Глава двадцать шестая, в которой, с лёгкой руки цыганки, сам дьявол предскажет будущее

Сентябрь, 1987 год…

— Я уже хочу домой, — страдальческим голосом протянула Наташа, а Катя, услышав голос подруги, только грустно улыбнулась и, невзирая на то, что желание было взаимным, ответила: — Терпи, врачом будешь. — Рудакова вздохнула и повернула голову в сторону, а Макарова продолжила вслушиваться в голос преподавателя по анатомии, поспевая записывать лекцию и ловя себя на мысли о том, что она тоже сейчас не отказалась бы оказаться где угодно, только не в душной аудитории института. После часа беспрерывной писанины, рука болезненно ныла, но до конца пары стоило сохранять внимание и концентрацию, чтобы потом без особых проблем подготовиться к семинару. Да и не охота как-то по одногруппникам ходить, конспект выпытывая, чтобы переписать недостающие абзацы — у Кати хороших отношений с ними раз-два и обчёлся. Многие к ней просто холодно относятся, но некоторые — глазами в спину так и стреляют, зыркая в коридорах, стоит ей пройти мимо. Конечно, всё никак не могут забыть слова Сорокиной, которая тоже в Катину сторону зыркала, но рот свой уже не открывала — и то хорошо. Запомнила, видать, как можно по лицу получить, а может, поняла всю гниль своего поступка и самой опротивело — Катю это мало волновало, главное, что её не трогали. А на косые взгляды можно было смело насрать, учитывая то, что ей с этими людьми по жизни дел не иметь, закончит институт — и поминай, как звали. У неё характер уже закалился, выработался. То ли события, случившиеся почти год назад, так на неё повлияли, то ли отношения с авторитетом Универсама, то ли работа в больнице, где она насмотрелась уже всякого и наслушалась тоже (а, может, всё вкупе сразу) — хрен поймёшь, но Катя зубки свои заимела, которыми могла теперь загрызть при желании того, кто лишнего себе позволит. Кащей, порой, наблюдая за ней, хмыкал и как-то уж странно улыбался, приговаривая: «ну, прям волчица». Начало второго курса диктовало для Кати новые правила. Здесь уже преподаватели спуску не давали, спрашивали больше и строже, как бы намекая на то, что с каждым годом требования к ним будут повышаться, и студенты должны привыкнуть, зарубив себе на носу, что учёба — важнейшая составляющая их жизни на ближайшие несколько лет. Некоторые «счастливчики», не усвоившие этого к концу первого курса — проще говоря, завалившие сессию по полной программе — уже были отчислены. Бесконечная волокита лекций, семинаров, коллоквиумов, конспектов и зубрёжки настигла её с первых сентябрьских чисел, разом давая чёткое осознание того, что летние каникулы подошли к концу. Будто бы у неё были эти самые каникулы, честное слово! Катя всё лето пахала в больнице, как лошадь: выходила во все возможные смены, хоть дополнительные, хоть плановые — за всё хваталась, чтобы копейку не лишнюю заработать и домой принести. Таня на последних месяцах беременности ушла с работы в декретный отпуск, и уже успела благополучно родить Кате младшего братика, глядя на которого нельзя было не вспоминать об отце. Одно лицо, как две капли воды… Макаров Илья Сергеевич. В данный момент Таня всё ещё находилась дома, досиживая последние две недели декретного отпуска — поэтому Катя после учёбы едва ли не через день бежала в больницу на смену. После рождения Ильи, мачехе полагалось пособие, однако, и Катя, и Таня понимали, что двадцать рублей в месяц их не сильно спасут. Может, первое время они как-то и будут значительны, но потом, когда Илья будет становиться старше, потребности обязательно возрастут. Поэтому стараться как-то накопить нужно было уже сейчас, учитывая то, что и самой Кате хотелось как-то побаловать себя изредка обновкой или даже косметикой. Костя, конечно же, предлагал свою помощь, но Макарова отказывалась — даже тот факт, что они в отношениях, для неё не был весомым аргументом. Он же как будто бы и не слышал её, время от времени «подбрасывая» купюры, за что потом Катя чувствовала себя неловко, а Таня передавала ему благодарность на словах или в кулинарном эквиваленте. Иногда, когда у Кати выдавался свободный вечер, а Костя не был занят делами Универсама, они проводили время вдвоём. При этом, чаще всего, в такие дни Катя оставалась у Кости на ночь — с Таней они всегда держали связь с помощью стационарного телефона. Катя могла готовить что-то вкусное, балуя Костю домашней едой — потому что сам он питался, зачастую, всухомятку какими-то бутербродами или консервацией, купленной в ларьке неподалёку от дома. Его максимумом было пожарить себе яичницу на сковороде, а девушка, наблюдая за таким «разносторонним» меню только норовила лишний раз его накормить по-человечески, чтобы желудок себе не посадил. — Я и гвозди переварить могу, — всякий раз отвечал он ей, но, когда дело доходило непосредственно до дегустации, никогда не отказывался. При этом, слыша его слова про переваренные гвозди, Катя понимала, что Костя, должно быть, имеет в виду то меню, которое ему пришлось познать в колонии: там выбора как такового и не было, дерьмом кормили откровенным и на вкус, и на запах, но приходилось запихивать в себя, игнорируя тошноту, возникшую стараниями явно неумелого повара. Да и кто будет заморачиваться, чтобы кормить осуждённых деликатесами? Там либо ешь, что дают, либо пухни с голоду, хоть до потери сознания. В такие моменты Макарова замолкала, негласно соблюдая правило табуированной темы — Костиной Кащеевой жизни на зоне. Не хотелось ей влезать в тот весомый кусок его жизни, который сделал из него нынешний образ авторитета и старшего Универсама — была в этом какая-то неприятная липкость, касающаяся стенок желудка пугающим осознанием: этот опыт с его биографии уже не отмыть и не забыть. Да и сам Кащей ни разу не рассказывал ей о той стороне своей жизни, задай она ему какой-то вопрос — свёл бы к нулю всё зарождающееся любопытство, потому что Кате о том знать не стоит. Бывали моменты, когда он пропадал — она не знала, где и с какой целью, и была уверена, что будет спокойнее, если не станет задавать лишних вопросов, а он будто был ей за это благодарен. Дни тянулись вереницей, у Кати хватало и других забот, которыми она занимала себя: в больнице, дома, и даже сейчас, с учёбой. Сидела на лекции, пытаясь поспевать усваивать материал, хотя сама нет-нет, да возвращалась мыслями к нему — сейчас снова был один из этих периодов «игры в пропажу». Вопросы, казалось бы, против её воли, зарождались внутри: чем он занимается? Где и с кем пропадает? И хотя Катя не наседала на него с этим, это не значило, что оно её не грызло — просто она ждала удобного момента, что это как-то само собой оборвётся, точно так же, как и началось. Как только лекция закончилась, девушка, впихнув конспект в сумку и подхватив её, направилась на выход из аудитории вместе с Наташей. Однокурсники быстро расходились по разным сторонам, переговариваясь между собой, их гомоном заполнялся коридор и лестница, по которой они спускались вниз, в холл. Катя чувствует на себе взгляд и, отрывая глаза от ступенек, сталкивается взором с Кириллом Егоровым. Воспоминание о вчерашнем разговоре тотчас возникает перед глазами — накануне он точно так же, после пар, подошёл к ним с Наташей…

— Девчонки! — Мужской голос резко окликнул, заставив на миг остановиться, и Катя, обернувшись, увидела Кирилла. Их общение с Егоровым не выходило за рамки приятельского, несмотря на то, что многие вокруг, казалось бы, как-то странно реагировали, видя их вместе. — Домой торопитесь? — Задал вопрос Егоров, преодолевая расстояние в несколько ступенек и останавливаясь рядом.

