перед драконьим всадником. Как, впрочем, и весь Вестерос. За месяцы, проведенные под сводами Красного замка, Харренхолл стал родным вместе с горячими пламенными слезами, какими оборачивался серый камень под натиском Балериона. Он был огромен настолько, что Элия, заприметив утром на горизонте пять черных точек, достичь их смогла только после обеда, несмотря на то, что не давала Среброкрылой ни одной лишней минуты роздыха. Над серыми развалинами не курилось ни единого дымка. Темные окна недобро пялились пустыми глазницами, жадно вбирая в себя тусклое марево мутного дневного света. Отвратительный мелкий дождик оседал на коже холодной взвесью, собирался на щеках прозрачными скупыми слезинками, чтобы стечь за шиворот. Пальцы занемели на поводьях и практически не ощущались. Драконица поняла без лишних приказов. … Они там… Где должны быть… Не дома, конечно! Харренхолл ни для кого не был домом. Все, кто его считал таковым, слишком быстро отдавали души богам. Как впрочем, и случайные гости. Говорят, в этом месте граница между светом и тьмой, живым и мертвым стирается. Длань невидимого судьи простиралась над всяким, кто шагнул за порог проклятой обители, взвешивала грехи, скрупулезно перебирая их холодными пальцами, точно стерные шарики на старых четках, а после… Звучал приговор. Элия не боялась. Чего уж греха таить… Покоя в посмертии не видать серой спинке, как своих ушей. А смерти на дне не боятся. Смерть - это дар. Прибежище от мирских страданий. Да и пристало ли бояться тому, в чьих венах драконья кровь? Если отец не побоялся вновь ступить под мрачные своды, то и ей не след. Глухо проклекотал Караксес, на мгновение вздернув голову. Густой влажный воздух гасил звуки, делая их похожими на далекий призрачный шепот. Дракон проводил Среброкрылую пустым змеиным взглядом, чтобы равнодушно свернуться огненным клубком на каменистом выступе. Элие показалось, что ему грустно, а может просто Кровавый змей ждал Вхагар, не питая интереса к другим.       - Давай вниз… - шепнула девушка, даже не пытаясь перейти на валирийский. В ворота спокойно смогла пройти армия великанов верхом на мамонтах по три в ряд. Железо лучшей ковки и отлично обработанная древесина лишь немного потеряли свой первичный лоск, не утратив и доли прочности. Врата не рассохлись, а металл лишь местами пошел меленькими рыжими мурашками. Крысеныш замялся в сомнении. Нехорошее предчувствие перетянуло внутренности тугой лентой. Дыхание выходило мелкими поверхностными урывками, от чего неприятно кружилась голова. На подлете Среброкрылая несколько раз огласила окрестности оглушительным клекотом, который не мог остаться незамеченным. Особенно тем, кто ожидает драконьего всадника. И, тем не менее, Деймон не встретил ее у ворот. Рыцарь, Король, драконий всадник, Порочный принц… Был один. А значит любой мог навредить ему. Округа полнилась дезертирами и недобитками армии принца-регента, что не приминули бы посчитаться с одним из тех, кто загнал Вестерос в ловушку кровавого хаоса. Да и сам Эймонд Таргариен мог предпочесть поединку в воздухе честную стать. Исход был бы непредсказуем. Мальчишка не видел полмира. Деймон был почти втрое старше. Неприметная калитка у края ворот душераздирающе скрипнула, с трудом провернувшись на несмазанных петлях, и Элия ступила под сень замка Черного Харренна. Шаг. Другой. Стены шириной с четыре добрых телеги расходились, открывая взору безразмерный двор проклятого замка, местами засыпанный пережженным мусором и камнем. Вдоль стен громоздились разбитые подводы, должно быть, брошенные армией принца-регента. Пусто. Тихо. Затхло. Будто заглядываешь в склеп, хранящий в своей утробе множество истлевших тел. Звонкий перестук каблуков отдавался эхом, словно за ней по пятам кралось чудовище. Элия подняла глаза. Оплавленные стены уходили вверх, стремясь срастись на невообразимой высоте. Пронзали шпилями беременные животы низких тяжелых туч. Распарывали, чтобы умыться прозрачной влагой. Неровные замшелые насквозь пропитанные дождем, горем, слезами, пламенем… Кровью… Они казались живыми. Дышащими. Точно бока огромного левиафана. Голова закружилась, и девушка опустила взгляд. Серая мостовая блестела от оседающего тумана, что по каплям собирался в глубоких ложбинках промеж грубообтесаных каменьев в скупые прозрачные ручейки. Элия тупо пялилась на сеть каменных сосудов, по которым бежала… Нет, не вода… Слишком темная. Слишком густая. Так много. Тонкие прозрачные пальчики слепо ткнулись в расщелину у самого носика изящного сапожка. Теплая. Пекло… Горячая! Черное на ослепительно белой таргариеновской коже становилось красным, стекая в ладонь. «… Хочешь хлебушка?.. Там раздают лепешки!.. Свежие!..» эхом звенел тонкий детский голосок то ли под сводами черепа, то ли вокруг, отражаясь от бесконечной серости стен. Дробился, расслаивался, превращался в едва уловимое предсмертное всхлипывание.       - Нет-нет-нет… - запищал Крысеныш, судорожно вытирая руку. Кровь размазывалась, пачкала коричневую кожу плаща. Не уходила. Как ни старайся ее не отмыть, не вывести. Не вытравить. Кровь на ее руках. Смерть под ее кожей. Запах металла, насыщенный и тошнотворный, заползал в нос, пережимая горло в рвотном спазме. Черное, что было красным, выбиралось из узких ложбин, постепенно покрывая камни. Прибывало. Исходило едва приметным паром в ледяном осеннем воздухе. Все до последнего волоски на теле встопорщились дыбом. Мурашки скрутили кожу. И, нервно сглотнув, девушка попятилась к воротам. Харренхолл проклят! Проклят…       - Элия?.. Ты?.. - знакомый до дрожи в коленях голос звучал непривычно робко, но Крысенышу было все равно. Окинув двор быстрым испуганным взглядом, она бегом бросилась в объятия Деймону. Обхватив горячее тело, тряслась, как продрогшая собачонка, тычась губами и носиком в обожженную шею отца. Знакомый аромат кожи, серы, металла и чего-то приятно древесного успокаивал, и спустя несколько долгих мгновений девушка смогла отлепиться от Короля, чтобы воровато обернуться, кое-как скрепя сердце. Ничего не было. Никакой крови, ручьями текущей по серому камню. Никаких предсмертных стонов. Лишь туча садилась на землю, постепенно скрывая мир плотным белесым пологом, делая все лживым, нечетким.       - Это правда ты?.. - спросил Деймон, не выпуская Элию из объятий. Как ошалевший, он тяжело дышал, заполняя лёгкие ее запахом. - Зачем ты здесь? Ты не должна… Как он изменился! И десяти дней не прошло, как они прощались под стенами Девичьего пруда, а гордый драконий Король исхудал, от чего мигом заострилась каждая черточка на точеном лике. Глаза запали, подернувшись глубокими синими тенями. Уголки губ тоскливо поникли. Даже волосы свободно свисали, слипшись как ни попадя, оставшись без ухода и привычного кожаного шнурка. Широкая ладонь едва приметно подрагивала, когда Деймон попытался прикоснуться к лицу девчонки.       - Боги! У тебя кровь… - перепуганно шепнула Элия, перехватив отцовскую руку.       - Сок чардрева. - скривился тот, мягко выворачиваясь из цепкой хватки. - Здесь легко потерять счет дням. Я ставлю зарубки. Хищные лиловые глаза прятались, убегая от девчонки, заставляя чуткое крысиное нутро пищать о том, что где-то тут скрывается неправда. Но… Седьмое Пекло! До того ли сейчас?! Он здесь! С ней! А остальное… Не сейчас. Потом. Завтра. Послезавтра. В другой жизни!       - Я очень скучала. - как помешанная шепнула Элия. Узкие ладошки легли на щеки отца, притягивая ниже, и на суховатую кожу посыпались короткие хаотичные поцелуи. Слишком горячие, чтобы быть мороком…

~

Дождь шел непрестанно. Лил стеной, так часто, что не было возможности разглядеть даже соседнюю башню. Скрывал холодное призрачное озеро плотной завесой, заставляя сомневаться в его реальности. Моросил, пронзая воздух длинными водяными стрелами, с мелодичным звоном взрезающие глянцевые спины луж, исходящих пузырьками. Говорят, бульбушки на воде - к затяжным дождям. Но здесь, похоже, разверзлись сами хляби небесные, желая вымыть всю кровь и скверну, пропитавшие серый ракушечник. Только от крови не избавиться так просто! Где пролилась - там и останется до тех пор, пока новой жизнью не обернется. Говорят, после войн и великих побоищ травы и пшеница там лучше растут, где тела в землю вросли да так и остались. День сменял ночь. Одна туча уползала, на мгновение приоткрывая высокое серое небо, чтобы уступить место другой. По утрам мостовая покрывалась грязноватой серой кашицей, яснее ясного возвещая о том, что недалек тот час, когда с неба полетят первые белые мухи. Вода заливала дымоход, силясь затушить тусклый огонек, и без того бессильный обогреть огромную ледяную спальню. Элия жалась вплотную к камину, но никак не могла отогреть заледеневшие пальчики. Холод отступал лишь в объятиях отца, когда они жались друг к дружке под невозможной тяжестью пухового одеяла, покрытого сверху вонючей медвежьей шкурой.       - Веришь, что здесь погиб от огня десница моего брата? - криво ухмыльнулся Деймон, подбрасывая в огонь сыроватые чадящие полешки. Во всем Харренхолле и его окрестностях не осталось ни одной сухой щепки, и жечь приходилось старинную мебель, разбухшую от непомерной влажности. Элия с сомнением помотала головкой. Похоже, огонь здесь мог взяться только одним образом - из драконьей пасти. Времени не было. Серое перетекало в черное, чтобы вновь стать серым. Так что кровящие алым зарубки на белой коже чардрева помогали держаться, чтобы не сойти с ума. Хотя… Каждый и без того терял рассудок. По-своему. Деймон часами напролет торчал у волшебного дерева, прижимаясь ладонями к кровавым ранам. Слепо ощупывал гладкую кору, неприятно напоминающую кожу, прорисовывал пальцами страшный лик, пересчитывал зарубки, оставленные собственным кинжалом. Вновь и вновь. Забывал о воде и пище. Элия приходила за ним сама, когда смотреть на поникшую мокрую фигуру становилось уже невмоготу. На вопрос, что отец видит, пачкая руки горькой древесной кровью, тот чаще отмалчивался, но однажды все же обронил будто бы через силу «Грядущее… За которое надо заплатить кровью». Яснее не стало. Лишь мурашки туго скрутили кожу на затылке. Потому что… … У каждого был свой кошмар. Пока отец был рядом, смотрел на нее, обнимал во сне, призраки прошлого не смели тревожить чуткий крысиный сон, но стоило остаться одной, как твари выползали, чтобы мучить и истязать несчастную жертву, взывая к тем крупицам человеческого, что еще можно было отыскать под серой пушистой шкуркой. Несчастные сироты вплотную подходили к постели, чтобы подолгу пялиться на нее мутными неживыми буркалами с бледных покойницких лиц. На губах каждого стыла кровавая пена. А Крысеныш боялся пошевелиться. Словно пока не движешься и почти не дышишь, они не поймут, что серая спинка еще жива… «За что?.. За что?..» эхом разносились по коридорам детские стенания, пропетые тонкими плаксивыми голосами. Элия не знала нашел ли яд свои жертвы. Вороны прилетали в Харренхолл, отяжеленные тугими свитками, но Деймону больше не было до них дела. С каждым днем он все больше погружался в мир теней и видений, которыми щедро делился с ним алый сок. Вороны прилетали и оставались. Сидели черными призраками на ветвях чардрева, будто септы в черных рясах, перекликались низкими гортанными голосами, что тут же вязли в серой мгле. С каждым днем их становилось все больше. Когда отец ставил десятую зарубку, Крысенышу подумалось, что их ровно столько сколько красных пятиконечных листьев, что потихоньку начинали опадать, укутывая скромное капище карминовым покрывалом. Все цвета пропали, оставив обоих стыть в тягучей безмолвной серости, какую стыдливо разбавляли только листья чардрева да чешуя Кровавого змея. Во снах к ней приходила мадам Сильви. Роскошные волосы были растрепаны. Глаза опухли от слез. Она не винила Элию. Расположившись перед своим любимым зеркалом, бесцельно перебирала побрякушки, оплакивая несчастную долю, где не было места простому женскому счастью. А больше прочего сокрушалась, что Семеро так и не позволили ей стать матерью, слишком строго наказав за загубленное дитя, укрепившееся в ее теле еще на заре девичества. Крысенышу не было ее жаль. У каждого своя доля. У каждого есть что оплакать. В мучительно долгих кошмарах мелькала Кривая Лу со своим горшком и лицом, перемазанным ароматным коричневым дерьмецом. По черному пил Ульф. Плаксиво куксилась Диана, говоря, что заслужила лучшей доли. Много-много лиц мелькали бесконечным водоворотом. Элия не узнавала и половины, но чувствовала, что так или иначе причастна к смерти каждого. Харренхолл желал покаяния, но крысы не каятся. У них нет души. В ночь с десятого на одиннадцатый день кошмары не тревожили Крысеныша, и тот мирно сопел, уткнувшись лбом в спину Деймона. Убаюкивающе шумел дождь, разбиваясь о мутное стекло спаленки. Недовольно переговаривались драконы, безнадежно тоскующие по жарким уютным недрам Драконьего камня и обильной сытной кормежке. Сквозняк гулял по залам и бесконечным коридорам Харренхолла, шурша пылью и иссохшей листвой, невесть когда набившейся под своды черной обители. Заунывно стонал ветер, будто истлевшая от старости септа ноющая заупокойную тем, кто опередил ее на полшага. Девчонка проснулась, будто и не спала всего секунду назад. Открыла глаза, вперившись в серебро, превратившееся в золото в живых отсветах прогорающего камина. Деймон глубоко мирно дышал, словно не его время утекало, как проклятый дождь сквозь пальцы, приближая к неотвратимому концу.       - Мейстер говорит, будет мальчик… - нежный тихий голос заставил Крысеныша вздрогнуть. Серая шерстка стала дыбом вся до последней волосинки. Сердце прыгнуло в горло, перекрыв кислород. Кошмары всем снятся! Но это уже слишком. Долбанный замок решил добить ее прямо в постели! Ручка потянулась разбудить отца и замерла…       - Я не верю. Ты точно девочка. - говорила женщина, ласково растягивая слова. Элия робко выглянула из под вороха одеял. Испуганный взгляд мигом прошелся по всем закуткам, чтобы замереть, притянувшись к совсем еще юной девушке, любовно оглаживающей ладошкой огромный живот. Тонкие черты лица были расслаблены и одухотворены любовью матери к собственному дитя, что немного тревожилось внутри.       - Самая красивая… И добрая… Ты будешь самой счастливой. Слышишь? Я молю об этом Богов каждый день. - ладонь нежно скользила по приятной выпуклости, убаюкивая младенца. - И о том, чтобы ты не была его крови. Это же так мало… Мать смилостивится… Женщина взглянула на спящего Деймона, скорбно поджав губы. Красивая. Изящная даже в тягости. Густые волосы цвета перезревшей пшеницы. Большие глаза с томной поволокой, от которой млеют мужчины, теряя рассудок. Чувственные губы. Четко очерченные и полные. Совсем не такие, как…       - Боги слепы и глухи, мама… - шепнула Элия. Слезы потекли сами. На этот раз Харренхолл попал в цель.

~

      - Мы зря торчим тут. Он не придет. - равнодушно отметила девчонка, наблюдая, как белая древесная кожа в двенадцатый раз расступается под натиском лезвия. Седьмое Пекло! Тоже серого… Под глазами залегли тени, а на лбу появилась первая суровая морщинка, сразу сделав леди Крысеныша старше своих лет.       - Придет. - буркнул Деймон, углубляя надрез. Сок выступил крупными каплями, обагрив сталь. - Послезавтра на рассвете… Старый дракон умрет. Так она сказала ему… - уголок рта недобро скривился. - Соврала. Женщины отлично врут.       - Кто? - с каждым днем отец все чаще говорил загадками, вторя своим мыслям, о которых Элия не имела ни малейшего представления. Это было жутко. Они оба сходили с ума, все дальше уходя от реальности. Война уже не казалась такой уж важной, как и проклятый трон. Во всем мире остался только дождь, Харренхолл, горькая древесная кровь и они. Вдвоем.       - Она. - Деймон взглядом указал наверх, где на осыпавшейся стене медленно блымала огромными круглыми глазами птица. Сова-сипуха. Тварь недобро таращилась на Элию, пока та куталась в шаль, запрокинув голову. Крысеныш не раз видел ее, парящей над замком, когда дождь слабел. Сова толклась на подоконниках, ухала во дворе. От ее пристального взгляда могильный холод пробирал снизу доверху, заставляя быстрее спешить под своды.       - Это… - начала она и замолчала на полуслове, когда сова соскочила с насиженного места и, расправив крылья, спикировала вниз, едва не задев их головы.       - Она приведет его ко мне. Притащит, как бешеного пса, которому пора всадить арбалетный болт промеж глаз. Время пришло, Элия… Я остановлю его, чтобы пророчество сбылось. Уверенность его была фанатичной, а от того пугающей. И Крысеныш впервые задумался о том, что все это - видения, сны, бесконечный дождь, сок дерева - дело никакого не Харренхолла, давно уж ставшего безжизненными руинами, пустым напоминанием о том, чем оборачивается неповиновение драконьему всаднику. Что если чей-то злой разум намеренно день за днем плел паутину, сводил две линии драконьего рода, чтобы те уничтожились во славу неведомых целей? Что если все безумства принца-регента не от уязвленного самолюбия, а от паучихи, что вогнала острые зубы в алебастровую плоть, забравшись ему на загривок? Что если проклятое дерево помутило рассудок отца еще на заре войны, заставив того искать смерти от руки равного? Боги! Деймон Таргариен не верит в пророчества! Он не живет завтрашним днем, где кровь свернется, а пламя остынет. Потому что не сны сделали Таргариенов королями… Девушка медленно обернулась к чардреву навстречу одиноко каркающему ворону, удобно устроившемуся на нижней ветви. На мгновение показалось, что у твари три глаза.

