Глава двадцать седьмая, в которой ДК снова становится местом кипящих страстей

В туалете пахнет хлоркой. Зима бы даже сказал, что воняет. Этот запах с детства для него один из самых противных и надоедливых, но сейчас это единственное место, где можно перекурить и не отхватить люлей от авторитетов, постепенно собирающихся на крыльце возле Дома Культуры. Сегодня вечер пятницы, народ постепенно подтягивается на дискотеку, и Валера, вылавливая сквозь заляпанное стекло фигуры девчонок, усмехается, кивая на них Вахиту. Сам парень даже и не смотрит на них — без надобности. Он, в принципе, никогда не задавался целью склеить какую-то девчонку, в отличие от многих остальных, просто потому, что ему это было не надо. А вот у Турбо, похоже, всё совсем наоборот: возраст ударил по нему какой-то животной тягой к противоположному полу — на улице девчонок симпатичных подмечал, провожая взглядом или подмигивая на ходу. Пару раз даже останавливался, чтоб спросить, как зовут, телефончик выцыганить. Зима на него оглядывался и поторапливал, в глубине души жалея, что девчонки, пугающиеся таких резких перспектив знакомства, явно рисовали в своих головушках и о нём какую-то поганую характеристику. Хотя, конечно, ничего странного в том, что у Турбо такая тяга, нет — он пацан, пацану всегда девчонки интересны, вот только у Валеры ориентиры напрочь слетают, он по всем глазками своими бегает, потому что никто его по-настоящему не торкает. Девчонки, видать, сами оттого чуют, что у Туркина на уме далеко не серьёзно всё, а так, в шутку, потому и сбегают. Зиме вот, к примеру, незачем на них всех глазеть, потому что ту девчонку, которую ему было надо, он уже увидел — Наташа где-то на первом этаже сейчас тусуется, вместе с Катей Макаровой. Жёлтый с Кащеем или с ними, или на крыльце, трут уже за жизнь с такими же авторитетами, обсуждают вопросы, дела делают. Нет чтоб отдохнуть по-человечески — сходку свою устраивают, как будто в другие дни им лень свои жопы надрывать и пересекаться друг с другом. Вахит более чем уверен, что ещё до начала дискотеки Кащей его к Катьке своей приставит, ну или наоборот — от перестановки слагаемых сумма не меняется; у него попросту не будет права голоса, чтобы втолковать своему сводному братцу, что дискотека — это для отдыха, а не для дополнительного геморроя. Хотя, конечно, Катька к Зиме по-нормальному относится и он ей тем же отвечает. Может, не станет мешать, даст с Наташей поговорить. Хотя, хоть убейте его, Вахит за последние два дня так и не придумал никакой толковой речи — с ним это впервые. Раньше именно его котелок был соображающим за вот такие штучки типа поговорить, на путь наставить, разжевать, растолковать среди скорлупы известные правила и нормы. Кто-то из пацанов даже говорил, что у них это с Кащеем общее, как будто и вправду какая-то кровная связь меж ними есть. У Туркина с этим всегда туго было — недостаток терпения лихо компенсировался умением махать кулаками по делу и без. Бывало даже, что сам потом за это по фанере своей от авторитета получал. — Глянь, какие цыпки идут, — Турбо ржёт, выдыхая сизый дым, а Зиме как-то не очень. Кивает, сквозь мысли свои практически не отвлекаясь. Чё он там не видел? Ну, да, стройные, наверняка старшеклассницы какие-то из школы районной. Приоделись во всё самое лучшее и яркое, косметику какую-то у мамок позаимствовали, чтоб серыми мышками на фоне других не выглядеть. Либо девчонки из техникума — первокурсницы, стайкой собравшиеся покорять танцпол и поглядывающие потом в общем зале на пацанов, смущённо так, будто ждут, когда кто-то их пригласит. А если приглашали, то обязательно сразу корчили из себя недотрог каких-нибудь. Друг ему об одной из таких после прошлого раза рассказывал — как только домой её проводил, чуть ли не до двери подъезда, сама же полезла целоваться, и это в первый-то вечер… Может, и неудивительно, что Турбо их исключительно как временное рассматривает, но Зима-то знает, что не все девчонки такие. И, если совсем начистоту — всегда знал. Затягиваясь в очередной раз, стоит, прислонившись правым плечом к стене в плиточку. Прямо напротив, с другой стороны от оконной рамы, стоит Турбо, стряхивая пепел со своей уже почти истлевшей сигареты, да глазеет жадно. Зима всерьёз начинает беспокоиться — может, ему салфетки принести? А то создаётся впечатление, что, когда они в зал зайдут, он весь слюной истечёт. Турбо же, в свою очередь, быстро подмечает, что с его другом что-то не то. Нет, Зима всегда любил помолчать, говорил только по сути, но сейчас от него веет странной отстранённостью, и Валере это состояние не нравится. Настораживает, рисуя в голове предположения, к которым прикладываются уличные помыслы. Однако, на кой хрен ему все эти слухи, если он прямо может спросить, как есть: — Чё ты смурной такой? На тебя глянешь и прям жить не хочется. — Тебе кажется, — Зима не хочет слишком драматизировать и эмоции свои показывать. Чует, что сейчас не до них Валере, да и кому в целом хочется слушать чужие откровения? Это он, будто какой-то Бог милосердия, не подпадающий со своим внутренним добрым (в натуре?) характером под группировщика полностью, и выслушать сможет, и помочь советом. Если его о том, конечно, попросят. Зиме бы сейчас стопроцентно не помешал свой собственный совет, да только жаль, на такие случаи он его не готовил заранее. Иначе записал бы, чтобы сейчас не париться в своих мыслях. Туркин сигарету тушит о плитку в стене, бросая на него взгляд исподлобья, а в следующую секунду пацанская рука в ободрительном жесте по плечу слегка хлопает. Он, конечно, в делах любовных — не спец, и в поддержке — не мастак, но они всегда друг друга понимали без сопливых утешений, которыми довольствуются зачастую какие-то девчонки. — Да ладно тебе, не очкуй, — примирительно как-то произносит, словно он реально понимает то состояние, которое Вахита одолевает. Впервые в жизни, пожалуй, в этот момент именно Турбо, а не Зима, выступает голосом разума, настраивая товарища на лучшее: — подойдёшь к ней, пригласишь на медляк и всё пучком будет. И в этот момент паззл какой-то складывается, заставляя и его метнуть ответный взгляд. Выходит, Турбо не просто на девок глазел сейчас, а вывод о Зиме составлял? Проверял? Если глянет — значит, это не так уж сильно торкает, а коль даже смотреть отказался, то зацепило. В серо-зелёных глазах Зима видит молчаливое: да, знал. От улицы никогда и ничего скрыть не удастся, особенно если с этой самой улицы всё и начинается. — Да иди ты, — не злобно, так, полушутливо. Надо же, в конце концов, показать другу, что он не кисельная барышня. Не хватало ещё, чтоб его жалели. И Турбо не обижается: хлопает по плечу ещё раз, подталкивая к выходу, как бы намекая на то, что пойдут они сейчас отсюда вместе, рвать танцпол на части. Вечер обещал быть многообещающим.