— Да, — Катя кивает, — ты что-то хотел?

— Узнать, какие у планы на эти выходные, — Кирилл плечами пожимает, — у меня просто днюха намечается, хочу пригласить вас. Что скажете?

Катя слышала об этом грандиозном событии — за последние несколько дней по потоку слух прошёл, что Кирилл собирается праздновать свои девятнадцать лет на загородной даче. Многие из ребят получили приглашение, эта вечеринка была самым предвкушающим событием для их потока с начала учебного года. Макарова не ждала приглашения, хотя Наташа сразу сказала ей, что Кирилл явно позовёт её, и вот, теперь, это подтвердилось — Егоров смотрел на неё с надеждой на положительный ответ, который Катя просто не могла дать.

— Извини, я не смогу.

Во взгляде напротив гаснет какая-то искра — заметно, что ответ оказывается совсем не тем, на который он рассчитывал.

— Дел много запланировано, мачехе помощь нужна, — конечно, Кирилл был в курсе того, что у Кати брат младший родился недавно, и причина звучит, вроде как, уважительно. На деле же Макарова понимает, что Таня бы её отпустила, с удовольствием позволила бы погулять и ощутить вкус студенческой молодости, но дело здесь в другом. Катя знает наверняка, что Костя такие посиделки не поймёт. Посчитает ещё, что Кирилл к Кате подкатывает специально, кому нужны эти проблемы?

И плевать на то, что Наташа ей уже не раз твердила, что Кирилл в неё влюбился. Катя предпочитает делать вид, что не замечает этого.

— Жаль, — и в этом одном слове искренность вся. Нельзя понять как-то иначе, весь его вид говорит о том, что подошёл он не ради того, чтобы их с Наташей позвать, а ради того, чтобы позвать конкретно Катю Макарову. — Ну, если вдруг что-то изменится, буду рад.

«Это уж навряд ли» — мелькает в голове, но вслух отвечает, кивая:

— Договорились.

