Глава двадцать третья, в которой Кащей преподаёт Кате три значимых урока

Под прицелом мужского взгляда, Катя чувствует себя, словно маленький зверёк. Костя сейчас как никогда похож на Кащея, на хищника, который не отстанет от своей добычи до тех пор, пока не получит желаемое. Затянувшаяся тишина на кухне давит на барабанные перепонки, давит на нервы авторитета, который, сидя напротив неё, громко вздыхает, ожидая хоть каких-то объяснений. Макарова пододвигает к себе чашку с ещё не успевшим остыть чаем, делает глоток, чувствуя, как горячая жидкость обжигает язык и горло, спускаясь по пищеводу вниз. Учитывая то, что ещё несколько минут назад у неё жутко раскалывалась голова, Кате кажется, что чай помогает. Долька лимона плавает на поверхности, и при каждом глотке сталкивается с верхней губой — тоже уже порядком нагрелась в кипятке. — Ну, чё ты молчишь? — Видя, что девчонка его не спешит объясняться, Кащей снова голос подаёт, вопрос в лоб ставит прямо, чуть наклоняясь корпусом, по-прежнему глядя в карие глаза, в которых такая куча эмоций, что мурашки бы по телу побежали. Ему этот пиздец не нравится. Где-то за окном слышны выкрики детворы, которая перебрасывается снегом — это не те «пацаны», которые живут по понятиям и законам стаи. Совсем ещё юные мальчишки, простые школьники, встретившиеся в этот вечер за домом и позволяющие себе просто побыть детьми, на головы которых ещё не сваливаются ни проблемы, ни горести, ни неловкие моменты молчания, подобно тому, что происходит сейчас между старшим Универсама и Катей Макаровой. Девушка пытается вспомнить, а когда она в последний раз была беззаботной? Ведь были же и у неё какие-то такие вечера со снежками во дворе? Безусловно, да. Но память, устроенная непонятным образом, начисто выжгла все эти воспоминания. Катя не помнит ничего, кроме черноты, которая окутывала её в столице. Сбежав к отцу, в Казань, Макарова надеялась, что эта чернота больше никогда не вернётся в её жизнь, но она никуда и не уходила. Чёртова Судьба-злодейка всего лишь притаилась на время, чтобы показать ей картинку другой жизни, а потом снова вмешалась, спутав все карты. Точно так же, как сейчас Кащей сидит перед ней, тасуя колоду, позаимствованную с подоконника — в его пальцах карты практически незаметно сменяют друг друга. Он чёртов фокусник, с которым бесполезно в игры играть — любого азартного игрока Кащей без трусов оставит, и не моргнёт, до последней нитки раздевая. Катька, будучи мелкой тринадцатилетней девчонкой, его упрашивала в эти карты научить играть, а он отнекивался, говоря, что ей это всё не надо. Но всё равно научил как-то — правда, сколько бы Катя с ним в юности не играла, каждая партия за кудрявым оставалась. Беспрекословно ему фартило. И вот сейчас эти потёртые старые карты напоминали ей её жизнь. За последний месяц у неё отняли самого близкого человека, её растоптали, унизили на глазах у толпы, вытряхнув всё грязное бельё наружу, а вдобавок ко всему в её жизни снова появилась мать. Но появилась не потому, что она её любит; не потому, что ей хочется участвовать в жизни дочери, а просто потому, что она узнала о том, что случилось с отцом. В глубине души, где-то очень-очень глубоко — Катя в этом никому не признается даже под страхом казни — она на долю секунды захотела поверить, что Клавдии действительно не плевать. И ничего. Пустота. Обжигающая пощёчина, оставшаяся покрасневшим отпечатком на коже, служившим напоминанием. Ей даже сейчас плевать. Но хуже всего даже не это, нет — хуже всего мысли, о которых Катя никому не говорила. Она их прятала глубоко внутри себя, закапывала, как могла, но по итогу они всё равно вырывались наружу, душили её, сидели в подсознании, принося ощущение почти что физической боли в висках. Разъедали душу, разламывали изнутри на кусочки, не давая возможности опомниться. Она словно в бреду каком-то, в страшном кошмарном сне — проснуться бы, да только Катя знает, что бесполезно. Этот кошмар уже никогда не закончится.