***

Сотни разноцветных бликов мелькали по всему залу, погружая в полутьму. Ребята, сбившиеся в кучки, танцуют каждый в своём кругу. Катя мельком бросает взгляды на собравшихся в зале, невольно вспоминая свой прошлый поход на дискотеку — тогда всё закончилось очень печально, но Макарова надеялась, что сегодня удача будет к ней благосклонна. Таня, проводившая её из дома, помогла слегка подкрутить волосы, которые волнистыми кудрями теперь рассыпались по плечам. Учитывая то, что вечерами уже начинало становиться холоднее, Катя надела одну из своих джинсовых юбок, почти доходящую до колен, а вместе с ней и белую блузку с длинным рукавом. Шею украшала та самая золотая цепочка, подаренная на прошлогодний день рождения Костей — с кулоном в виде маленькой звезды, а ресницы подкрасила «Ленинградской» тушью, принесённой уже к ДК Наташей. И снова всё, как в тот раз: Костя на улице со своими приятелями — такими же авторитетами, вместе с ним и Вадим там, а они с Наташкой отплясывают, как не в себя, стоя практически спинами друг к другу в своих кругах. Катя не понимает, зачем это всё делается, и как-то даже у Кости спросила, а он ей сказал, что это — порядки, которые были придуманы для различия своих и чужих. О том, что танцующие здесь делят толпу на эти два сектора, думать было странно, потому как абсолютно все они, по сути, ничем друг от друга не отличались: те же стрижки, те же повадки, те же выкрики и синхронные движения. Даже биография, если посмотреть, одна — живут в одно и то же время, многие учатся в одном и том же учебном заведении, а умудряются отделять себя друг от друга лишь фактом принадлежности к разным уличным группировкам. Хотя даже уличные группировки, по своей сути, как говорил ей Костя, живут одним общим сводом правил и законов. И Макарова, как ни пыталась, не могла понять: в чём отличие-то? В том, что у них «верхушки» разные? Потому как в одной Казани нашлось слишком много людей, взобравшихся на планку авторитетов — для одной группировки этого слишком много. А, может, потому, что, будь одна группировка — смысла в ней никакого не было бы; с кем тогда они дрались бы за каждый лишний сантиметр асфальта? Кому бы и что доказать пытались? Хотя, Катя и без того не понимает, кому и что они доказывают в этой жизни, и старается не лезть во всю эту подноготную — знает, что там чёрт ногу сломит, не её это дело. Кащей этим живёт, а она живёт своей жизнью. Вот только в этом, пожалуй, было её реальное заблуждение: улица уже вошла в её жизнь, прочно так укрепилась, что не вытравить. Большинство из тех, кто сейчас танцует с ней в этом зале, знают, чья она — и это «чья», как говорил ей Кащей, у Кати вызывало ассоциацию с какой-то игрушкой, но суть даже не в этом. Она Кащеева, это знают те, кто танцует с ней в кругу; знают некоторые, кто находится за его пределами. Катя даже замечает среди толпы танцующих Олю Тимирязеву, которая в кругу Хади Такташ отплясывает — одногруппница тоже знает, что Катя с универсамовским авторитетом. И, будто почувствовав её взгляд, на Катю в упор смотрит, зло щурясь, а потом взгляд свой на какого-то парня рядом переводит — очевидно, её суженый-ряженый, которому она милую улыбку адресует. Чуть позже Наташа утаскивает её следом за собой в сторону туалета, и Катя не противится, направляясь за подругой. Духота, образовавшаяся в зале, немного отпускает в коридоре, однако, стоит дверь открыть, как до них голоса доносятся. — Видала, как эта змея там пляшет? Так бы и выдрала ей все волосы… — Я смотрю, у тебя прям особая любовь к Макаровой. — Наташа уже рот приоткрывает, думая сказать что-то, но Катя палец к губам приставляет. Зачем прерывать чужую беседу? Всегда интересно послушать, что говорят другие. Особенно, о тебе. Особенно, когда говорят, не зная, что ты в этот момент их слышишь. — Да я её терпеть не могу, суку эту… — Чем же она тебе насолила-то так? — Строит из себя самую крутую. «Смотрите, я со старшим Универсама», — писклявый голосок слишком смешно передразнивает то, чего не было. — Ходит, блять, как королева, а сама даже не знает, что этот её авторитет с девчонками другими раз… Глаза у Наташи округляются, будто сейчас наступает тот самый неловкий момент, после которого испанский стыд начинаешь ощущать. Вроде, не ты эту хуйню сморозил, другой кто-то, а пробирает так, что румянец на щеках появляется. Пришли, называется, умыться и дух перевести. Улыбка с Катиного лица постепенно сползает, переваривая услышанную информацию, а карие глаза сталкиваются с серыми глазами другой девчонки. На потоке их, кажись, учится. Имени она не помнит, но вот личико примелькалось, несколько раз они в стенах института мимо друг друга по коридору проходили. И именно она только что вышла из своей кабинки, смыв за собой, чем прервала увлекательнейший разговор. Девчонка быстро соображает, кто перед ней стоит — губы её размыкаются и смыкаются, точно она подружку свою, восседающую на унитазе, предупредить хочет, да только как бы это помягче сказать? Слов, видимо, собрать не может, потому и молчит, а спустя несколько секунд снова раздаётся звук сливного бачка и двери кабинки распахиваются, выпуская наружу вторую сплетницу. О, этот неловкий момент. — Что замолчала, Тимирязева? — Катя тишину прерывает, сложив руки на груди, и смотрит на одногруппницу с ухмылкой. — Или ты обо мне пиздишь исключительно другим, потому что ссышь в лицо сказать? — Наташа со стороны на секунду взгляд на неё бросает, чувствуя, что сейчас, походу, будет шоу. Как бы все собравшиеся на дискотеке не стали зрителями девчачьей драки — не хочется как-то у пацанов их развлечение отнимать, это ж они обычно морды друг другу квасят о кафельный пол. Оля же, придя в себя, цепляет на лицо ответную ухмылку. — Говорю то, что думаю, и имею на это право. — К умывальнику подходит, ручки свои под струёй воды устраивает, намыливая их мылом постепенно. В отражение зеркала взгляд снова поднимает. — А тебя задело, потому что я права? Катя медленно к ней подходит, практически вплотную. При этом подружка Тимирязевой даже писка не издаёт