~

Густая вязкая каша липла к ложке, не желая соскальзывать обратно в глубокую глиняную миску. Молока не было, и Крысеныш день за днем варил мелкую овсяную крупу на воде. Без масла и меда та больше напоминала на вкус древесные опилки, но выбора не было. Тринадцатый день ознаменовался похолоданием. Лед, схватившись на лужицах, не пожелал таять, так и оставшись блестеть мутной корочкой. Тучи стали заметно выше, но все равно выглядели угрожающе темными и тяжелыми, пропуская ничтожно мало света. В общем зале царила тьма, которую не под силу было разогнать блеклым серым лучам, вяло сочащимся через окна-бойницы. Деймон и Элия с самого утра не перекинулись и парой слов. Он яростно рубил дрова, точно обезумев. Она топила печь и готовила скудный завтрак, уже не озираясь на шорохи. Оба были подавлены. Элия вяло грызла кусочек хлеба, испеченного накануне. Простая понятная работа успокаивала, прогоняла странные мысли и образы. Треск огня и звон посуды разгонял страшную тягостную тишину безлюдных коридоров и зал. Она месила тесто, формовала пышными миндалевидными лепестками и отправляла в разогретую до красна печь, чтобы через несколько десятков минут наслаждаться умопомрачительным ароматом свежего хлеба. Уж не запах ли это жизни? Каждый бродяжка скажет, что так это! В крошечках сладких жизнь прячется! Даже Харренхолл тут не устоял. Будто живым стал на мгновение. Зубы спрятал, когти. От них отстал наконец. Запах растворился, вытянутый сырым могильным холодом, и вновь стало как было. Зябко. Страшно. Неуютно. Будто смерть свою ждешь, а она не идет все. Хотя… Где тут ложь? Именно ее они и ждут. Свою? Чужую? Уже не важно. Каша обволакивала рот безвкусной липкостью, но Деймон заставлял себя глотать ложку за ложкой. Позже можно будет пройтись к озеру или еще куда-нибудь. Неважно! Только бы не торчать под этими сводами, перекатывая одни и те же мысли по сотому разу. Только бы не бояться закрыть глаза… Хотя… Позади послышались лёгкие шаги. … Похоже, теперь уже и днем. Деймон тяжело вздохнул. Часть сознания отчего-то всегда оставалась чистой, позволяя отделить морок от истины. И, наверное, этому стоило радоваться, но не выходило. Топ-топ… Так может идти совсем еще молодая женщина. Или девочка. О… Вот! Слышишь? Платье шуршит совсем рядом. Элия все также размеренно грызла хлеб, запивая его разбавленным травяным чаем. Даже ухом не повела! А Деймон весь струной натянулся. Тронь - лопнет.       - Ммммм…. Мммм… - музыкально нараспев затянул женский голос мычание, знакомое каждому с пеленок. Так все матери мира укачивают несмышленое дитя в колыбели. Каша застряла в горле, заставив удавиться. Милая кошечка, вяло моргнув, уставилась на него, но так ничего и не сказала. Мимо проплыла стройная фигурка. Тоненькая и ладная. В легчайшем халате нежного бирюзового шелка, что так выгодно подчеркивал бездонную голубизну глаз, в которой тонуть было легко и желанно. Роскошное золото свободно текло по спине, приятно волнясь. Удивительная изысканная красота! Ни один мужчина не устоял бы…       - Деймон… - выдохнуло видение, едва приметно улыбаясь. - Знаешь… Она похожа на тебя… Надеюсь, ты позаботился о ней?.. Она кивнула в сторону, и только теперь Король увидел маленькую плетеную корзинку с какими женщины ходят за овощами. В корзинке беспокойно дремал младенец. Совсем крошечный. Красноватый. Беспомощный.       - Я хотела ошибиться. Молила всех Богов… И все равно чувствовала, что она твоя… И любила ее… Тебя… - она говорила, а полы халата шли кровавыми кляксами. Кровь проступала сквозь волосы. Стекала с треснувшей губы. - Ты - все, что у нее было… Рука матери протянулась к девочке, и маленькая капелька крови сорвалась на нежную щечку. Элия вздрогнула. Посмотрела наверх. Оттуда на нее что-то капнуло. Мокрое и холодное. Липкое. Плевать! Она отерла щеку равнодушным движением… … пока Деймон смотрел. Пятнышко на лице той, кого он столь неожиданно полюбил на старости лет, в точности повторяло то, что виднелось на щеке малютки, забывшейся коротким голодным сном. «… Я и есть грязь…» шептала из прошлого Элия. «Девочке нужно имя. Дай ей хотя бы эту малость.» вторила ей Мисария, брезгливо поджав губы.       - Laejon… - с усилием выдохнул Деймон, наблюдая, как Элия дернулась, словно от удара под дых, и смертельно побледнела. - Это значит грязь. На твоей щеке в тот день была грязь. Я стер ее. Девчонка тяжело дышала, уставившись на него большущими темными глазами. Испуганная до полусмерти, она, похоже, была уверена, что отец прогонит ее прочь… Или убьет на месте.       - Ты была похожа на меня. И теперь тоже… - слова размеренно дробили тишину болезненным откровением. - Но глаза… Глаза не мои. Красивые, как у матери. Леди Стоун. Элизабет. Лиззи.       - Ты сказал, что это ничего не изменит. - скороговоркой выпалила Элия, цепляясь за старую болтовню, как утопающий за соломину.       - Ничего. Теперь уже ничего.

~

Из окна в коем-то веке было видно озеро, Безбрежная ледяная равнина спала безмятежным сном, не морщась волнами. Небольшой остров с рощицей из проклятых белых деревьев завис в небытии между серым небом и его отражением. Ни один, даже самый зоркий глаз, не сказал бы где одно переходит в другое. Отец провел ночь на берегу, так и не сомкнув глаз. И Крысеныш бы многое отдал, чтобы убедиться, что и принц-регент не спит этой ночью. К чему лишать себя последних радостей жизни? Глубоких вдохов, медленных выдохов, приятной тяжести гладко отполированного камушка, зажатого меж пальцев, холода, навязчиво пробирающегося в лёгкие… Элия тоже не спала. До рассвета смотрела в огонь, с особой жестокой ясностью осознавая, что завтра останется одна в этом ледяном сером мире. Эймонд Таргариен умрет и утащит на тот свет дядюшку. Это знала сова. Вороны. Это знал Деймон. Это знала она. Пару дней назад девчонка посмела обмолвиться о том, что могла бы… Помочь. Но Король остановил ее тяжелым пристальным взглядом. Это была его битва и его война. Его глупость всучила Вхагар в руки мальчишки, что обернулся чудовищем, впитав силу Бога войны. И исправить все должен был именно он. В богорощу Элия спустилась одна. Так или иначе, а четырнадцатый день настал, и кто-то должен был поставить зарубку на теле чужого бога. Ладонь холодило валирийской сталью, какую бессильно сжимали прозрачные пальцы. Ветра не было, но выбившиеся из неряшливой косы волосинки танцевали в воздухе, подчиняясь какой-то незримой силе. Сырая земля настырно цеплялась за каблуки, не желая пускать вперед к подножию чардрева, прочно вросшего в черное жирное месиво щупальцами корневищ.       - Каааааар… Кааааар… - как один заголосили проклятые твари, едва заприметив Крысеныша. Зашуршали черные крылья, когтистые лапы заскрипели на белых ветвях, защелкали клювы. Она не знала от чего, но чувствовала, что пришлась воронью не по нраву. И каждый спешил оповестить ее о своем негодовании, возмущенно прокаркав на своем мерзком языке «прочь!» Окинув их равнодушным взглядом, Элия приблизилась к дереву, презрев волю отца, запретившего ей прикасаться к стволу рукой или сталью. Глубокие горизонтальные раны кровили сильнее обычного. Красный сок стекал обильным ручейком, что тут же проглатывала алчная черная жижа. Вышло на удивление легко. Крысеныш ожидал, что древесина будет упруго противиться, но лезвие вошло нежнее, чем в масло… Приятнее, чем в печень Ульфа, этого старого ублюдка, по уши нажравшегося дерьма. Кровь брызнула из под клинка, окропив бледное личико едва приметной карминовой взвесью, и Элия неудержимо закашлялась, нечаянно вдохнув ее. Омерзительно! Словно кровь невинного ягненка, отданного на заклание. В горле и ниже, на уровне сердца, нестерпимо жгло, будто засыпанное раскаленными угольями.       - Пекло… - прошипела она, сильнее надавливая на сталь. Под теплой кожей рвались невидимые сосуды, освобождая потоки первичной для всякой жизни субстанции. Так много, что предыдущие тринадцать шрамов накрыло кровавой волной. Не зарасти им! Так и будут кровить до скончания веков, напоминая о дерзком принце Таргариене.       - Тебя не должно здесь быть. Крысеныш моргнул. Рука дрогнула, и соскочившее лезвие прочертило длинную царапину, тут же заполнившуюся алым. Родные пальцы прошлись по плечу знакомым до боли жестом. Так он успокаивал ее сотни раз. Гладил в холодной приютской постели, прижимая к себе тощее тельце. Или позже на улице, когда у них отбирали честно заработанные монетки и пинали, как плешивых псов. «Прорвемся, Крысеныш! Не дрейфь!» ободряюще шептали фигурные смешливые губы, не умевшие грустить и сердиться. Позже он редко касался ее. Свой пацан стал симпатичной девчонкой… Девушкой. И не какой-то там простой, а той самой… Касаться которой страшно до спазма в груди. И не менее того желанно. Он позволял себе такую отчаянную смелость, только глотнув густой крепкой сладости… Тоже красной…       - Уилл… - губы предательски задрожали, и девчонка сломалась, как-то разом обмякнув. Страха не было. Ее Уилл не мог навредить леди Крысенышу ни живой, ни мертвый. Была только боль. Острая и жестокая. Страшная. Словно тело в миг осталось без кожи, оголив каждый страдающий воспаленный нерв.       - Улетай, Элия. Она обернулась. Как настоящий… Изящный тонкий нос. Губы. Чайные глаза лучились неизменным восхищением, которое Крысеныш привык не замечать. Упрямая челка спадала на лоб мягкой агатовой волной.       - Уилл… - плаксиво повторила она, пока лицо неродного брата дрожало за пеленой соленой влаги, что отчаянно стремилась наружу. Пальчики сами собой легли на мужественную линию челюсти, легко прошлись, желая проверить насколько хорошо Харренхолл научился врать. Он говорил, но девчонка не слышала, утонув в океане боли, что была надежно упрятана в сердце.       - … не должна. Клятва, данная чудовищу, не стоит ничего. Они навсегда останутся здесь… - Уилл легко кивнул в сторону замка. - Станут призраками. Потому что даже Неведомый брезгует марать руки о такую грязь. Харренхолл с удовольствием примет заблудшие души. Их здесь сотни… Под пальцами проступало уродливое родимое пятно. Ширилось. Росло. Принимало знакомые очертания тварей, что таращились на них сверху страшными бездонными глазами-бусинами.       - Мой Уилл был достойным человеком. Знал, что любая клятва священна. - горько хмыкнула Элия, опуская руку. - Должно быть, ты и сам чудовище, если уговариваешь предать разом обоих.       - Я покажу почему все должно быть как задумано. Ты увидишь сама, что другого выхода нет. Перехватив ее руку нежно, но сильно, неУилл толкнул Элию ближе к чардреву.       - Смотри же. - шепнул он, погружая девичью ладошку в густую кровавую жижу под последней раной. … Холод поглощал мир, а вместе с ним шла смерть. Толпы мертвых маршировали бесконечными сонмищами, повинуясь воле своего Короля - Короля ночи. От горизонта до горизонта все было усеяно черными точками, что рвано дергались в конвульсиях новой жизни, которой не должно было быть. Раскаляясь, клинок открывал пророчество, доступное лишь избранным. … Из моей крови… Принц, что обещан… Сотни воин. Миллионы смертей. Встреч. Рождений. Пересечений незримых нитей. И наконец… Она… … Девочка с драконами на руках… Та, что обещана. Та, что спасет мир живых. … Одной с ней крови… Его крови…       - Все мы пешки в этой игре, Элия. - таял за спиной голос, мешаясь с карканьем проклятых птиц. - А ты - лишняя на этом поле…