— А папаша твой знал, что ты с группировщиком ходишь? — Катя уже практически слов не слышит, у неё в ушах шуметь начинает. Будто бы вся кровь внутри бурлит, а кулаки впервые за всю жизнь начинают так сильно чесаться. — Или погоди: может, он сам на себя руки наложил, узнав, что у него дочка — шлюха?

Больнее всего то, что Сорокина попала в точку. В больное место, потому что Катя винит себя. Каждый ебаный день, просыпаясь и засыпая, она сталкивается с навязчивой мыслью: а что, если всё это — не случайность? Катя помнит разговор Вадима и Кости о какой-то бабке на рынке, упоминания какого-то Ералаша, да, это всё в стиле её отца, но что, если это всё равно не случайно? Да, тот, кто пустил пулю, понёс своё наказание, но как Катьке-то с этим смириться? Не может она, не может, хоть режьте её на части, хоть бейте, добивайте — она себя винит, прокручивает постоянно в голове сценарии и не может понять: могла бы она как-то помешать роковому выстрелу? Могла она как-то отвести эту херову беду, или всё уже было предрешено в тот момент, когда она приехала в Казань? И, в то же время, Катя чувствует себя глупо. Да, она напилась, просто не выдержала всего этого, потому что нервная система не железная. Не получается у неё так просто взять и собрать себя окончательно по кусочкам. Макарова видит, что все вокруг стараются помочь — и Татьяна, и Костя, и Наташа. И даже деканша, которая сочувствие к ней проявила, не из злости, не из любопытства к сплетням — реально как лучше пыталась. Промахнулась, правда, но это не отнимает того факта, что Кате все помочь хотят, не задумываясь, что она от этой помощи задыхается, но и без неё — не выгребает. Ебаный замкнутый круг какой-то, честное слово. Катя рассказ ведёт медленно, но чётко. Проговаривает всё, что случилось за последние сутки. Ни разу не запинается, раскрывая все карты, а Кащей слушает, наблюдая за ней. Не спешит вставлять пять копеек, не догадываясь, чем ещё Макарова может его удивить. Для него, конечно, всё это причины слабые, потому как он послал бы всех без промедления, но для Кати, похоже, и этого хватило, чтобы наклюкаться в зюзю. А ему ещё теперь её в чувства приводи — ну зашибись, чё скажешь. Девушка практически не скользит осознанным взглядом по его лицу — всё сидит, всматриваясь подолгу в окно, прокручивая на плёнке памяти эпизоды. Замедленная съёмка со стороны показывает ей пощёчину от Клавдии — резкую, обжигающую. И Катю трясти внутренне начинает, хочется, чтобы обняли и не отпускали; чтоб держали крепко, несмотря ни на что; и выйти хочется из этой квартиры. От противоречий, происходящих внутри, её всю разрывает на части. Кате страшно, чем всё закончится, но главного она ещё не улавливает. — Мелкая, ты вот, вроде, выросла, а такую хуйню творишь. — Кащей языком цокает, наблюдая за ней. — Пора бы тебе уже понять, что за свои поступки отвечать надо. — Я за них и отвечаю, — его брови вверх приподнимаются, словно он без слов уточняет: «Серьёзно?» Нет, мелкая, ты ещё не отвечала за свои поступки по-настоящему. Ты ещё даже понятия не имеешь, о чём он сейчас говорит. — А последствия наперёд просчитывать пробовала? Как думаешь, это — самое плохое, что могло случиться? Катя смотрит на него, не до конца осознавая, к чему он это всё ведёт. Лишь едва уловимое, дурное предчувствие слегка подкатывает к горлу, когда Кащей с места поднимается, откидывая колоду карт на стол. У неё внутри что-то ёкает от выражения его лица, которое не предвкушает ни черта хорошего — наверное, такое предчувствие бывает у всех людей, которые внезапно задумываются об угрозе. Но верить в то, что именно Костя может представлять для неё реальную угрозу, не хотелось. Щёлк. Кате показалось, что этот звук раздался у неё в голове, ударил со всего маху по черепной коробке, когда мужские