— Ты смотри, как он смотрит на тебя, прям прожигает глазами, — голос Наташи вырывает из недр памяти, заставляя вернуться в реальность. — Втрескался в тебя по уши… — Может, он на тебя смотрит, — предполагает Катя, приличия ради, хотя знает, что доля правды в словах подруги есть. Кирилл, действительно, проявляет к ней в последнее время повышенный интерес. Однако, это не значит, что Макарова как-то планирует отвечать взаимностью. Во всяком случае, в данный момент Егоров никак не переходит черту дозволенного, и это к лучшему. — И вообще, у меня Костя есть. Пойдём скорее. — Никто не спорит, но ты же знаешь, как у нас быстро распространяются слухи. — Надеюсь, эти слухи не долетят до него. — Уверена? — Вопрос звучит скептически. — Я бы на твоём месте так не думала, — последнее озвучивает уже непосредственно на крыльце, кивая вперёд. Катя, повернув голову, сразу же замечает взглядом морковный иж, припарковавшийся неподалёку от корпуса — и тотчас, улыбнувшись, спешит попрощаться с Наташей. Рудакова и не думает останавливать, понимает, что Кащей приехал за своей зазнобой, чтобы похитить её после пар в своё непосредственное распоряжение. Порой, глядя на них, Наташа задумывалась о том, как где-то свыше их в принципе умудрились свести — они же абсолютные противоположности. У Кащея в прошлом — срок в тюрьме, а в настоящем — статус автора Универсама. У Кати в прошлом и настоящем — статус отличницы, примерной медсестры в больнице и в будущем — высококвалифицированного специалиста. Но, видимо, кто-то прав был, когда сказал, что противоположности притягиваются: именно это с ними и случилось. Причём, как Наташа уже знала из первых уст подруги, ещё задолго до того, как Кащей сел. Ни время, ни расстояние не сумело убить ту крепкую, связывающую их души, прочную нить. Любовь? Только сейчас, пребывая в этой задумчивости и наблюдая за тем, как Катя садится в Кащееву машину, Наташа подмечает боковым зрением ещё одного зрителя этой картины, остающегося сторонним наблюдателем. Кирилл Егоров стоял на крыльце, сунув руки в карманы и делая вид, что смотрит он вовсе не на морковный иж, а куда-то вдаль, где виднелись зелёные ели и другие корпуса их института. Словно почувствовав её взгляд на себе, он посмотрел на неё и дёрнул головой, без слов спрашивая: «Что?» Наташа только хмыкнула. Ей — как, впрочем, и всем остальным в группе — уже давно было понятно, что Кирилл питал к Макаровой самую настоящую симпатию. Вот только, кажется, он не понимал, что всё это для самой Кати ровным счётом не имеет никакого значения. Она с ним общается лишь только как с приятелем, одногруппником, но не более того, а он на что-то надеется. Даже на день рождения к себе позвать удумал, а Катька, понятное дело, вежливо отказалась — не хотела ранить чувства чужие, думала, всё сам поймёт, да куда уж там. Таким взглядом её провожал, что даже у Наташки мурашки по коже забегали. Повезло, что универсамовский не заметил… «С огнём играет» — не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы додумать очевидное: если Кащей узнает, что на его девчонку кто-то глаз положил, всё закончится плачевно. Авторитет ведь даже разбираться не станет, хороший Кирилл парень или плохой — учует соперника и закопает, не в прямом, конечно, смысле, но всё же. И как бы Наташе ни было жаль Егорова, пребывающего в иллюзиях, проблем для подруги ей совершенно не хотелось. — Всё ещё мечтаешь о том, чтобы быть на его месте? — Подойдя ближе, Рудакова решается расставить все точки над «ё». — Тебе до этого есть какое-то дело? — Надо же, даже не отпирается, прямо говорит. Приятно, чёрт возьми, что лапшу на уши не навешивает. — Просто предупредить тебя хочу: зря надеешься, — руки на груди складывает, краем глаза наблюдая за тем, что морковный иж благополучно сдаёт назад и разворачивается, выезжая с территории. И Слава Богу — значит, сегодня ничья кровь здесь не прольётся. — Катя всё равно с ним, и это уже давно известный всем факт. — А они разве женаты? — Кирилл недоумевающе на неё глянул, сощурившись. — Или она клятву давала, до гробовой доски быть с группировщиком? — Дурак ты, — не зло, как-то легко и даже с лёгкой толикой жалости. Возможно, не ей об этом говорить ему, но и молчать больше не может: — Кащей с детства её знает, как и она его. Не ты первый, кто хочет её отвадить от общения с ним, и наверняка не ты последний. Любит она его, поэтому чхать хотела на тех, кто её переубеждать пытался, смекаешь? К тебе она относится не больше, чем как к приятелю. — Что с того? — Несколько грубо спрашивает в ответ, хотя грубость эта не продиктована конкретно в её, Наташину, сторону. Просто Кирилл сам в глубине души понимает, что Рудакова права, вот и бесится слегка. — А ничего, — равнодушно отвечает она. — Нет, ты, конечно, можешь и дальше её такими глазами провожать, только гарантий никто не даёт, что потом целым останешься. Поверь мне, я знаю, о чём говорю. — Как-никак, а у неё брат сам во главе группировки, она этих пацанов каждую смену в больнице наблюдает, избитые, покалеченные, приползают к ней, а потом, стоит их подлечить, снова идут и бьют друг другу морды. Это уже не говоря о девушках, которые, начиная ходить с кем-то, подписываются быть на виду и тем самым, можно сказать, «клянутся» в верности тому одному-единственному. — Мой тебе совет: если ты не боишься на себя проблем навлечь, подумай хотя бы о том, что с ней случится, если по улице слух пойдёт. О том, что он пойдёт, сомневаться как-то не приходится. Любой, кто заметит взгляды Егорова в сторону Макаровой или услышит, как он её зовёт куда-то, быстро сопоставит дважды два и донесёт до Кащея. А Катьке же при этом отдуваться тоже придётся, что не сказала сразу об ухаживаниях со стороны — посчитают, что сама заигрывала, и никому дела не будет до того, что элементарно пожалела влюблённого дурака. Словно в издёвку, в этот момент мимо них прошла Лера Сорокина — с гордо поднятой головой, изо всех сил заставляющая себя смотреть куда угодно, кроме как на своего бывшего. Это зрелище заставляет Наташу громко вздохнуть и невольно задуматься о том, как тяжко даётся некоторым людям это всепоглощающее чувство под названием «любовь». И ведь непонятно, откуда всё это берётся и куда потом пропадает, заставляя людей встревать в так называемые «треугольники»? Если бы Кирилл не заглядывался на Катю, до сих пор бы встречался с Лерой, и не было бы ни у кого всех этих проблем, и переживаний. Рудакова, наверное, именно поэтому в свои девятнадцать всё ещё не вступает в серьёзные отношения — потому что насмотришься на такие драмы и думаешь: на кой чёрт это всё ей сдалось? Куда проще жить себе, припеваючи, работать в больнице и учиться, а не ломать голову и с ума сходить от накрывающих эмоций. Зависеть от кого бы то ни было Наташа точно не планирует, и принца на белом коне вовсе не ждёт. Её устраивает то, что есть сейчас, хотя… А что, собственно говоря, сейчас есть? А сейчас есть Зима и их короткие прогулки, курсирующие маршрутом институт—общага, общага—институт. Иногда, правда, он и у больницы её встречает, если кто-то из его ребят умудряется заработать себе «боевые раны», но при этом ничего такого между ними не происходит. Да, ходят, общаются. Да, она смеётся над его какими-то рассказами. Да, она привыкла вслушиваться в его истории и умиляться тому, как он слегка картавит, не выговаривая до конца букву «р» — но это вовсе не кажется ей изъяном, наоборот: милой отличительной чертой. Тем не менее, Наташа знает точно, что её сердце свободно, а Зима для неё всего лишь… Зима и всё тут. Зачем что-то усложнять и гадать? Он младше неё на год, да и, если бы даже она ему как-то нравилась, давно уже пригласил бы куда-то. «Откуда ты знаешь, что не нравишься?» — Спрашивает внутренний голос, но Наташа отмахивается от него, словно от назойливой мухи. Не хочется себя накручивать почём зря и менять отношение к тому, кто это отношение и изменить не пытается. — «Может, он брата твоего побаивается, как-никак, авторитет Дома Быта.» Глупости. Да, Вадим, конечно, её двоюродный брат и, при случае, защитит, если кто-то вздумает обидеть, но разве это причина? У Зимы-то, как Наташа уже знает, тоже брат имеется — плевать, что сводный, — и именно с этим братом её лучшая подруга уехала несколько минут назад. Кирилла уже и след простыл, ушёл по-английски, не прощаясь, а Наташа и гадать о том не хочет, увидев приметную фигуру неподалёку. Вахит остановился внизу, у подножия ступенек, чуть задрав лысую голову вверх, щурясь в свете лучей солнца. — Привет, провожатый, — Наташа улыбается, не рисуя в своей голове иллюзий. Чисто по-дружески. — Привет, студентка, — Вахит улыбается в ответ, бросая взгляд в ту сторону, где ещё недавно скрылся за поворотом морковный иж. — Как гранит науки? — Рука болит от этого гранита уже, — признаётся Рудакова, ощущая желание провести остаток дня, не притрагиваясь к письменным принадлежностям. Взглядом по лицу скользит, подмечая только сейчас слегка опухшую скулу — явно ведь в драке разукрасили. Но вслух говорить или что-то спрашивать не спешит, принимая как факт то, что в жизни Зимы есть те стороны, которые её не касаются, да и касаться, пожалуй, не должны… Но отчего-то горько осознавать, что хороший парень гробит своё здоровье. — Хочешь, понесу твой ранец, — на сумку кивает, которую Наташа на локте держит, чем смех девичий вызывает. — Будем с тобой как парочка школьников в пубертатный период, — но, впрочем, не возражает, спокойно вверяя ему свою сумку, набитую конспектами. — Пойдём, что ли? Зима кивает. Идут, как всегда, неспеша. Наташа взгляды изредка на него бросает, замечая, что он то же самое делает, и со стороны в этот момент Зималетдинов с Рудаковой вовсе не смотрятся как друзья. Он спрашивает её о лекциях, о том, что нового или интересного в больнице было, где Рудакова провела позавчера целый день. Сам рассказывает о том, как с пацанами на фильм сгоняли, «Бриллиантовую руку» смотрели — Наташа сюжет нестареющей классики наизусть знает, сколько раз смотрела его и с родителями, и сама, и с братом! Вадим ей когда-то даже кассету подогнал, зная, что сестре нравится Никулин. А Вахит всё равно умудряется пересказывать так, что скуки вовсе не ощущается. Сам Зималетдинов, впрочем, рассказывая, думает вовсе не о фильме, а о разговоре, приключившемся с ним буквально минут сорок тому назад…