в её сторону. Боится её? Неужели слава девчонки старшака Универсама с ней это сотворила? — Дорогая, не обольщайся. Судя по всему, думать — это не твоё. — Тон её голоса звучит так, будто она комплимент ей отвешивает, ни грамма показной злости. Катя в моменте ловит себя на мысли, что она уже с другими людьми начинает разговаривать, как Кащей. Хорошо это или плохо? Впрочем, неважно — они того заслуживают. — Твой максимум — это трепать своим грязным языком о том, в чём совершенно не разбираешься. — Усмешка. — Но на твоём месте я вела бы себя осмотрительнее. Мало ли, кто в следующий раз услышит, — а вот и обманчиво-дружеский совет. — Не разбираюсь? Ты в этом уверена? — Тимирязева фыркает. — Твой, чтоб ты знала, с девчонками развлекался, я сама всё видела. Хотя, конечно, можешь не верить: он же наверняка тебе рассказывает о своих похождениях на сходки, да? — Блеск в её глазах говорит о том, что сейчас Тимирязева ликует. А вот Катя, несмотря на то, что внешне остаётся совершенно спокойной, чувствует, как от этих слов внутри что-то начинает рваться на части. Она в голове у себя прокручивает все те разы, когда Кащей позволял себе пропадать по нескольку дней, и она не знала, чем он занимался. Даже не пыталась интересоваться. — А ты такая наблюдательная, — не комплимент, отнюдь, хотя ухмылка на лице Тимирязевой расцветает. Её стирает остаток Катиной фразы: — сразу видно, шлюха знает о других шлюхах всё. Ты же была на сходке и скакала там на одном из них, весело отдохнула? Господи, какая же она тупая. У Кати слов не было, чтобы описать тот факт, что Тимирязева, желая ей насолить, собственным языком выболтала козырь против себя же. Люди зачастую совершенно не обращают внимания на то, что и кому они говорят, и что каждую фразу можно толковать совершенно по-разному. Неизвестно, чем бы закончился их разговор, если бы дверь не открылась снова, и на сей раз в туалет вошла стайка из трёх девчонок, по возрасту схожих на старшеклассниц. Семь человек в одном небольшом помещении — это уже перебор. Тимирязева со своей подружкой слиняли, а Наташа выставила за дверь школьниц, которые, возмущаясь, хотели втихую перекурить. — С каких пор у нас школьницы курят? На выход, девочки, потом потравитесь, — Рудакова понимала, что сейчас Кате хочется побыть в тишине и в спокойствии, а сама Макарова хотела только одного: чтобы эта информация оказалась неправдой. Она отмахивалась от них, не желая верить Тимирязевой, но её голос оседал на подкорке подсознания. Какой-то мерзкий червячок даёт о себе знать, сея сомнения. Катя в голове повторно слова одногруппницы крутит, не желая им верить. И всё-таки совсем не верить не получается. Если бы Тимирязева не сказала это, сидя ещё там, в кабинке, Катя бы решила, что Оля её просто позлить хочет, вот и ляпнула, а так — какой смысл ей было врать своей подружке? «Некоторые люди много пиздят, потому что у них натура такая. Не могут они без этого, мелкая. Ты уши, конечно, развешивай, но и лапшу снимать с них потом учись.» — Воображает в голове своей слова Костины, которыми он бы отреагировал. Выпытать, что ли, у него ответ? А если Тимирязева реально напиздела, он же Кате в ответ потом и предъявит, что Макарова всем, кому угодно, вокруг верит, а не ему. И на кой хрен тогда ему, Кащею, такие отношения, если его девчонка ему мозги выносить начинает без повода? Он в принципе не любит, когда ему мозги выносят — сразу становится изворотливым, как уж на сковородке, и находит лазейки, по которым оппонента раскатывает всухую. Катя не знает ни одного человека, кто выиграл бы в словесном споре с Кащеем, потому что он на этом деле собаку съел — если б пошёл в адвокаты, цены б ему там не было, но ему хватало задницы Универсама, которую он периодически вытаскивал из всякого дерьма, воспитывая всех вокруг, от малого до взрослого. — Кать, — Наташа молчание прерывает, вырывая её из лап мрачных мыслей. — Да плюнь ты на этих дур, метут языками без дела, всё же ясно, что до сих пор никак не угомонится, она, вон, с Сорокиной спелась в институте… Забавно, конечно. Катя знает, что так-то оно так, но… Почему это мерзкое ощущение внутри не умолкает? — Ладно, Наташ, пойдём. Дискотека ещё не закончилась, — Кате не хочется говорить об этом, и танцевать уже тоже не хочется, но сидеть в одиночку остаток вечера в туалете — нет уж, дудки. Тимирязева, поди, возликует только, подумав, что смогла её зацепить, а Катя показывать этого не собиралась. Даже если её и вправду зацепило слегка. Следующие минут пятнадцать Катя отплясывала так, будто её ничто не заботило вокруг. Она, конечно, замечала взгляды Рудаковой, которые та изредка бросала в её сторону — по всей видимости, переживала, как бы подруга не учудила чего-нибудь. Песни сменялись, танцы, разноцветные блики, синхронные выкрики — и вот, медляк. Ребята рассыпались по парочкам; Наташа, как и ожидалось, оказалась в компании Зимы в считанные секунды — Катя только кивнула подруге, чтобы та не отказывалась, и хотела уже отойти куда-то к стенке, но ей преградили путь. Подняв голову, девушка столкнулась взглядом с серыми глазами Кирилла. О том, что он будет на этой дискотеке, Макарова и подумать не могла, хотя в эту секунду признала, что такое упущение было весьма опрометчивым. — Потанцуем? — Предложил он, глядя на неё и первым нарушая молчание. Всего одно слово, как ей показалось, прозвучало слишком громко — в моменте Катя заметила взгляд Наташи, направленный в их сторону. Зима, стоявший спиной к ним, не мог видеть, что к девчонке его сводного брата кто-то клинья решил подбить. Впрочем, Катя предпочла бы, чтобы этого не видел никто и чтобы Кирилл не пытался сблизиться с ней больше, чем по учёбе. — Извини, я устала, хочу отдохнуть. — Она водила глазами по залу, не зная, на что надеется. На то, что Костя сейчас не появится здесь и не случится ничего плохого, или на то, что Вечный увидит их разговаривающих друг с другом и тогда Щукин поймёт, что она не шутила, когда говорила о том, что занята? Ведь был уже между ними один разговор, не совсем об этом, но вскользь…