руки внезапно прижали её ближе к себе. Ладони забрались под вязаный белый свитер, пальцы очертили изгибы девичьей талии — всё произошло слишком быстро, она толком и среагировать не успела, как Костя поцеловал её. И ей не понравилось, потому что в каждом его движении не было ни капли нежности. Катя почувствовала, как его пальцы резко сдавили её кожу — хватка почти сразу же исчезла, одна рука скользнула ниже, к юбке. Макарова попыталась отстраниться, упёршись собственными руками в его грудь, но он не отпустил, прижав второй рукой за талию сильнее. — Что ты делаешь? — А ты не догоняешь? — В болотных глазах блеснули чертята. Дурной знак. — Отпусти… — Он нарочно игнорировал её просьбу, даже несмотря на то, что Кате казалось, будто голос звенит от накатывающего страха. Его волна захлестнула её с головой, и Макарова почувствовала, что впадает в панику от действий авторитета, стоило ему коснуться её рукой там, между ног. Даже сквозь ткань нижнего белья, Катя чувствовала грубость его кожи, и прикосновение это тоже было отнюдь не ласковым. Она дёрнулась сильнее, но он завёл руки ей за спину, легко и просто, сцепив запястья той рукой, которой прижимал к себе — в секунду она оказалась на кухонном столе. Расстояние между ними сократилось практически вплотную — Катя почувствовала своей щекой его щетину. Кащей зарылся носом в девичьи волосы, вдыхая запах. У неё в крови — адреналин, у него — ярость. — Костя, отпусти! — Рука отодвинула край трусиков, Катя уже задёргалась сильнее, но безуспешно. Из стальной хватки вырваться было нереально. Он физически гораздо сильнее, ему даже не нужно полностью хватку усиливать, чтобы удержать её на месте здесь и сейчас. Может, он её не слышал потому, что сейчас перед ней был не Костя, а Кащей? Тот Кащей, который жёстко наказывал провинившихся. Тот Кащей, которого боялись улицы. Тот Кащей, который мог отпугивать окружающих одним взглядом. И сейчас он чувствовал её страх, чувствовал дрожь, которая застревала комом в горле — он упивался этим всем, ловил какой-то свой, немыслимый кайф. В глубине души ему нравилось, что Катька сейчас дрожит, нравилось, что она боится. Он ведь именно страха от неё сейчас и добивается, и каждой клеточкой своего тела Макарова даёт ему понять, что он оказался прав. Она за свои поступки ещё даже не начинала отвечать. Юбка скатилась на пол, скользнув по ногам, а мгновением позже шею обожгло горячим дыханием и болью от хватки зубов. Когда он попытался снять с неё свитер, уже обеими руками, Катя замахнулась и ударила его по лицу. Только после этого он, наконец, остановился. Стоял в темноте, не сводя с неё разъярённого взгляда, пока Катя Макарова собирала свой хрупкий мир по кусочкам. Ещё одна деталь, с которой она успела свыкнуться, только что сломалась и разбилась вдребезги. — Ты с ума сошёл?! — Всё ещё дрожащим голосом, в котором уже начинал просыпаться гнев, смешивающийся со страхом. И в ответ — резкий удар ладонями по столу с обеих сторон. Он навис над ней, приблизившись практически вплотную, произнося прямо в лоб: — А я думал, тебе такое понравиться. Ну ты же этого хотела, да? — Несмотря на то, что он не орал на неё сейчас, тон его голоса внушал угрозу. Катя знала, что чем тише он говорит, тем хуже для других. — Что ты несёшь? Я не… — Но он не дал ей договорить, перебив: — Несут куры яйца, а я тебе по факту разъясняю, — Макарова повернула голову, не в силах смотреть на него сейчас, но тут же почувствовала пальцы на своём подбородке, повернувшие её в обратное положение. Кащей не любит, когда от него отворачиваются при разговоре. — Ты, красота моя, чё творишь? Ты не въехала ещё, что такое «репутация»? Так я тебе сейчас буду очевидные вещи рассказывать, раз для тебя это тёмный лес, блять, — авторитет чувствовал, что его сейчас распирает