Зима зашёл в качалку, нащупывая в кармане звенящую мелочь — по дороге он успел потрясти встретившуюся ему скорлупу в виде Фантика и Ералаша, которым не повезло рискнуть и подымить прямо в сквере неподалёку. Попавшись на глаза одному из старшаков, скорлупа даже не стала сопротивляться получению заслуженных люлей, а вместе с тем и щедро отсыпала ему в карман имевшиеся сбережения. По правде говоря, Вахит не планировал заходить в качалку и докладывать Кащею о таких мелких проёбах — ему до этих пиздюков никакого дела нет, но выскочивший, как чёрт из табакерки, Турбо предупредил его, что Кащей ищет своего сводного брата, видеть желает. Фантик и Ералаш, понимая, что второй старший пропишет люлей ещё похлеще, мигом избавились от своих окурков, затоптав их подошвами обуви, и поспешили скрыться в неизвестном направлении.

Шёл теперь в сторону его подсобки, недоумевая, на кой хрен Кащею вдруг приспичило его увидеть, и перебирая всевозможные варианты для разговора. Неужели он по брату сводному соскучился? Вряд ли. Вахит, как бы ни пытался стать для Кащея кем-то ближе, чем просто один из старшаков его группировки, не чувствовал между ними той доверительной близости — со стороны универсамовского авторитета её не было, как бы красиво стелить он ни умел, Зима знал: для Кащея он неродной, чужой. И никакая забота, проявленная после смерти матери Вахита, этого факта не исправит.

Дёрнув за ручку прикрытую дверь, Зима будто попал в другое пространство. Здесь не было того запаха пота, который оставляли пацаны после работы на тренажёрах — в воздухе витал аромат пива и сигаретный дым, размеренно поднимающийся от кончика сигареты, зажатой меж Кащеевых губ.

Старший брат играл в карты и — кто бы сомневался — выигрывал.

— Ну всё, туз козырный! — С ухмылкой Кащей отбрасывает последнюю карту, находившуюся у него в руках, отчего Синий только вздыхает в очередной раз. — Видал? Мастерство не пропьёшь, — ухмыляется автор, стряхивая пепел прямо на пол. И похрен, что Зима тут накануне, будто грёбаная Золушка, драил всё своими же руками.

— Кащей, ты, говорят, звал меня, — Зиме к делу перейти охота, потому что стоять истуканом, наблюдая, как-то не очень.

В болотных глазах напротив, остановившихся на нём, пляшут чертята. Сводный брат щурится, кивая и затягиваясь сигаретой снова. На выдохе, заполняя помещение новой порцией сизого дыма, отвечает:

— Правильно говорят, — и на Синего взор переводит, как бы без слов, одними глазами давая понять, что тому сейчас лучше бы выйти, потому что разговор у них тет-а-тет намечается. Толян, правда, намёков как не догонял, так и не догоняет до сих пор. — Синий, выйди, я с Зимой по-родственному пообщаюсь. — Только после этих слов, Синий оставляет их наедине, бросая на Вахита короткий взгляд и кивая в качестве приветствия. Зима отвечает тем же, несмотря на то, что Синий ему никогда не нравился.

Алкаш. И Кащей с ним бухает, губя себя.

Но мнение Вахита, конечно же, никого не интересует.

В ушах звучит эхом обрывок фразы «…я с Зимой по-родственному пообщаюсь…»

Настолько непривычно она прозвучала.

— Ну ты садись, чё, в ногах правды нет, — Кащей кивает на кресло напротив себя, которое только что Синий освободил. Вахит не до конца понимает, что за разговор такой у него назрел, но садится напротив. — Давай, рассказывай.

— Чё рассказывать?

Зима знает, что Кащею не по душе, когда кто-то долго тянет кота за яйца — это только ему позволено растягивать вопросы и ответы, а играть с ним в эту игру бессмысленно. Он кого угодно обыграет, в дураках оставив, вот только сейчас случай не тот. Зима правда не знает, какого рассказа от него авторитет ждёт, поэтому решает, что лучше спросить.

Кащей уголками губ улыбается обманчиво, снова стряхивая пепел, ногу на ногу закинув. Болотные глаза медленно отрываются от кончика сигареты и от струящейся дымки вверх, переводя взор лично на него.

— Чем живёшь, чем дышишь. Ну, мы ж с тобой не чужие, — обманчиво так звучит. Кащей впервые признаёт при личном разговоре, что Зима ему не чужой. Не такой, как все остальные. И это странно, потому что подобных слов Вахит с его стороны уже не ждал.

— Как и все, — ровным голосом отвечает он, передёргивая плечами.

— Серьёзно? — И вот тут уже в голове щелчок происходит. Когда Кащей так переспрашивает, то возникает ощущение, что он улавливает какую-то недоговорённость, будто Зима ему лапшу на уши вешает. — Странно, а я слышал, у тебя перемены произошли на личном фронте. — Чик-чирик — едва потушив одну сигарету, Кащей тянется к зажигалке и пачке, вытаскивая новую дозу никотина. — Птичка мне напела, что дама у тебя знатная появилась. Понимаешь, о ком я? — И тут, конечно, только тупой бы не догадался. Вот и Зима понял. — Ну так что, правду говорят, стало быть, или брешут, что ты за сестрой Жёлтого увиваться стал?

Зима не думал о том, как со стороны выглядит их с Наташей общение. Ему нравилась её компания, нравилось то, как она с упоением слушала его рассказы и улыбалась, дополняя их какими-то репликами. Ему было с ней легко и просто в общении — так, как не было ни с одной девчонкой, которую он знал. Вахит не пытался назвать их общение чем-то большим, чем лёгкое приятельское отношение друг к другу, но сейчас, после разговора с Кащеем, он ловил себя на мысли, что сводный брат был прав: это, действительно, смотрится странно.

— Имей ввиду, что Жёлтый спуску не даст. Он за свою сестру кому угодно яйца отрежет, — напоследок роняет Кащей, так, будто бы эти слова должны образумить младшего. Дать понять, что нужно отступить, пока не поздно, потому что дальше всё это может вылиться в нежеланные последствия. Правда, последствий как таковых Зима и не видит, не думает о них.

— Я и не думал её обижать.

— Вот и не думай, — одобрительно кивает, почти сразу добавляя: — Считай, я тебя предупредил, а ты же пацан не глупый, понимаешь, да?