— Просьбу можно?

— Валяй, — он улыбнулся, и Катя, не медля, выпалила:

— Ты лучше в следующий раз дождись, когда мы в институте пересечёмся, а сюда приходить не нужно.

— Боишься, что другие увидят? — Кириллу, в отличие от неё, было плевать на мнение окружающих.

— Боюсь, что мой парень не поймёт таких вот «разговоров» на ночь глядя. Тебе не нужны лишние проблемы со здоровьем, а ему — с законом.

— Он у тебя такой ревнивый?

— Он у меня лучший, а моё дело — только предупредить. Пока.

Она развернулась, двинувшись подальше к стене. Говорить, как ей казалось, не о чем. Но Кирилл двинулся следом, обгоняя её и задавая в лоб прямой вопрос: — Кать, ты меня избегаешь, что ли? — Усмехнулся, как-то даже горько. Она, вновь подняв на него взгляд, ответила: — Не хочу проблем ни тебе, ни себе. — Это правда. Катя ведь нормально относится к Щукину, но только как к одногруппнику. Ни больше, ни меньше. Он толковый парень, дружит с головой — во всяком случае, ей так кажется. А раз дружит, то должен понимать, что ему не стоит к ней приближаться лишний раз. Мало ли, какие уши доложат универсамовскому. — Всего один короткий невинный танец — не убьёт же он тебя за это. К тому же, я сам видел, что он на крыльце тусуется со своими друзьями, ему явно не до тебя сейчас, а я просто хочу проявить вежливость, — Катя понимала, что этого не нужно делать и знала, что, с вероятностью в девяносто девять и девять, она потом пожалеет, но в глазах Щукина промелькнуло что-то, что дало ей надежду. Один невинный танец — повод расставить, наконец, все точки над «ё». Макарова долгое время не хотела верить слухам, которые преследовали её персону в институте. Тот факт, что у Кирилла могут быть какие-то чувства к ней, казался нелепым и разрушительным — и, конечно же, Катя делала вид, что для неё это великая тайна, хотя знала правду. Слышала, как девчонки и парни обсуждали между собой то, какие взгляды он на неё бросает, даже Наташка ей это всё твердила. И Макарова в конце-концов не слепая, но до этого дня закладывать его даже не думала перед кем бы то ни было. А сейчас, должно быть, настал тот момент, когда от этих проблем нужно избавляться, а именно — проговорить всё напрямую. Вновь скользнув взглядом по залу, так и не заметив знакомый силуэт с тёмными кудрями, она всё же кивнула, уходя в тень и останавливаясь в паре метров от основной толпы танцующих, возле колонны.

У каждого из нас на свете есть места Куда приходим мы на миг отъединиться Где память, как строка почтового листа Нам сердце исцелит, когда оно томиться

Кирилл осторожно взял её за руку, чтобы не спугнуть. Танцевать с ним совсем не хотелось, но Катя подумала, что это будет один-единственный раз. И, как бы это наивно или смешно ни звучало — без последствий. Как только они начали медленно топтаться на одном месте, — Катя намеренно сохраняла дистанцию между ними — первой начала разговор: — Скажи, пожалуйста, зачем ты это делаешь? — Делаю что? — Щукин то ли действительно не понял её вопроса, то ли решил сделать вид, включив «дурачка», но такая тактика Кате не нравилась. И она решила обрубить её одним своим ответом: — Ну, всё это. Сначала на день рождения позвал, теперь, вот, на танец пригласил. Зачем? — Может, ты мне нравишься и просто хочу провести с тобой время, пообщаться. Это запрещено? — Сузив глаза и усмехнувшись, спросил он в ответ.

Чистые пруды застенчивые ивы Как девчонки смолкли у воды Чистые пруды, веков зеленый сон Мой дальний берег детства Где звучит аккордеон

— Я, кажется, уже говорила тебе однажды: у меня парень есть и мне, кроме него, никто не нужен. С тех пор ничего не изменилось, — грубо? Нет. Катя хотела быть честной; и по отношению к нему, и по отношению к себе, а главное — к Косте. — Кирилл, ты хороший, толковый, правда, и я надеюсь, что ты сейчас врубишься в то, что я тебе говорю. Вокруг много других хороших девчонок, а меня ты совсем не знаешь — обрати внимание на них. — Ты меня тоже, — поделился он. — Вдруг, я мог бы оказаться лучше, чем твой авторитет? — Эти слова, прозвучавшие почти на самое ухо, не вызвали ничего, кроме резкого желания отстраниться от него. Катя попыталась убрать руку из его ладони, но Кирилл не отпустил, тут же заверив: — Ладно, ладно, успокойся. Я просто рассуждаю вслух, не заводись. — Мне такие рассуждения не нравятся, — призналась Катя.

И я спешу туда, там льется добрый свет И лодки на воде как солнечные пятна Отсюда мы с тобой ушли в круженье лет И вот я снова здесь, и ты придешь обратно.

Он грустно улыбнулся. — Давай тогда о чём-нибудь другом поговорим, — предложил Щукин, и в этот самый момент Катя заметила промелькнувшую знакомую кудрявую макушку. Чёрт, вот только этого не хватало сейчас. — Кирилл, если ты не понимаешь, к чему я веду, то нам лучше вообще не общаться, — она снова попыталась отстраниться, не желая, чтобы Костя увидел их вместе. Универсамовский, тем временем, скользил взглядом по толпе и пока не замечал свою девушку в компании её одногруппника, но, если заметит, можно не сомневаться, что посыплются расспросы, а следом — полетят кулаки. В этот момент с содроганием сердца Макарова снова вспомнила летнюю прошлогоднюю дискотеку, когда её чуть не изнасиловал какой-то придурок в туалете, а Кащей получил ножевое. Нет, нужно срочно прекращать этот разговор «по душам», иначе, чует её сердце, добром это не кончится.

Чистые пруды застенчивые ивы Как девчонки смолкли у воды Чистые пруды, веков зеленый сон Мой дальний берег детства Где звучит аккордеон