от собственной ярости, поэтому изо всех сил старался держать себя в руках, чтобы не перегнуть палку. В карих девичьих глазах блеснула пелена слёз — Катя стряхнула с себя его руку, не желая, чтобы он сейчас к ней прикасался, но взгляд отводить всё же не стала. Кащей помнит, что девочек обижать нельзя, но иногда ой как полезно преподать хороший урок. И пусть лучше это сделает он, здесь и сейчас, чем в следующий раз кто-то другой сломает мелкой всю жизнь. — Ты — ходишь со мной, и для всех с «Универсама» твоё личико — неприкосновенно. Не дай Боже хоть одна тварь тебя коснётся — своими руками в землю зарою. Но у всего этого есть ещё другая сторона медали, и ты должна понимать, мать твою, что люди в этом мире — не пушистые кролики, от которых ты в детстве млела, а самое настоящее зверьё. И зверьё может нехило навредить, — он говорил всё так же тихо, но чётко. Каждое его слово, вылетающее изо рта, отпечатывалось у неё в подсознании и звенело эхом. — Урок первый: твоя безопасность для тебя должна стоять на первом месте, всегда, что бы ни происходило вокруг, включаешь свой мозг в своей красивой головке и соображаешь о своих действиях, и последствиях. Если бы сегодня ты попалась на глаза кому-то из этого зверья — тебя бы, нахуй, пустили по кругу в этом состоянии! — Последние слова буквально выплюнул ей в лицо. Катя под его взглядом чувствовала себя пылью сейчас. Всю душу ей выворачивал своими болотными глазами, совершенно этого не стесняясь. Кащеева рука легка ей на затылок, слегка пригладив волосы — обманчивое ласковое движение. — А знаешь, что было бы потом, мелкая, м? О твоём статусе вафлёрши быстро растрепали бы по всему городу, и тогда каждый, кому не лень, нагибал бы тебя по сто раз на дню, улавливаешь степень косяка своего? — Катя молчала, не отвечая. Кащей по глазам видел, что начинает улавливать. Конечно, блять — с такого ракурса она на эту ситуацию не смотрела, а вот он сразу представил себе все перспективы. Потому что он, в отличие от неё, видел таких девок, которым срывало башню и они превращались потом в сранную мебель, а не человека. В унитаз, нахуй, на который садятся один за другим, чтобы справить нужду — вот и всё. А потом эти же девки, не выдерживая плевков в спину и издевательств, бросались с окна или вешались, сводя счёты со своей жизнью. И Кащей не хочет, чтобы Катя хотя бы гипотетически приблизилась к возможности стать одной из таких. — Урок второй: бухать надо с теми, в ком ты уверена. Но доверять стопроцентно нельзя никому, поэтому набухиваться до состояния, когда ты не вывозишь, не советую. Если ты теряешь контроль над собой, будь готова к тому, что над тобой установит контроль кто-то другой, — сука, как же он зол на неё. Ведь явно ни на секунду она не думала о последствиях! Кащей понимает всё, да: батю её убили, в институте херня творится, мать дровишек подкинула — на кой хрен только заявилась, осталось непонятным, но с этим можно разобраться. Это можно как-то разгрести, выпутаться. Он чё, чужой человек ей? Он разве не пытается ей помочь? Если Катька ему свистнет, что ей помощь нужна — Кащей, нахуй, как рыцарь на морковном иже, вместо коня, примчится и порешает вопрос. У него это уже в привычку вошло — решать. И за «Универсам», который хуйню не раз подкидывал, и за Катьку Макарову, которая в его жизни весомое место заняла, а когда именно — он сам не заметил. Если б эта дурёха к нему бы пришла и попросила по-человечьи «научи меня пить», Кащей, может, пальцем бы у виска сперва покрутил, но научил бы. Выпил бы с ней, показал бы, так сказать, что и как, но в меру. Рядом с ним у Катьки не возникло бы проблем, и она могла бы расслабиться, будучи в безопасности, а в одиночку нажираться — это гиблое дело. А если бы её кто-то из его недругов выцепил? Об этом она тоже