~

      - Седьмое Пекло! Я же говорил не трогать дерево! - раздувая ноздри, Деймон силой одернул ручку дочери от живых страшных ран, слишком внезапно вырвав ту из мира грез. - Что? Что ты видела?       - Все. - едва приметно шевельнулись бескровные губы. Бледная и измученная девушка походила на умалишенную. Некогда яркие фиалковые глаза выцвели и смотрели сквозь него. Туда. За ту самую грань, где трехглазый ворон тщательно плетет паутину из жизней простых смертных, складывает, склеивает, пересекает все так, чтобы свершилось задуманное. Разом во всех временах и будто нигде. Говорит губами Дейнис Сновидицы и принцессы Хелейны. Варит травки руками Алис Риверс. И еще сотен подобных им. Он силен, но власть его не безгранична. … Бринден Риверс не увидел ее… Маленькую серую спинку, что всегда была только грязью… Отец обнял ее, сильно-сильно прижал к невыносимо горячему телу, что жгло жаром даже сквозь слои одежды.       - Все хорошо. Так надо. Все будет хорошо. - скоро шептал он в растрепанную платину, сам не ведая кого убеждает - ее или себя. Крысеныш судорожно вдыхал аромат его тела, ткнувшись острым носиком в основание мощной шеи. Ручки бессильно висели. Одна - в крови. Другая - с клинком. Какое дело маленькой серой спинке до судьбы человечества? Этого сонмища смердящих тел, от которых девочка не знала ничего хорошего. Сдохнут, выживут, перейдут на вечную службу мертвого воинства? Какая разница? Крысе нет до того дела! Деймон Таргариен не принадлежит им! Этому ублюдку с пятном на лице или голой девчонке с драконами. Не принадлежит Королеве! Не принадлежит Эймонду, мать его, Таргариену! Так почему же он, этот надменный одноглазый ублюдок, будет делить вечность посмертия с дядей, а она… Опять будет одна. Удар вышел легким. Пришлось лишь немного отстраниться, чтобы сталь вошла под дых, точно отыскав трепещущее драконье сердце. Вороны сорвались с мест, закружив над ними черной крикливой тучей. Стенали и бились, роняя вниз черные перья и алые листья. Бесновались в бессильной ярости. А может и… Плакали.       - Я люблю тебя, папа… - пропищала девчонка, пока Деймон обмякал у нее на руках, слишком тяжелый для хрупкого тельца. Удивление уходило из глаз Короля вместе с жизнью, но леди Крыса могла бы дать весь хвост на отсечение, что последнее, что мелькнуло в фиалковой бездне, было облегчение.

~

… Красивый… Бережно уложив серебряную голову отца на колени, Элия прорисовывала пальчиками каждую черточку, что еще не успела застыть посмертной маской. Расслабленное лицо будто бы помолодело. Упрямые глубокие морщины разгладились. Уголки губ задорно приподнялись, как когда-то в беззаботной юности. Деймон казался счастливым, словно смерть сняла с него все тяготы и ответственность за судьбу мира и собственного рода. Смерть - это дар. Высшее благо, которым Боги одарят каждого. Тыльной стороны ладони что-то коснулось. Ласково. Едва уловимо. Еще и еще. Белые крупинки оседали на коже, чтобы тут же растаять. Маленькие и невероятно красивые. Элия непонимающе подняла взгляд. Снег. Первый снег в ее жизни. Призрачная белая пелена окутывала мир, оседая белым порошком на сырой холодной земле. Порошком, так похожим на… Ручка слепо притерла бедро привычным успокаивающим жестом. На месте. Белая смерть. Великий дар, что так здорово поскрипывает на пальцах, дремлет в объятиях толстого стекла, любовно согретый теплом ее тела. Прекрасный и правильный как этот снег. Когда-то Крысеныш гадал каково это - держать в маленьких лапках чужую жизнь. Каково прервать ее одним движением. Судьба в избытке дала ответ на этот вопрос, сделав из маленькой девочки чудовище, достойное своей крови. Смерть - это дар. Но каково это - умирать самому? Страшно? Больно? Каков на вкус яд, созданный для таких, как она?