— В общем, я тебя очень прошу: оставь меня в покое. Уже в институте Бог знает что фантазируют… — А тебя это задевает? — Да, задевает. И да — мне неприятно. Мне совершенно нет дела до того, почему ты расстался с Сорокиной, но она смотрит на меня волком, и все остальные считают, что я имею к этому какое-то отношение. А у меня парень есть, и я тебе говорю ещё раз: избавь меня, пожалуйста, от своего навязчивого внимания и от этих слухов. Я к тебе хорошо отношусь, но только как к знакомому, не более. — Возможно, кто-то скажет, что та резкая интонация, с которой она всё это произносила, смахивала на грубость, но Катя говорила правду. И смотрела прямо в глаза Кириллу, надеясь, что до него, наконец, дойдёт. — Кать, послушай… — Кирилл многое хотел ей объяснить. На самом деле, сегодня, наблюдая за ней на этой дискотеке, он поймал себя на мысли, что ему хочется к ней подойти, но он всё никак не мог на это решиться. Её авторитет вообще торчал на крыльце, и Щукин не понимал, почему он не имеет права пригласить её, раз уж он там свои вопросы какие-то решает? Если ему интереснее беседа с такими же, как и он, «крутыми дядями», то зачем Кате такой нужен? Какой кайф вообще в таких отношениях? Какой смысл? Макарова действительно нравилась ему уже давно, и он некоторое время это отрицал, да. Но последнее, чего Кирилл хотел по-настоящему — это проблем для неё. А проблема, как ему казалось, заключалась в том, что Катя с группировщиком ходит. По краю лезвия буквально. В институте оттого многие о ней и шушукаются, только Кирилл её не считает какой-то там… Он же к ней уважительно относится. И он уверен — даже уважительнее, чем тот Кащей, потому что такие, как универсамовский, своих девчонок ни в грош не ставят. Да и слышал он, как Тимирязева на одной из перемен рассказывала своим подружкам новость, что авторитет, с которым Макарова связалась, с девчонками развлекался, в компании таких же авторитетов. Это, что ли, любовь такая? Изменял получается? — Я ничего не хочу больше слушать, — Катя замечает, что в их сторону уже знакомая фигура движется. Пиздец подкрался незаметно. Увидел всё-таки. Однако, едва она успела об этом подумать, как стало поздно — всё произошло слишком резко, за долю какой-то чёртовой секунды — пиздец возрос в геометрической прогрессии. Кирилл резко прижал её к себе, и тут же его губы врезались в её, накрыв своими в попытке поцеловать, добившись взаимности. Только сейчас она уловила исходящий от него запах алкоголя, будто Щукин выпил для храбрости, чтобы поцеловать её. Но эта храбрость, однозначно, сыграет с ними злую шутку — Катя ни капли не получала удовольствия, напротив, ей было противно осознавать, что с ней поступают таким образом. Чёрт побери, почему некоторые парни считают, что такими действиями сумеют добиться взаимности, а не отвращения от объекта своих симпатий?! Оттолкнув его от себя, Макарова замахнулась и отвесила пощёчину — звонкую, от которой лицо его дёрнулось в сторону. На языке крутились слова, которые хотелось сказать, глядя ему прямо в глаза и пылая яростью: чтобы он больше никогда не смел к ней даже на метр приближаться, но она не успела даже хоть что-то произнести — мужская рука тут же оттащила Кирилла за воротник рубашки назад, а мгновением позже в его лицо врезался мощнейшим ударом кулак Кащея. Катя почувствовала, как её всю затрясло, а душа ушла в пятки, рухнув с грохотом вниз. Почему же полы Дома Культуры, начищенные до блеска, не провалились под этим грохотом? Во всеобщей суматохе Макарова скорее слышала, чем видела, как кто-то кинулся их разнимать, но Кащей, будто с цепи сорвался: бил нагло, бил жёстко, не взирая ни на какие попытки остальных прекратить завязавшуюся драку. Хотя, «дракой» это было сложно назвать — Кирилл смог ударить его только один или два раза, а в остальные моменты ему пришлось обороняться, но без толку. А потом кто-то ухватил её за руку, потащив к выходу — девушка, едва подняв взгляд, уловила впереди себя светлую копну кудрявых волос, собранных в хвост. Наташа уводила её как можно дальше от эпицентра драки, многие девчонки так же разбегались в стороны; музыка резко затихла, или, может, её просто перекрикивал всеобщий шум голосов и криков? «Сходила ты один раз на дискотеку, до тебя не дошло — вот он, второй, наслаждайся!» — И внутренний голос совсем не звучал как-то утешительно, подливая масло в огонь.

***

…Когда, спустя фиг знает сколько минут, дверь ДК всё же открылась, и на улицу вышел разъярённый, словно стая диких чертей, универсамовский авторитет, Кате было достаточно только бросить один взгляд в его сторону, чтобы по-настоящему испугаться. От Кащея злобой веяло, в нём сейчас ни грамма Кости не было — казалось, кто бы перед ним ни появился, он бы удавил его, не глядя, прямо на месте. Вадим, появившийся следом за ним, старался не смотреть на Катю, кивнув Наташе, что им надо уходить. Рудакова успела только оглянуться на неё, прежде чем исчезла из поля зрения — они за это время уже успели обговорить между собой случившееся, и сказать, что подруга была в шоке — не сказать ничего. Глядя на Катю глазами по пять копеек, когда та заявила, что Щукин мало того, что додумался её поцеловать, так и сделал это на глазах у Вечного, Наташа выдала только тихое и потрясённое: — Жесть… — И это, как подумала Катя, было ещё весьма мягко сказано. Теперь же, когда подруга уходила, она чувствовала себя брошенной на растерзание злой собаке. Нет, злости на Наташу не было, но была огромная злость на Кирилла, а ещё — страх. Страх, потому что, опустив взгляд, Катя замечает кровь на его костяшках, и от этого её трясёт. Народ, ещё недавно массово покидавший Дом Культуры, как только начался весь этот замес, сейчас уже разбрёлся по разным маршрутам. Рядом не было никого и, что удивительно — не было даже милиции. Неужели никто не вызвал наряд? Катя боялась представлять себе, что хуже: тот факт, что его могли арестовать, или то, что теперь он стоит напротив неё и прожигает глазами, заставляя её сердце замирать и снова биться в агонии страха. Каждый новый вдох отдавал болью в лёгких, будто она пробежала кросс, хотя на деле — застыла, чувствуя, что ноги приросли к бетонному полу. — Чё смотришь? — С вызовом и возмущением. — Понравилось? Осознание заданного им вопроса не сразу долетает до неё, несколько секунд она стоит ещё в ступоре, глядя в болотные глаза напротив и будучи не в силах отвести взгляд в сторону. В Кащеевых омутах не было ничего, кроме злобы — всепоглощающей, рьяной и удушающей. Он никогда в жизни прежде так на неё не смотрел, даже в тот вечер, в его квартире, когда она напилась. — Ты, что, всерьёз думаешь, что я… — У Кати слова обрываются. Она покоя себе найти не может, чтобы сказать что-то толком. Неужели он не видел, как она пощёчиной огрела Кирилла? — Нет, блять, не думаю, — сквозь зубы цедит, и тон его голоса сарказмом пропитанный. Щурится, приближаясь, а Катя назад отступить хочет, но не может — чувствует, как её собственные лопатки в стену позади упираются. — Я ж видел своими глазами, как ты с ним там у стеночки мило обжималась, а нахуя? — Кость, что ты говоришь? — Она руку на плечо ему положить пытается, но он сбрасывает с себя её прикосновение. И делает это так, точно ему противно. — Я просто с ним разговаривала… — Разговаривала? — Интонация в мгновение меняется. С его губ сорвался смешок, а голос стал тихим и спокойным — иллюзия, потому что по глазам Катя видит, что там мечутся искры непогасшей злости. — И чё, какие у вас там темы для разговоров общие? О том, где и как пересечься ещё? — Последний вопрос на ухо прошипел, а Катя, едва услышав это, почувствовала, как внутри что-то жалобно заныло. — Тебе же, судя по всему, его внимание льстило? Ну, раз ты так долго ему что-то там объясняла, вместо того, чтобы меня позвать. Ей не послышалось? Он правда спросил её о таком? — Я вопрос задал: льстило? — Нет. В болотных глазах искры плясать начинают. Нехорошие, злые. Он ей не верит. Он, блять, всерьёз решил, что она с двумя решила играть. — Он пригласил меня на танец, а я просто… — А ты и рада была, да? — Смешок. Он её перебил, не дав договорить, так, точно выводы свои уже сделал. — Может, как раз ради этого ты за ним попёрлась, а пощёчиной огрела только потому, что я поблизости оказался? Может, у вас ещё какая-то программа была запланирована, а я помешал? — Кащей говорил, глядя на неё, а Катя смотрела и не верила ни глазам, ни ушам своим. — Хули нет-то: плевать, что у всех на виду, ты ж девчонка уже опытная, я-то знаю. Катя сама не поняла, как замахнулась. Ладонь рефлекторно врезалась в щеку напротив, и руку, нанёсшую удар, словно обожгло. Уже второй раз за этот вечер она отвешивает пощёчину. Второй раз видит, как лицо мужское напротив дёргается в сторону, и злоба в глазах Кащеевых усиливается, а на губах появляется мерзкая ухмылка. Затихло всё: и шум ветра, и лай собак где-то вдалеке — она не слышит ничего, кроме своего пульса, который колотится так сильно, как, кажется, никогда прежде в жизни. Она ударила его и тут же пожалела об этом, несмотря на то, какими словами он её наградил — ведь фактически только что шлюхой её назвал, бросил недвусмысленный намёк прямо в лицо. Когда болотные глаза посмотрели на неё снова, до её ушей донёсся его голос: — Молодец, мелкая, — и теперь в его тоне была только горечь. Пальцы мазнули по щеке, которая полыхала после удара. — Далеко пойдёшь. — Как и ты, — сквозь ком в горле, ответила ему Катя. — Если тебе даже слушать меня не хочется, чтоб разобраться; если ты выводы свои уже сделал, то мне незачем оправдываться перед тобой, — больно. Это, чёрт побери, действительно больно — говорить такие слова тому, с кем слишком много связывало. Но и слышать нечто подобное не легче. Здесь и сейчас, кажется, они оба наговорили друг другу немало лишнего. У Кати язык порывался добавить, что ей тоже напели сегодня о его развлечениях, а потом подумала — незачем. Он, если это правда, будет отмахиваться до последнего; а если неправда, то решит, что Катя это всё придумала, чтобы ему грешок приписать, дескать: не одна я такая, ты тоже косячишь. Ей просто в одно мгновение стало понятно: доказывать ему что-то бесполезно. Развернувшись, Катя зашагала прочь от Дома Культуры, прочь от Кащея и прочь от Щукина, которого явно хорошенько избили. Было ли ей его жалко? Нет. В этот момент ей было жалко только себя, но даже на саму себя Катя злилась. Лучше бы она не разговаривала с Кириллом, лучше бы вообще сразу ушла. На душе было такое жалкое чувство, что она едва ли не разрыдалась посреди улицы ещё по дороге домой. Макарова пыталась сдерживать себя, зная, что может напугать Таню по приходу, посыплются вопросы, а что-либо рассказывать не хотелось. Вообще ни с кем говорить не хотелось. «Может, как раз ради этого ты за ним попёрлась, а пощёчиной огрела только потому, что я поблизости оказался? Может, у вас ещё какая-то программа была запланирована, а я помешал?» В ушах, как назло, всё продолжали звенеть эти ядовитые слова Кащея, которые теперь отравляли ей душу и мысли. «Хули нет-то: плевать, что у всех на виду, ты ж девчонка уже опытная, я-то знаю.»