не подумала, а должна была — потому что она не со школьником сопливым, а с авторитетом. С человеком, у которого своя репутация и свой список врагов, которых, поверьте, на его век ещё хватит. — И, наконец, урок третий, — грёбаный учитель, дожили, оборжаться просто. И Кащей бы поржал, честно, если б не было так грустно и тошно на душе, — сигареты — это не твоё. Есть бабы, которым это идёт, я согласен, но ты с папиросой во рту смотришься так же, как кот с баяном. Намёк ясен? — «Чтоб больше я тебя с сигаретой не видел» между строк читается. Катя кивает. — Не слышу. — Я поняла… — Вот так, пожалуй, уже лучше. Кащей от неё отстраняется, давая свободное пространство, и проговаривая уже менее спокойно, но серьёзно: — Раз поняла, то делай выводы. — Авторитет пачку сигарет хватает с зажигалкой. После таких «душевных» бесед на курево потянуло. Стоит возле окна, поджигая кончик, и слышит, как Макарова за спиной со стола слезает, подбирая с пола юбку. Несколькими шагами расстояние до ванной преодолевает, чтобы скрыться там за дверью, — в порядок себя надо-то привести как-то. Вечный затягивается, глядя на черноту улиц. Хочется верить, что выводы будут правильные. А Катя, закрывшись в ванной, пытается унять собственную дрожь, бьющую по телу. Страх, накативший на неё за эти несколько минут, даёт о себе знать в полной мере, вызывая по телу мурашки. Слёзы, снова пробегающие по щекам, Макарова умывает под напором холодной воды из крана, пытаясь восстановить рваное дыхание. Шум воды заглушает рвущиеся наружу хрипы из горла, Катя откашливается и оседает на пол, касаясь рукой оголённой шеи, которую только что чуть ли не через силу зацеловывал Кащей. Как ни странно, злости или осуждения в ней за его поступок нет — шоковая терапия. Да и, по факту, он прав. У него хватает недоброжелателей, а Катя себя под удар могла подставить, и тогда было бы плохо всем, но хуже всех — именно ей. Обижаться на Костю за то, что он был грубым с ней сейчас, Катя не хочет, но это заставляет её ещё больше злиться на себя. Дура. Ещё раз умывшись холодной водой, Макарова покидает ванную. Сознание окончательно прояснилось, а запах никотина, ударивший в нос, вызывает лёгкую тошноту. Взгляд падает на мужскую спину — она замечает напряжённые плечи, ей кажется, что она слышит его чересчур громкое дыхание, которое всё ещё свидетельствует о злости, бушующей внутри. Костя ведь и правда с ней, как с девчонкой мелкой, носится, а Катя ему такие фокусы выкидывает. Терпение не железное — напиваясь в хлам, Макарова даже на секунду не задумалась о том, что это ему не понравится. За свои поступки нужно ведь отвечать, да? Вот он и показал ей, какие могли быть последствия, встреться ей кто-то другой, а не он, в этом чёртовом подъезде или на улице. «А как ты хотела, девонька? Ты, всё-таки, с авторитетом ходишь.» — В очередной раз твердит внутренний голос, в поддержку разносящимся эхом Кащеевым словам. — «Он ведь не рыцарь, не принц. Он — бывший заключённый. В нём есть эта тьма, есть эта чернота, без которой он никогда не будет собой. Но перед тобой он старается быть другим, он пытается вести себя по-нормальному, а здесь и сейчас ты сама подкинула ему повод. Нельзя безнаказанно дёргать тигра за усы — рано или поздно он раскроет пасть и укусит.» А она дёргала, словно проверяла его нервную систему на прочность: что тогда, в своей комнате, когда выговаривала ему и била кулачками в плечи, что сейчас. С той лишь разницей, что в тот раз Кащей сам был инициатором, он хотел, чтоб она выплеснула всё за раз, чтоб дальше нормально как-то диалог с ней построить, чтобы в норму пришла. А оно, вон, как — Катя хуйню натворила, и думала, что её по головке погладят, пожалеют. Своим, как правило, достаётся всегда жёстче, чем чужим. Если б ему было похуй — хрен бы он