Понимает… Да он после этого разговора, кажется, вообще мало, что понимает, кроме того, что Кащею не нравится его общение с Наташей. Может, и Жёлтому тоже. Только вот что они себе там нафантазировали? Зима ж к ней по-нормальному, безо всякой задней мысли, относится. Чё ему теперь, десятой дорогой обходить хорошего человека? Херь какая-то. А Наташа, идя рядом с ним, вдруг замолкает — они до общаги успели добраться, в нескольких метрах от двери останавливаются. Проходящим мимо девчонкам кивает, которых знает лично — те взглядами скользят по Зималетдинову, которого уже не первый раз застают здесь в компании Рудаковой. Наверняка в их головах тоже рисуются какие-то романтичные образы о группировщике, который в студентку мединститута влюбился, — того и гляди, что в открытую начнут вопросами сыпать. Молчание, теперь уже смахивающее на неловкое, воцаряется между ними на несколько секунд. Наташа на Вахита смотрит, замечая его задумчивость — он полпути будто бы не с ней был, а в мыслях своих каких-то витал. — В пятницу в ДК, говорят, дискотека будет, — издалека начинает, вроде бы невзначай, а вроде бы и намёк бросая. Замирает на долю секунды, думая: пригласит или нет? — Пойдёшь? — Да, — Зима чувствует, что, походу, краснеть начинает, как рак варёный. Не к добру это, а всё потому, что Кащей его накрутил со своим разговором. Думает теперь и не понимает, что вообще происходит между ними. И как сама Рудакова их общение воспринимает? — Мы с пацанами собирались… Наташа кивает. Ну, с пацанами — так с пацанами. Ей-Богу, хорошо, что она себе не надумала ничего лишнего. Не надумала ведь?.. — Понятно. Ну, спасибо, что проводил, — её голос не дрожит, не ломается на ветру, как тростиночка, хотя сама Наташа чувствует себя в моменте неловко. — Увидимся. — Хорошего вечера, — «р» шипит, Зима из себя улыбку еле выдавливает, в уголках губ. Наташа чуть улыбается в ответ, разворачивается и к входной двери направляется, скрываясь за считанные секунды. Господи помилуй, стыд какой. Хотя, с другой стороны — ничего ведь не случилось. Она просто так спросила, а он просто честно ответил. Зима же, уходя подальше от общаги, сунув руки в карманы, чувствует, как краска на его бледном лице чуть ли не пятнами проявляется. Он так, кажись, в жизни своей ещё ни разу не краснел. Кому скажешь — не поверят… Только сейчас до него дошло, что Наташа его на дискотеку, судя по всему, подбить хотела, а он ей в ответ зарядил, что с пацанами пойдёт, и на прощание ещё выдал: «Хорошего вечера» — охуеть, нашёл, чё сказать. Стало быть, Рудакова тоже как-то не так это всё воспринимает? Или, может, с ней Жёлтый говорил об этом? Что, если она, как и многие девчонки, нафантазировала себе, что он втрескался в неё, потому и провожает? «Ну давай, скажи, что она тебе не нравится, ты ж поэтому с ней пересекаешься при каждом удобном случае» — и внутренний голос прав. Ни один пацан не будет ходить с девчонкой, если та ему не нравится. А Рудакова ему нравится, просто… — «Просто ты конкретно затупил щас.» Затупил.