1981

Июль — самый жаркий месяц в году для Казани. Люди буквально изнывают от жажды, слоняясь по улицам и опустошая бутылки с водой, купленные в ларьках, по пути на работу или домой. В квартире, несмотря на спёртый воздух, жара ощущается значительно меньше — открыв все окна нараспашку, Катя радуется тому, что окно её собственной комнаты в отцовской квартире выходит во двор — теневая сторона спасает её от палящих лучей. Из магнитофона, стоящего на столе, доносится мелодия, которую Катя постоянно включает на повтор, беспрестанно танцуя по комнате, носясь из стороны в сторону. Вальс из кинофильма «Мой ласковый и нежный зверь», вышедший три года назад, уже успел прославиться на весь Союз — его даже включали на открытии прошлогодних Олимпийских игр в Москве! Мелодия завораживает Катю с первых секунд. Неустанно, раз за разом кружась вокруг своей оси по комнате, Макарова полностью отдаётся мгновению, не пытаясь скрыться от чьих бы то ни было глаз. В Казани ей позволено вдоволь уделять внимание своему увлечению, отец вовсе не против её занятий, наоборот, заставая собственную дочь за танцами, всякий раз восхищается и говорит, какая она у него умница и красавица. А Кате большего и не нужно — она кружится, позабыв обо всём, и не обращает внимания на весь остальной мир, который словно отгородился от неё невидимой стеной. Остались только она и музыка… Лёгкий взмах рукой, словно Макарова положила её на чьё-то невидимое плечо, ослепительная улыбка, проступившая на лице и горящие блеском глаза — девчонка чувствует собственную радость, разносящуюся волнами по телу. Истинное наслаждение — заниматься любимым делом и не бояться получить осуждение… Перед глазами всплывают кадры из кинофильма, который Катя уже успела посмотреть — героиня Галины Беляевой не сумела найти отклика в Катином сердце, но оттого фильм не стал менее прекрасным. Сцена с вальсом, казалось бы, навсегда запечатлелась в девичьей памяти, а вопрос: «Тётя Оля, почему вы плачете?» отлынивает эхом в голове — Катя, в отличие от Скворцовой, не плачет, хотя и чувствует, как ноты, обретающие трагизм, заставляют её прочувствовать в полной мере тот настрой, который хотел передать композитор. Щемящая тоска сжимает все внутренности, но она не останавливается — кажется, даже если пульс будет зашкаливать, всё равно продолжит кружиться до тех пор, пока не рухнет на пол, обессилев от собственного ритма. Сердце в груди бьётся, точно сумасшедшее; а душа ликует, словно тот первый весенний цветок, распустившийся после лютых заморозков и потянувшийся к солнечному теплу. Раз-два-три, раз-два-три! Она представляет себя принцессой на балу; Золушкой, сумевшей получить возможность выбраться в свет. Катя ловко переставляет ноги, и кружится, невзирая на то, что те уже начинают медленно сигнализировать ей о своей усталости. Всё это — пустяки, можно потерпеть, потому что головокружительное ощущение свободы с лихвой покрывает любые неудобства. Раз-два-три, раз-два-три! Увлёкшись и позабыв обо всём, Макарова не сразу осознаёт, что за ней наглым образом наблюдает парнишка, держащийся одной рукой за пожарную лестницу, а второй — за оконную раму. Костя и сам тишину прерывать не спешит, музыку услыхал ещё на улице, проходя под окнами, а теперь, увидев её такой, невольно залюбовался. Танцуя, Катя похожа на счастливую и жизнерадостную девчушку, на влюблённую девчушку, каждое движение которой отдаёт грациозностью, зарождая в душе стороннего наблюдателя какое-то, доселе неведомое ему, трепетное чувство. Вечный даже позабыть успевает, что карабкался к окнам четвёртого этажа вовсе не для того, чтобы висеть памятником на обозрении у народа, который легко может вызвать кого-то или доложить Катькиному отцу о Кащеевых талантах. А Катя танцует, танцует так, словно в первый и в последний раз, растворяясь в мелодии до тех пор, пока та в очередной раз не затихает. Лишь после этого, обернувшись к магнитофону и собираясь снова поставить повтор, Макарова вскрикивает, слегка хватаясь за сердце — её небольшая, но уже весьма заметно проглядывающаяся в изгибах тела, грудь высоко вздымается при каждом вдохе, на секунду приковывая Кащеев взгляд, который он тут же старательно отводит в сторону. — Испугалась? — Не ожидала, — хотя, она ведь, действительно, испугалась. Всё никак не привыкнет к тому, что он порой позволяет себе такие выкрутасы. — Давно ты так висишь? — Да нет, — в моменте Кате почему-то неуютно под его таким взглядом, непонятным ей и непривычным, аж до мурашек по коже. — Слушай, а это ты чё сейчас исполняла? — Вообще-то, вальс, — Макарова поражается тому, что Кащей абсолютно не разбирается в танцах. Тем не менее, это никак не мешает им находить общий язык и водить тесную дружбу, понятную только им обоим, вот уже пятый год подряд. — Азы, Костя, которых стыдно не знать! — Чё это сразу «не знать»? — Он же, в конце-концов, не совсем пещерный человек, знает, что такое вальс, просто со стороны Катин вальс казался ему совсем уж не вальсом, а чем-то таким… Неописуемым. И то, как её ладошка повисла в воздухе, опираясь на невидимое плечо, до сих пор стояло перед взором универсамовского. — Может, я другие вальсы в жизни видел… — Интересно, может, продемонстрируешь тогда своё умение? — Со смешком спрашивает Катя, и в тоне её голоса ирония с сарказмом сплетаются. — И хватит висеть, залезай уж давай, — отставив магнитофон в сторону, Макарова позволяет Кащею залезть в её комнату. — Не хватало, чтобы кто-то из соседей хай поднял. Едва успев слезть на пол со стола, Кащей проходится взглядом по Катиной комнате — обстановка, знакомая ему до каждой мелочи: вот полки с книгами какими-то, которыми Макарова зачитываться любит; мягкие игрушки, часть которых стоит на полках шкафа, а вторая — наверху спинки дивана, прислоняясь к стене; ковёр, на котором Катя только что отплясывала, с типичной советской расцветкой. Вокруг — идеальная чистота, пахнет уютом и свежеиспечёнными пирожками с кухни, которые Катя впервые испекла этим утром под руководством Диляры Суворовой. В желудке у Кащея урчит от голода, у него дома таких лакомств отродясь не водилось, приходилось самому себя кормить всем, чем только можно. Пройдётся по улице, соберёт с чушпанов или скорлупы денег, и купит себе в местном ларьке