на неё взорвался. Ну, пожал бы плечами, усмехнулся бы, налил бы ещё стопку-другую сверху, а потом бы трахнул от души, не взирая на её состояние. Но это — не девка, подобная Людке, что давала ему, раздвигая ноги по щелчку пальцев. Это — Катя Макарова, у которой крышу сорвало, и кому, как не Кащею, ей объяснить, что пора бы уже браться за голову и становиться серьёзнее? Катя несколько робких шагов делает, останавливаясь чуть позади него. Стыд пробирает до костей, молчание давит хлеще, чем его хватка, которую она всё ещё чувствует на своём теле. — Кость, я… — Макарова чувствует сжимающее в тиски отвращение. Не к нему, к себе. Прав был Вечный, она так и осталась маленькой девчонкой, которая своими поступками проблемы доставляет, и себе, и окружающим. Зачем ему такая нужна? Глупая. И сказать нужно что-то, но все слова, возникающие в голове, не подходят. Не кажутся такими точными, меткими. Она знает только одно слово, которое вертится у неё на языке, не исчезая, в отличие от остальных. Запретное для самого Кости, но ей произнести эти шесть букв гораздо проще, чем раскрывать всё своё внутреннее состояние: — Прости. — И начать, оказывается, самое главное. — Я понимаю, что ты стараешься для меня, правда. Ты делаешь всё, чтобы как-то помочь мне, и другие тоже, но… Меня уже заколебала эта человеческая жалость! Постоянно какие-то фразы, взгляды — наверное, ты, как и другие, думаешь, что мне от этого легче будет, от этого вмешательства, но мне так наоборот только хуже. Это всё напоминает мне о том, что случилось, а я считаю себя виноватой; и мне страшно, потому что весь этот ужас не заканчивается, но и постоянно плакаться кому-то, выговариваться, в том числе и тебе — зачем? Я же вижу, что ты тоже уже напрягаешься, я так скорее тебя достану вконец, а мне этого не хочется. Наверное, со стороны я уже смахиваю на какую-то истеричку… Весь этот монолог, льющийся из неё безостановочно, сопровождался Катиным взглядом в окно. Но, едва она развернулась, чтобы уйти, как почувствовала сильные мужские руки на своей талии. Секунда — и она упирается взглядом в болотные глаза, в которых сейчас такая смесь эмоций, что у Кати дыхание перехватывает. Костя на неё так никогда не смотрел. И Кащей — тоже. — Ты реально собралась уйти от меня? — Шёпотом. Сталь: — Я тебя не отпускал. «И не отпущу» — во взгляде. Катя думает, что это всё из-за температуры, поднявшейся в теле. Её в жар бросает одновременно с тем, как его губы снова её собственные накрывают, и Катя отвечает. Кащей рукой за шею её обхватывает, углубляя поцелуй — резкий, жёсткий, но не злой. Такие поцелуи с ума сводят, заставляют задыхаться, желая прижаться ближе и не уходить уже никуда. Он её не отпустит… Девичьи руки его за шею обхватывают, пальцы в кудрявые тёмные волосы зарываются, с губ мужских срывая рык. Жар по всему телу волной проходит, когда она ощущает, что пятки от пола отрываются — он её на руки подхватил, заставив ногами его торс обвить. Катя губу Кащееву прикусывает и тут же зализывает, без слов извиняясь за неприятные ощущения. Кащей опять рычит, и, стоит Кате оторваться от его губ, сместившись поцелуями на шею, авторитет понимает, что голову потерять может запросто от девчонки. — Ты, походу, хочешь, чтобы я тебя всё-таки трахнул, — пухлые губки упираются в мужской кадык, срывая мужской стон из горла, — мелкая, блять… — Могу прекратить, — Катя дышит глубоко, не переставая чередовать слова с новыми поцелуями, — ты же сильнее меня, останови… Хер там остановишь — у него уже самого всё внутри закипает, до судороги острой сводит. И руки снова с юбкой справляются, гораздо проворнее, чем в первый раз, без промедления отправляя следом вязаный свитер. Катя сильнее его торс обхватывает ногами, приближая ещё ближе к себе, заставляя нависнуть над ней, и