***

В «Снежинке» было уже пусто, практически все разошлись. Вечер за окном подкрался незаметно — Вадим, сидя за своим привычным столиком, неспеша пил кофе, который уже успел остыть. На лице у Желтухина не было никаких эмоций — пустая холодная маска, которая держится уже не первый месяц. Домбытовские уже, кажется, привыкли к тому, что их авторитет стал на порядок тише и более замкнутым, подолгу мог сидеть, размышляя о чём-то своём, но никогда не говоря, о чём именно. В такие моменты, когда кто-то пытался с ним заговорить, Жёлтый переводил тему, делая вид, что всё отлично. Его жизнь, в общем-то, и можно назвать отличной, разве нет? У него есть близкие люди рядом, есть друзья — их, конечно, много не бывает, а самый близкий среди тех — такой же авторитет с Универсама — есть стабильный доход, не заставляющий знать особой нужды. И если говорить начистоту, то он уже пришёл в норму, научился жить дальше, практически не вспоминая — ох уже это «практически» — девчонку, которая осталась выжжена где-то слева под рёбрами. Смириться с тем фактом, что Дана Хасанова оставила его, выбрав другую жизнь, было непросто, и хотя Вадим понимал, почему она это сделала, но легче от этого не становилось. Может, потому, что Данка сбежала от него, ушла по-английски, не потрудившись даже толком поставить его в известность о своём намерении? Или потому, что теперь она канула в лету, и как Вадим ни пытался первое время узнать у Зои какие-то подробности, по типу адреса или возможных писем, приходивших к Павловой, та всё отрицала. Дана не писала, не звонила, никак не напоминала ему о своём существовании, и Вадим это принял. Принял, несмотря на то, что где-то слева, под рёбрами, погибало его сердце, обливаясь кровью — Жёлтый пытался не допустить максимального заражения, травясь водкой, но этим, конечно же, ещё никому не удавалось заштопать любовные раны. И хотя рубец уже давно успел покрыться коркой, шрам всё равно остался — неизлечимый, как вечное напоминание об обладательнице длинной копны волос цвета вороньего крыла и пронзительных глаз-хамелеонов. Он первые несколько месяцев их во сне видел ночами, а просыпаясь — пил больше, пил, пытаясь довести себя до того состояния, чтобы ничего не снилось. Или хотя бы чтобы наутро об этом не вспоминать… Но наутро, как правило, становилось только хуже: голова с похмелья гудела, а горький привкус во рту осточертел ему до невозможного. В какой-то момент Вадим проснулся, не помня, какое время суток за окном — то ли вечер, то ли раннее утро, а может, и вовсе ночь — света за окном не было. Была горящая лампочка на потолке и был Кащей, нависший над ним с чайником в руках, воду из которого щедро, не церемонясь, вылил ему прямо в лицо. Универсамовский, казалось бы, не узнавал своего товарища, с которым когда-то бок о бок школьную парту делил — его будто подменили. Однажды, приводя его в чувства после попойки, Кащей сказал ему слова, которые Вадим тогда не воспринял в силу нежелания как-то вникать в подобное, но зато потом до него дошло. — Западло гробить себя из-за тех, кто чхать на тебя хотел. Свалила, и хрен с ней — если она так по-английски хвостом вильнула, то нихуя для неё твои старания не значили, врубаешься? Пока ты тут водкой закидываешься, эта мадам наверняка уже и думать забыла о том, кто такой Жёлтый… В один прекрасный день он проснулся с осознанием того, что Кащей был прав. Домбытовский и до этого, конечно, отличался сообразительностью, но усвоить этот простой факт как неизменную истину оказалось на порядок сложнее. Когда же он, наконец, признал всё за правду, его организм сам отверг губительный запой. Вадим бросил пить, притрагиваясь теперь к стакану только по каким-то совсем уж значимым праздникам, и Кащей, кажись, выдохнул — попустило товарища. Больше они ни разу не заводили разговор о Дане, не упоминали её имени, которое стало своенравным табу среди Дома быта. Вадим обходил и объезжал десятой дорогой двор Хасановой, всё чаще заглядывая к матери, которая была рада видеть его и чьё сердце излечивалось от одного присутствия рядом сильного и надёжного сыновьего плеча. С Наташкой пересекался — сестра, конечно, о том, как он куролесил, ни слова не сказала тётке, но сам Жёлтый при разговоре наедине услышал от неё только одну короткую фразу: — Я рада, что ты живёшь дальше. И он, действительно, жил. Перестал существовать, прячась где-то на дне стакана — снова вернулся к делам, снова всё стало наполняться вокруг каким-то смыслом. Даны Хасановой больше не было, но были другие, кому он был нужен, и ради тех людей Вадим просто не мог позволить себе снова сорваться в пропасть. Посчитал, что больше никогда не увидит её — значит, нужно забыть, оставив в прошлом. В первых морозных числах января… А потом Судьба или Случай, будто в насмешку, познакомили его с другой девушкой. Вадим тогда возвращался поздним вечером домой, когда увидел, как на одной из остановок молодая девчонка пыталась отбиться от приставучего ухажёра. На дворе была весна, листва зелёная колыхалась уже от ветра, фонари практически не горели, а она, напуганная, пыталась оглядываться по сторонам, словно взывая на помощь случайных прохожих. Случайные прохожие, если и были, то равнодушно проходили мимо — Вадим пройти мимо не смог. Приставучим ухажёром оказался Колик из его же группировки, и позже Жёлтый ему объяснил, что такими методами завлекать к себе дам для знакомств — не лучший вариант, а девчонку напуганную поначалу успокоить просто планировал, но, когда посмотрел в её огромные глаза, на миг ужаснулся. Зелёно-голубые, они были поразительно похожи на Данины. Как и сама она — разве что оттенок волос был светлее, черты лица более женственными, мягкими. Вадим на секунду завис, не зная, как быть, а девчонка подошла ближе и призналась, что боится таких случаев — она ж всегда на автобусе домой возвращалась в одно и то же