что-нибудь съестное — так и живёт. — Ну, так что? — Катя, усмехнувшись, наблюдает за ним, вырывая друга из задумчивости. — Говоришь, что знаешь вальс? — Да чё там знать-то, все движения как под копирку, — Кащей, конечно, сам его не танцевал ни разу, но видел, как это другие делают, на той же школьной линейке в честь последнего звонка — постоянный номер программы. — Танец для чу… — Станцуй тогда со мной, — предлагает Макарова, перебивая его на полуслове. И Вечный прощает ей такую непозволительную наглость, за которую любой другой получил бы от него в лоб, потому что он терпеть этого не может. Но это же мелкая, чёрт побери, она этим даже не бесит его уже, смирился. — Ты чё, серьёзно? — С недоверием переспрашивает, в ответ — кивок. — Тебе заняться нечем? Станцевать с настоящим партнёром — это совсем другие ощущения, и ей хочется прочувствовать их, окунуться с головой, чтобы понять всю разницу между одиночной тренировкой и слаженной работой в компании с юношей. Костя не соглашается, отмахивается, будто предложенное подругой кажется полнейшим бредом, но девчонка не намерена просто так сдаваться. — Если хочешь, я, вон, шторы задёрну, чтобы никто не видел, — в мгновение завешивает ими окно, оставляя их в уединении комнаты, после чего расстояние между ними сокращает, беря его руку в свою и устраивая другую на его плече. — Мелкая, на кой хрен тебе этот вальс нужен? — Кащей не понимает, но стоит, всё же держа её за руку в ответ, чуть сжимая тонкие пальцы. — В ДК так не отплясывают… — А если я скажу волшебное слово? — Она поднимает на него взгляд своих карих глаз, сталкиваясь с болотными омутами, и почти готова рассмеяться от того, что впервые, кажется, видит там некую долю растерянности. Костя на неё смотрит, не мигая, думает, как бы ему соскочить с этого увлекательного — не для него так точно — занятия, да только все его доводы «не хочу» совершенно никак ею не воспринимаются. — Пожалуйста. — И после этого слова, произнесённого ею так, точно это самая настоящая мольба, Кащей понимает — наглая манипуляция. Катька специально такой трюк применяет, тон врубает настолько жалобный, чтобы отсеять пацанские сомнения, чтобы где-то там, слева, что-то надломилось такое, вынуждая его поступиться. Он ни одной девчонке не позволял из себя вить верёвки, а у этой мелкой явно какой-то непонятный лимит, выданный кем-то свыше. Как, чёрт побери, она это с ним делает? Не встретив новой волны сопротивления, свободной рукой нажимает на необходимую кнопку магнитофона. Мелодия снова льётся из него, будто мёд, медленно и тягуче, теперь уже наверняка устраняя любые попытки к бегству. Единственное, что знает Кащей из вальса наверняка — то, что вести должен обязательно партнёр, но с первых секунд, кажется, всё владение движениями досталось именно его мелкой партнёрше. Катя кружится вместе с ним, и Костя, повторяя движения, триста раз наблюдаемые им со стороны, исполняет её прихоть, надеясь, что мелодия в скором времени затихнет. В какой-то момент, правда, это чувство неправильности происходящего пропадает — Вечный, который к танцам всегда был равнодушен, смотрит на Макарову, на лице которой улыбка расцветает, она даже глаза прикрыла, похоже, вовсю наслаждаясь происходящим. А у Кати в ушах ритм отбивается, и пульс бешено стучит, усиливаясь с ощущением тепла от прикосновений друга. Раз-два-три, раз-два-три! Она даже не думала, что он действительно умеет — полагала, будет наступать ей на ноги, точно медведь, сбежавший из цирка, но в процессе берёт обратно собственные мысли. Даже если Кащей ни разу в жизни не практиковался, у него явно талант! Раз-два-три… В моменте они слишком близко друг к другу, Катя чувствует, как её в жар бросает, но списывает всё на задёрнутые шторы и отсутствие прохлады, сковывающую в духоте. Сердце учащается, бьётся гораздо сильнее, чем до этого — она чувствует бешеный ритм в грудной клетке, словно что-то внутри неё распускается в этот момент, ранее неизведанное, необъятное и необъяснимое… Голову кружит, смеяться заставляет, и смех вырывается — лёгкий и звонкий, он разносится по комнате вместе с мелодией, которая больше не кажется Кате трагичной. И ей совсем не хочется, чтобы она прекращалась, разрушая этот момент. А Костя, наблюдая за ней, невольно чувствует, как что-то слева в груди опять покоя не даёт. Вечному семнадцать, он ни разу в жизни не испытывал то, что вызывает в нём его подруга мелкая, и это кажется странным, кажется неправильным — словно разрушительным. Тем, что прежде он не замечал — Катька постепенно в девчонку превращается, привлекательную и, чего уж греха таить, притягательную. Весь мир сужается до размеров этой комнаты, воплощается в их танцующих фигурах, в её улыбке и в его лёгком накатывающем стеснении, в котором он не признался бы никому даже под страхом казни. Мелодия, всё же подойдя к своему логическому завершению, резко обрывается, погружая их снова в тишину квартиры. Остановившись и на мгновение замерев, Макарова слышит в ушах ещё её отголоски, которые эхом разносятся по подсознанию — девичий смех затихает, а карие глаза снова сталкиваются с болотными. Всего на долю секунды её взгляд падает ниже, на его губы, которые тронула свойственная только Кащею щербатая улыбка. Интересно, в какой момент она появилась у него на лице? Впрочем, заметив её взгляд, Костя прячет эту улыбку куда-то вглубь себя, практически сразу же отстраняясь от Макаровой. В воздухе виснет какая-то недосказанность между ними, давящая на души непривычной тяжестью какого-то нового чувства, зародившегося между ними — ни Катя, ни Кащей не хотят даже признаваться себе в том, что оно может разрушить их прежние, сугубо дружеские, отношения. — Ты голодный, наверное? — Предполагает, пытаясь разрядить неловкость, сковавшую воздух. — Пойдём, я тебя накормлю, пирожки есть свежие… — И Катя знает, что потом ещё штук пять ему этих пирожков с собой завернёт, а Кащей отказываться не станет. И квартиру в спешке покинет только тогда, когда её отец уже мелькнёт под окнами, не желая скандал очередной создавать. А Катя остаток вечера будет странно улыбаться, и Макаров-старший, подмечая это выражение на её лице за ужином, хмуро придёт к выводу, что причина такой улыбки и горящих глаз ему, к сожалению, очень хорошо знакома…