с поцелуем новым к губам тянется, чувствуя, как пальцы проворно с застёжкой бюстгальтера справляются, чтобы отбросить и его куда-то на пол. Грубые ладони сжимают её грудь, заставляя тело покрываться новой порцией мурашек. Жар усиливается, приливая к щекам, из-за чего те покрываются румянцем. — Ты горишь уже, — подмечает он, останавливаясь на секунду. Они лбами соприкасаются, и Кащей чувствует исходящий жар от девичьих щёк, подмечая нездоровый блеск в карих глазах. — Это из-за тебя, — Катя останавливаться не хочет. Не может. Внизу живота всё в узел скручивает снова — между ног пульсация какая-то, тоже жаром отдающая. И от каждого Костиного прикосновения сейчас удовольствие зашкаливает, мурашки, и дыхание сбивается сильнее, заставляя воздух ртом хватать, словно у неё астма. И вдохнуть полной грудью сейчас никак не получается, не достаёт ничего-то. Катя губами в Костины губы врезается, затягивая его в этот омут, и у авторитета окончательно тормоза пропадают. Тонкие пальцы пуговицы на рубашке расстёгивают и, едва дойдя до последней, сбрасывают элемент одежды вниз. Теперь Макаровой вид на его татуировки открывается. Катя руками по ним скользит, рассматривая в темноте синие линии, складывающиеся в узоры и рисунки. Тюремные метки — Кащеево клеймо. То, что должно пугать её; то, что должно заставлять её трепетать перед ним; то, что сейчас почему-то дико заводит. Катя чувствует себя зависшей на краю пропасти, которая притягивает, и сильные Кащеевы руки прижимают её ближе, заставляя раствориться в этих ощущениях без остатка. Острыми ноготками царапает мужские плечи, когда Костя толкается в неё без предупреждения — вторгается в её личное пространство, заполняет собой изнутри, намотав девичьи волосы на кулак. Катя чувствует, что он слегка тянет её назад, заставляя откинуть голову, тем самым открывая себе доступ к тонкой шее, которая моментально покрывается мурашками и новой порцией мокрых поцелуев. Толчки быстрые и глубокие — Катя слышит, как звенит чайная ложка в чашке на столе. Одна её рука всё ещё находится на его плече, а вторую Макарова хотела выставить назад, чтобы опереться, но Костя, оторвавшись губами от девичьей шеи, обхватил её рукой — так, чтобы Катя смотрела прямо ему в глаза. Усилившийся темп начисто отключил мозг, оставив только растекающееся по венам удовольствие и возбуждение, которого было слишком много. Жар никуда не пропал — Кате казалось, что она и вправду горит изнутри, и вместе с ней сейчас в этом всём горел Костя. Или, может, даже не горел, а спасал её, не позволяя истлеть до конца, потухнуть какому-то внутреннему стержню, который всегда был внутри у Макаровой. Переключал внимание на себя, чтобы она забыла обо всех проблемах, хотя бы ненадолго, и думала только о нём. Очередным поцелуем Катя заглушила собственные стоны, срывающиеся с губ, и в ту же секунду почувствовала, что Костя набрал крышу сносящий темп. Оргазм настиг до того, как она успела оторваться от него — простонав ему прямо в губы, Катя на несколько секунд замерла. Костя вышел из неё и спустя долю секунды на внутреннюю сторону бедра брызнула тёплая сперма. Какое-то время они молчали, восстанавливая дыхание. Катя не чувствовала себя паршиво, не могла упрекать его в том, что он воспользовался ситуацией здесь и сейчас; потому что они оба этого хотели. Коснувшись рукой её горячего лба, Кащей слегка недовольно цокнул языком и вынес вердикт: — Мелкая, давай в душ и в кровать. — Переживаешь за меня? — Катя усмехнулась, выровняв, наконец, сбившееся дыхание. — Тупых вопросов не задавай, — Костя, отстранившись, кивнул в сторону двери, за которой ещё недавно в спешке она скрывалась от его ярости. Спорить с ним всегда было бессмысленно. — И мачехе позвонишь, чтоб не нервничала, что тебя где-то носит на ночь глядя.