время, а в тот день опоздала. Пришлось идти пешком, провожая её — как позже выяснилось, жила она в соседнем доме от Зои Павловой. Благо хоть, что не в доме Даны Хасановой, но, когда уже прощаясь, девчонка принялась рассыпаться в благодарностях, Вадим почувствовал себя неловко. — Перестаньте, я ничего такого не сделал. — Ну, как же это — ничего? Не каждый бы так, многие, вон, боятся лишний раз защитить, вступиться, если видят, а вы… — В огромных девичьих глазах было видно нешуточное восхищение. Она смотрела на него так, точно была готова назвать Героем, не меньше. Жёлтый себя Героем не считал, и громких слов старался избегать. — Спасибо вам огромное. — Не за что. В следующий раз, надеюсь, вы не окажетесь в беде, — искренне пожелал ей на прощание, прежде чем, развернувшись, направиться прочь. Возможно, с его стороны это было не так уж и вежливо уже, слишком резко, но Вадим хотел поскорее распрощаться и перестать воображать перед собой вместо этой девчонки другую. Домбытовский полагал, что на этом его «подвиг» канет в лету, забудется, затеряется среди Казанских улиц, как и прекрасная незнакомка с остановки, нуждавшаяся в помощи, но он ошибался. Когда этот случай уже не всплывал в памяти, они снова столкнулись, уже на рынке. Из её рук выпали пакеты, и сочные яблоки рассыпались по асфальту — пришлось помогать собирать. И снова это неловкое чувство от чужой благодарности, нелепое столкновение лбами при попытке выровняться — лёгкое, почти едва ощутимое — и, спустя мгновение, утверждение, что они уже встречались. — Помните, недели две тому назад? Вы ещё до дома меня провели тогда, — Вадим кивнул. Вспомнил мигом и остановку, и Колика, и испуганный девичий взгляд. — Мир, оказывается, тесен… — Да уж, слишком, — согласился он, невольно гадая о том, что это за совпадение, сводящее его с этой незнакомкой уже второй раз за месяц. Раньше таких столкновений не происходило. — Ну, ладно, вот ваш пакет, хорошего дня. Это было тоже слишком резко и, наверное, глупо — Вадим упрямо не замечал того, что Судьба ему настойчиво готовит знакомство с этой девчонкой, поэтому, когда их столкновение произошло в третий раз, на случайности он уже перестал уповать. Незнакомка с остановки и рынка пришла в «Снежинку», чтобы устроиться официанткой — и, конечно же, от его взгляда не укрылось то, как она поёжилась от взгляда Колика, который её тоже узнал. Впрочем, сам Вадим заверил, что никто её не тронет, она может не бояться, работа — всего лишь работа. — Да я не то, чтобы боюсь… При вас он точно не тронет, — это звучало как-то… как-то непривычно. — Кстати, я только сейчас поняла, что совсем не знаю вашего имени. А вы ведь теперь, вроде как, мой начальник? — Она улыбнулась, заправив прядку волос за ухо, и этот жест был настолько детским и наивным, что невольно вызывал тень улыбки. Впрочем, Желтухин ответил коротко и весьма серьёзно: — Вадим. — Очень приятно, а я Дина. Дина Хайруллина, — имя резануло по ушам. Прошло секунды две-три, прежде чем Жёлтый усвоил, что там есть отличие на одну крохотную букву. Дана — Дина. Даже инициалы — Д.Х. — казались глупейшим из всех совпадений. Судьба, наверное, смеялась над ним сверху, но сам Домбытовский не хотел об этом думать. Несмотря на внешнее сходство, Дина была внутренней противоположностью Даны: мягкая, спокойная, тихая, приветливая. Никаких тебе колючек во взгляде, никакой грубости в тоне голоса, сплошное дружелюбие и лёгкость. А ещё она не курит и, кажется, — во всяком случае, Цыган ему уже пытался донести сей факт — положила на Вадима глаз, но, ввиду своей стеснительности, пытается не высказывать никаких чувств или знаков. Что, кажется, получается плохо, потому что сейчас, подходя к его столику, она ставит на стол поднос с очередной чашкой кофе, и в её взгляде, направленном на него, сплошные девичьи мечты виднеются, грёзы о прекрасном принце на белом коне. Вот только Вадим больше не чувствует себя Принцем, а глядя на Хайруллину, не испытывает ничего, что можно было бы и близко приравнивать к прежним, жившим в его сердце, чувствам. Желтухин запрятал глупую мышцу глубоко, распрощался с собственными иллюзиями и просто оставил в прошлом. И Дану, и свои чувства, и тот факт, что Дина своим присутствием первое время очень напоминала ему Хасанову. А только ли первое время? Да. Потому что они совершенно разные. Дина — это не Дана, но Вадиму и не нужна вторая Хасанова, ему не нужен никто. Все, кто есть — при нём. Все, кого нет — ушли, потому что посчитали нужным иметь совершенно другую жизнь. Точка. Поднявшись с места, Домбытовский забирает пачку сигарет с зажигалкой со стола — засиделся он что-то. — Дин, собирайся, я кафе закрою, на сегодня всё, — Хайруллина, услышав его голос, кивает, тут же удаляясь в небольшую подсобку, чтобы захватить свои вещи и сбросить фартук, в котором она ходила каждую смену. Управившись всего за минуту, русоволосая снова появляется в поле зрения его глаз. — Кассу можешь не пересчитывать. — До завтра? — Мелодичный голосок льётся, будто мёд, а уголки губ слегка приподнимаются в улыбке. Слова, прозвучавшие с толикой вопросительности, встречают ответ в виде лёгкого кивка головой, после чего девчонка, развернувшись, идёт к выходу из кафе. Вадим с несколько секунд стоит на месте, глядя ей вслед — плечи опущены, худая фигура, волосы по спине струятся, прикрывая острые лопатки. Взгляд бросает на часы — половина одиннадцатого, автобусы уж скоро ходить перестанут, если не успеет, пешком придётся возвращаться. Из чистой вежливости, Желтухин окликает её уже у самого выхода, и девчонка оборачивается, бросая на него выразительный, слегка удивлённый, взгляд. — Поздно уже, давай подвезу. — Вадим уверен, что это ровным счётом ничего не значит. Просто он не может позволить, чтобы с ней что-то случилось по дороге домой. А Дина, снова улыбнувшись, кивает, не думая возражать.