Наше время

Придя домой, Катя отказалась от ужина и, ничего не объясняя, попросила её не трогать, закрывшись в своей комнате. Таня, даже если и хотела что-то спросить, доставать её расспросами не стала — поняла, что лучше сделать это потом, хотя по Катиному разбитому виду некоторые догадки к ней всё же постучались. С Костей, наверное, поссорилась, но влюблённые бранятся — только тешатся, ссоры у всех случаются, помирятся. Трогать не стала, дав возможность побыть наедине со своими мыслями, вот Катя и была с ними. Схватила первую попавшуюся книгу с полки, хотела отвлечься, потому что спокойствия не могла себе найти ни сидя, ни лёжа — да только вместо того, чтобы отвлечься Макарова лишний раз в пучину воспоминаний о прошлом себя затянула. Будто со стороны наблюдала себя, ещё совсем девчонку-школьницу, и его, уже распрощавшегося с учёбой, но ещё не попавшего в места не столь отдалённые. И та музыка будто бы снова и снова играла в её собственных ушах, заставляя Катю с особым рвением пытаться вчитаться в страницы книги. Перевернув очередную из них, Макарова и вовсе захлопывает источник информации, потому что глаза натыкаются на лицо юношеское — отбрасывает в сторону от себя, но фотография будто нарочно в этот момент из-под страниц выезжает уголком, а рука уже сама тянется, чтобы взять её и рассмотреть детальнее. Плевать, что Катя уже знает, кто там изображён — доли секунды хватило, чтобы вспомнить свой тайник. Костя в рубахе белой у какой-то стены — она не знает, где это фото сделано и, уж тем более, не знает, кто его делал. Ему здесь, кажется, лет семнадцать и впереди маячил только школьный выпускной, которым Вечный не особо заморачивался. Что ему были экзамены, к которым сама Катя денно и нощно готовилась в своё время? У Кости в планах не было поступать куда-то, и Кате кажется, что, если бы он в тюрьму тогда не попал, те три года улице отдал бы. Она ведь как-то нашла у него эту фотку, незадолго до их ссоры — и втихую забрала себе, на память. Кате казалось, что Костя ничего не заметил, но он сразу уловил пропажу, просто говорить ничего не стал. Решил, пускай хранит у себя снимок — чё ему, жалко, что ли? Фото потом перекочевало в одну из её книжек в качестве закладки — Катя эту книгу не открывала почти, оставила в Казани перед возвращением в столицу, а потом и забыла о том, что хранилось между страниц. Сейчас же, внезапно наткнувшись на неё, почему-то не могла отвести взгляда от его глаз. Вечный смотрел на неё внимательно, будто бы с лёгким укором даже, а в ушах слова его проносились, сказанные возле ДК — снова и снова, по кругу. Неужели она их теперь постоянно будет слышать в своей голове, вспоминая о нём? Катя поймала себя на мысли, что хотела бы порвать старое фото, да пальцы не слушались. Будто одна её часть, одержав победу, шептала на ухо: «Там, на дискотеке, Кащей был, а это — Костя. Сохрани, жалеть же будешь.» А Катя жалеет. И любит. Рука сама отпускает край фотографии, оставляя бумагу в целости и сохранности. Снова распахнув книгу — всего на долю секунды — Катя снимок возвращает между страниц, и откидывает её в сторону. В повисшей тишине Макарова понимает, что ей не хочется абсолютно ничего. Даже плакать сил уже нет. Пожалуй, дискотеки — это не для неё мероприятие, потому что заканчиваются они в её жизни обязательно какой-нибудь проблемой. В эту секунду Катя обещает самой себе, что отныне будет обходить Дом культуры десятой дорогой — хватит с неё этих событий. Проживёт без дискотек. «А без Кащея своего, проживёшь?» — Спрашивает внутренний голос, и Катя на спину откидывается, в потолок впиваясь глазами. Она не знает ответа на этот вопрос, но сейчас чувствует себя настолько выжатой, подобно лимону, что даже сил на то, чтобы рисовать в своей голове сценарий дальнейшего развития событий, не хватает. Катя сама не замечает, как прикрывает глаза и проваливается в сон — и это, наверное, для неё к лучшему; сны ей уже давно не снились, ни хорошие, ни плохие, поэтому есть шанс просто выспаться и немного отдохнуть. Пускай новый день сам всё расставит по своим местам.