***

Женщина в это время, в отличие от падчерицы, шла по улице, возвращаясь домой после тяжёлого рабочего дня. Впервые за последние недели она по-настоящему не чувствовала себя одинокой — Татьяна чувствовала зарождающуюся внутри неё новую жизнь. Казалось, всё вокруг уже покрылось мраком и пропиталось отчаяньем, и вдруг — бац! — эти слова. Слова, которые перевернули мир, заставили посмотреть на жизнь по-другому, поверить в то, что что-то ещё может наладиться. И пусть на душе всё равно было горько, но Татьяна не сдержала искренней улыбки, впервые за последнее время промелькнувшей на женском лице. «Вы беременны.» Подумать только: она ведь отчаялась. Она всерьез думала, что судьба никогда не позволит ей стать матерью, никогда не подарит ей эту возможность. Врач, услышав о бесплодии, не удивился — долго объяснял что-то и про возможную генетическую несовместимость между супругами, что, редко, но бывает; и про факт, что все заключения, сделанные много лет назад, могли просто быть подделкой. Татьяна не горела желанием возвращаться памятью в прошлое и перебирать, выяснять обстоятельства тех злополучных дней с её разводом. Единственное, что сейчас она понимала — у неё будет ребёнок. Их с Серёжей ребёнок. Странная вещь, эта жизнь или злодейка-судьба: она вышла замуж и тут же потеряла мужа, а теперь обрела этого малыша. В груди на мгновение нехорошо сдавило: и Серёжа, он… Он уже никогда не узнает, что у него будет ещё один ребёнок. А как к этому отнесётся Катя? Обрадуется ли новости, что у неё будет братик или сестрёнка? Впрочем, как бы тяжело ей ни было, выходя из клиники, Татьяна знала одно: она не откажется от этого малыша и не допустит, чтобы что-то пошло не так. Теперь, когда возможность стать матерью стала самой настоящей и близкой, женщина не собиралась упускать этот шанс. Уже возле подъезда, она остановилась посреди двора и подняла глаза к небу. В бездонной темноте едва виднелись маленькие светящиеся точки — звёзды. Лунный диск, пробивающийся из-за туч, казалось, был направлен прямо на неё, освещая своим мягким светом. Где-то вдалеке слышался собачий лай и хруст снега под тяжестью чужих шагов, но она не обратила на это особого внимания, продолжая всматриваться в небо. «Я не сдамся, слышишь? — Мысленно произносила Татьяна, обращаясь к тому, что уже не мог ей ничего ответить. — Я сделаю всё, чтобы этот малыш родился здоровым и стал счастливым, я… Я обещаю.» Подул слабый порыв ветра, и снег снова стал сыпаться на землю, укутывая едва подтаявшие дороги белым одеялом. Снежинки по крупицам складывались на асфальте, и женщина несколько секунд наблюдала за ними, вдыхая морозный январский воздух. Холода не чувствовала — наоборот, в районе живота всё обдало вдруг резким и трепетным теплом. Приложив ладонь, ей казалось, что она чувствует его даже сквозь ткань пальто. Татьяна почувствовала его присутствие рядом — словно бы он стоял чуть позади неё, глядя в спину. На то, чтобы обернуться, понадобилось несколько секунд, но, конечно же, это было иллюзией — ей навстречу шёл сосед снизу. Кивнул, пересекаясь с ней взглядом, улыбнулся уголками губ и женщина кивнула в ответ, на мгновение задержавшись на чертах на лице, поразительно схожих с её покойным супругом. Дверь подъезда за мужчиной закрылась, а Татьяна всё ещё стояла возле неё, не переставая думать о человечке внутри. Ей — как бы это по-идиотски ни звучало — показалось, что Серёжа её услышал. Что это он, а не сосед, только что подарил ей свою ласковую и ободряющую улыбку. И на душе осталось только спокойствие.