***

В комнате царит полумрак — зажжённая свеча на столе приковывает к себе взгляд. Катя неотрывно наблюдает за пляшущим огоньком пламени, который метается из стороны в сторону без какого бы то ни было дуновения ветра — все окна плотно закрыты — и параллельно задумывается над тем, как её угораздило оказаться сегодня здесь, в общежитии. Да ещё и у кого? У Рады Зарецкой, которая раньше близко и тесно общалась с Лерой Сорокиной, а теперь, судя по всему, проявляет в Катину сторону странную снисходительность. Наташа, впрочем, сразу сказала Кате, что та на себя нагоняет сомнения, когда человек вполне себе дружелюбно к ней относится. Да уж, дружелюбнее некуда — Зарецкая ни с того, ни с сего решила устроить вечер гадания на будущее, а чтобы не было скучно, решила позвать девчонок из группы к себе в комнату после пар. Макарова, получив приглашение, отказывалась поначалу, но Наташа, воспрянув интересом к данному времяпрепровождению, решила всё за двоих и тут же вмешалась, заявив, что они обязательно придут. — С каких пор ты стала верить гадалкам? — Едва Рада оставила их в покое, потому как начиналась предпоследняя лекция, брюнетка повернула голову вправо, взглянув на кудрявую блондинку. — И вообще, какого чёрта ты меня в это втягиваешь? — Во-первых, не гадалкам, а цыганкам. — Катя хмыкнула, желая съязвить. Конечно, тот факт, что Рада Зарецкая была дочерью цыганского Баро, меняет дело. Цыганки ведь никогда не врут. Интересно только: с каких пор цыгане на картах Таро гадать стали? — А во-вторых, иногда нужно как-то развлекаться и отдыхать, а не только к семинарам готовиться… — Между прочим, кто-то собирался в пятницу развлекаться на дискотеке, — припоминает Катя. — Одно другому не мешает. Может, как раз перед дискотекой я и хочу кое-что узнать. — Если ты о том, как к тебе Вахит относится, то я бы на твоём месте у него спрашивала, а не у каких-то там карт. — А вот и не угадала. И вообще, хватит занудствовать, тебе самой неинтересно в будущее заглянуть? Честно говоря, сто лет не заглядывала и ещё бы столько же, потому что вся здешняя обстановка на Катю жуть откровенную нагоняет поначалу. И свеча на столе, и карты, которые Рада в руках тасует, и зеркало завешанное чёрной тряпкой, и окна, напрочь шторами закрытые. Со стороны это всё, пожалуй, даже несколько комично смотрится: сидят на коленях пятеро девчонок — как выяснилось позже, Рада ещё двоих «энтузиасток» с потока позвала — и смотрят на то, как Зарецкая тихо шепчет, будто в дурмане каком-то, едва различимые слова. Катя не особо прислушивается, но до её ушей долетает шипящее: «Карты, карты, скажите мне всю правду…» И Макарова на секунду задумывается над тем, как бы отреагировал Кащей, увидев подобный перфоманс. Наверное, оборжался бы, заявив, что по-настоящему с картами по-другому обращаются, их для выгоды используют, а не для пустых гляделок в будущее. Понапридумывают себе расшифровок всяких, в которых чёрт ногу сломит, и чешут языками без костей, завлекая клиентов. Хотя, если смотреть с такой точки зрения — стало быть, дело реально прибыльное… Как там у них ещё говорится? «Ручку позолоти»? До этого, правда, не дошло: Рада же сама их позвала, стало быть, акция неслыханной щедрости. Чёрные, как ночь, глаза Рады в Наташу всматриваются, застывшую изваянием по правую Катину руку, — с неё и решили начать этот вечер гаданий — а спустя пару секунд, прекратив тасовать, Зарецкая первую карту вынимает из колоды, кладя её на ковёр, на котором они сидят. В свете ночника Катя видит странное изображение карты с перевёрнутым вверх ногами подвешенным юношей. — Повешенный? — Не веря своим глазам, переспрашивает Рудакова. — Это что значит? — Погоди ты выпытывать, — Рада снова тасует колоду, снова вытягивает карту. На этот раз выпадает другая — вертикальная палка, похожая не то на стебль, не то на неокрепший ствол деревца, которую обхватывает белая рука. — Туз Жезлов. — Собственно, эту надпись Катя и сама уже прочитала внизу. Внутри у Макаровой до сих пор никакого понимания происходящему нет. В полном молчании Рада тянет третью карту — выпадает «Рыцарь Кубков». Следом — четвёртой картой — стало изображение девушки, связанной какой-то верёвкой вокруг туловища, а в придачу ко всему — с завязанными глазами и мечами, воткнутыми позади неё. Последней, пятой картой, выпало изображение с названием «Король Пентаклей». — Судя по картам… У тебя есть какой-то парень, — она указала пальцем на «Повешенного», при этом подняв взгляд на Наташу. — Но ваше общение несколько… Непонятное, что ли. Как замкнутый круг, — Катя бросила взгляд на Наташу, а та кивнула, продолжая смотреть на Зарецкую в ответ. — «Туз Жезлов» символизирует начало, а «Рыцарь Кубков» — приглашение. Скорее всего, скоро он сделает какой-нибудь шаг, чтобы быть к тебе ближе. Правда, «Восьмёрка Мечей» говорит об ограниченности — кому-то это не понравится, и он попытается тебя от этого оградить. А вот «Король Пентаклей» — символ удачного достижения, так что, скорее всего, у этого человека ничего не получится. — Классный расклад, — Катя, прервав молчание, посмотрела на Наташу. — Ну что, убедилась, в чём хотела? — Теперь можем тебе погадать, — Рада сгребла карты обратно в одну колоду, но Катя покачала головой. — Я в такие гадания не верю. — А в какие веришь? — С лёгкой ухмылкой уточняет Зарецкая, перетасовывая по новой. — Или боишься, что я чего-то намудрю? Если не веришь, то ничем не рискуешь, а если рискнёшь — кто знает, может, и поверишь. Кате всё это кажется каким-то невообразимым бредом, но Наташа, сидящая под боком, подбивает её согласиться — и вправду ведь, ничегошеньки Макарова от этого не потеряет. Не веря до конца в то, что именно она на это соглашается, брюнетка следит за рукой одногруппницы, умело перемешивающей карты, а в голове у неё появляется образ Кости, который так же с картами обращается, но только с игральными. «Интересно, в этой схватке шулерства кто из них выиграл бы?» — Задаётся вопросом за секунду до того, как цыганка переворачивает первую карту. Изображение выглядит пугающим: как будто какой-то чёрт из ада, у которого всё тело оранжевое, ноги почему-то словно куриные, вместо головы — смесь человечьего с кошачьим лица и борода, которое ещё по цвету гораздо насыщеннее выделяется, контрастируя с туловищем. Нечто, подобное на чёрта, сидит на каком-то возвышении, а рядом с ним — две фигуры изображены, по разным сторонам, мужская и женская, с рожками на головах. У самого чёрта над головой звезда какая-то нарисована. — А у тебя здесь «Дьявол», — мрачно заключает Рада, поглядывая на неё. — Это намёк на то, что мне стоит бояться? — С сарказмом спрашивает Катя, но Зарецкая только палец к губам поднимает, давая понять, что сейчас стоит просто помолчать. Второй картой оказывается изображение пяти мужчин, держащих на плече пять брёвен. Кате съязвить хочется, мол, неужели это расклад на то, что она будет пахать за пятерых, но она решает послушно молчать, ожидая того момента, когда весь этот цирк закончится. Ей-Богу, сразу же, как Рада закончит вещать ей о будущем, Катька домой пойдёт — у неё там дел невпроворот, всяко полезнее занятие, чем тут торчать и всякие сказки слушать. Третья карта — тёмная фигура, тянущаяся к семи кубкам, зависшим в воздухе. Четвёртая — мужчина, распластавшийся по земле вниз лицом, заколотый десятью мечами по всему телу. Ну и, наконец, пятая — две фигуры, судя по всему, какие-то скитающиеся и нуждающиеся, проходят мимо странного окна с мозаикой, на котором изображено пять кругов. Ничего непонятно, но зато всё «очень интересно». — Ты скоро попадёшь в ловушку, — только после того, как была разложена последняя карта, Рада подняла на неё взгляд. — «Дьявол» — это зависимость. Он символизирует всё то плохое, что есть в человеке, и что притягивает его против воли. Это могут быть нездоровые отношения с кем-то, кто очень дорог тебе — очень скоро ты сможешь в этом убедиться. — Оригинально. Это всё? — Нет, — как ни в чём ни бывало, ответила Рада, хотя она, наверное, понимала, что Катя хочет как можно скорее уйти. — «Пятёрка Жезлов» — ты разочаруешься в этом человеке. Скорее всего, он совершит что-то такое, чего ты никак не можешь себе сейчас представить, и брёвна здесь символизируют ту тяжесть и напряжённость, которая тебя ждёт. Катя кивнула. — Класс. Может, эти карты ещё и имя мне сразу скажут? Ну, чтобы я уже сейчас не строила никаких воздушных замков в голове и знала, от кого надо обороняться, — Наташа рядом пихнула её локтем в бок, призывая прекратить язвить. — Ладно, извини, просто я ж говорю: не верю во всё это. — Верить или не верить — дело твоё, — звучит даже несколько равнодушно, отстранённо. — «Семёрка Кубков» — человек как-то связан с твоим детством. Возможно, ты знаешь его или её всю жизнь. «Десятка мечей» — позиция жертвы. Это значит, что эти отношения будут тебя постепенно убивать, ставить ниже и ниже. Ну, а «Пятёрка пентаклей» — негатив, который при этом будет сопровождать весь этот процесс. В целом, ничего хорошего я не увидела. — Спасибо, — Катя, поднявшись на ноги, подумала о том, что теперь уж точно надо сваливать. Она за последние несколько минут наслушалась на целую жизнь вперёд, чтобы потом точно не заглядывать в будущее. — Не за что, — Зарецкая, вопреки всему, остаётся вполне дружелюбной, провожая её взглядом, в котором плещется что-то непонятное для самой Кати. Наташа, тем не менее, следом за ней выбегает из комнаты, нагоняет уже возле лестницы, пытаясь понять, что за муха Катю укусила. Макаровой не сильно хочется разочаровывать подругу, читая проповедь на тему того, что последние полчаса были даром потрачены, да и не поверит в это Наташка — ей, вон, какое оптимистичное предсказание выпало, тут хочешь не хочешь, а подкрепишь своё сознание этой самоуверенностью в светлое будущее. Кате лишний раз необязательно смотреть на карты, она своё будущее наперёд не знала и знать не желала — ей бы в настоящем ужиться, не рухнув к чертям в пропасть. — Извини, но это не для меня, — вяло попрощавшись, Катя на выход из общаги спешит, аргументируя на ходу тем, что её дома Таня заждалась, помощь нужна явно. Наташка остаётся стоять наверху, у перил лестницы, глядя ей вслед со сложенными на груди руками. — В пятницу на дискотеку, ты помнишь? — Вслед кричит. — Помню! — Отвечает Катя, признавая, что после сегодняшнего расклада Рудакова уж точно не пропустит эту возможность. Пойти, что ли, к Зиме, и шепнуть о том, что стоит как-то проявить себя? Пусть хоть одна из подруг не разочаровывается в гаданиях… …А Рада Зарецкая, оставшись ближе к ночи наедине, всё думала о том предсказании, которое выпало Кате Макаровой. Среди всех девчонок, которым она гадала, ни у кого ещё не было настолько беспросветной, кхм… характеристики будущего. Тонкие пальцы с сомнением снова взяли колоду карт в руки, принявшись тасовать. А вдруг, она ошиблась? Не может же быть всё настолько… Резкий выпад рукой, переворачивающей одну из карт — та оказывается на столе изображением вверх, и у Зарецкой невольно мурашки идут по коже от того, что она в голове своей трактует. «Дьявол…»