Глава двадцать восьмая, в которой хрен поймёшь, кто прав, кто виноват, но первый шаг навстречу сделать трудно

Ледовая коробка уже опустела — все возраста разошлись, кто куда: кто-то домой, кто-то в качалку, а кто-то просто слоняться по улицам, в поисках пристанища на ночь. Морось, накрывшая Казань с обеда, всё никак не прекращалась, а ветер, срывающий листву с деревьев, только дополнял унылое настроение. Зима, в общем-то, старался не поддаваться осенней хандре и, пожалуй, был единственным в своём окружении, кто просто молча пережидал. Без возмущений, без лишних вопросов — знал, что пустыми разговорами делу не поможешь, а вот Турбо на жопе ровно не сиделось, у Турбо гормоны в голову били. — Кащей уже в край охуел, совсем берегов не видит, — прижимая холодную ладонь к кровоточащей скуле, Турбо зыркает по сторонам, не улавливая ни одного лишнего взгляда или пары ушей. За такие слова он мог бы и огрести, но только Зима его не сдаст. Не сдаст, но и возбухать тоже не станет. — Долго это ещё будет продолжаться? Кошмарит все возраста без причины… — Ну ты погромче заяви и причина найдётся, — Зима семечки лускает, шелуху сплёвывая на землю. Чёрные крупинки теряются в темноте на мокром асфальте, где уже красуются небольшие лужи. — Это у него, вон, причина, а у нас залёты на пустом месте из-за его Макаровой, — с ненавистью в голосе отвечает Валера. — Она там накуролесила, а выхватываем мы! — Зима вздыхает. Бывают моменты, когда у человека рот не закрывается, а надо бы подумать и захлопнуть варежку. Увы, он был дальновидным, а его товарищ — нет. — Нет, я, может, не прав щас, ты так и скажи тогда! После той дискотеки всё медным тазом накрылось, по пизде пошло: и вкривь, и вкось… Какой вообще смысл из-за какой-то бабы вот так с петель сры… — Турбо, хорош. — Зима взгляд на него бросает предостерегающий. Если бы сейчас Кащей был поблизости, то Валера новых люлей получил бы, потому что за языком своим следить не умеет, забывается. — Не твоё это дело, остынь, нервные клетки не восстанавливаются. — А чё ты защищаешь её? — Турбо с забора коробки спрыгивает на землю, и в желтоватом свете фонарей его лицо кривится не то от возмущения, не то от моросящих капель. — Никого я не защищаю, — спокойно отвечает Зима, сплёвывает новую порцию шелухи на землю и так же спрыгивает, останавливаясь напротив второго супера, с которым они вместе прошли немало. У Турбо характер такой, что, ему дай волю — он и сам врежет, будучи на эмоциях. Забыл, видать, как пиздюкам из скорлупы свои люли отвешивал, точно так же, без причины, называя это «для профилактики», когда у самого нервы были расшатаны, шо пиздец. А теперь строит перед ним из себя великого мученика, которому по самые гланды досталось. Стоит ведь на своих двоих, идти и говорить может — значит, уже не всё так печально. У Зимы, между прочим, тоже отметина на лице новая — рядом с бровью кровь уже запёкшаяся, но он не ноет, не возмущается. Анализирует и приходит к выводу, что дело — дрянь полная, но пустыми такими возгласами, как у Валеры, нихуя не добиться. — Да? А тогда скажи мне, какого хуя у нас такая солидарность проклёвывается? Как мы обычно поступаем с теми, кто под других пацанов ложится? — у Турбо в глазах ярость полыхает и руки явно чешутся пакость сделать в сторону Кати Макаровой, с которой его связывает взаимная неприязнь, уже даже переросшая в ненависть. С его стороны, так точно. — За языком следи. — А чё я, неправ щас? — Ты там был? — Зима, в отличие от Турбо, спокоен, и разговаривает с ним тоном на «отъебись», чем ещё больше выбешивает Валеру. — Я там был и я видел своими глазами, как она оттолкнула его сразу же и по морде дала. — А на кой хрен она вообще с ним танцевать попёрлась? Скажешь, не думала или не понимала? — Турбо не сдаётся, ему охота услышать от Вахита то, что Катина вина есть и её следовало бы наказать, что это недопустимо, но ему будто похуй на этот факт. — Слушай, угомонись уже. То, что ты будешь возбухать, ситуацию не изменит, снова отхватишь, а легче не станет. — и, как бы Турбо ни хотелось, но в словах Зимы куда больше правды и смысла. Кащей, хоть и отстранился от своей девчонки, но всё равно никому не давал позволения с ней обходиться подобным образом. Пытался усидеть на двух стульях, а Турбо это бесило, он ждал определённости. Зима ничего уже не ждал, кроме прозрения в некоторых головах. — Погнали в качалку, холодно уже, — диалог сворачивает быстро, в глубине души жалея, что он вообще состоялся между ними. Идёт, хлюпая подошвой кроссовок по лужам, и размышляет о том, что надо как-то эту ситуацию исправлять. С Кащеем говорить бесполезно, он любому, кто сунется со своим уставом в его монастырь, башку открутит — слишком уж гордый, а его задетая гордость дорогого стоила. Значит, оставался только один вариант. Надо где-то выцепить Катьку Макарову и поговорить с ней начистоту, но сделать это так, чтобы никто из Универсама — в особенности, сам Кащей — не узнал об этом разговоре. Вахит едва заметно хмыкает себе под нос, представляя перспективу. Если выйдет осечка, новых пиздюлей ему не миновать — причём, на этот раз, вполне заслуженных.

***

— Ну, вот и всё. — Катя отвернулась от старушки, разлёгшейся на кровати, чтобы выбросить вместе с перчатками, стянутыми с рук, шприц и небольшую ампулу, из-под использованного только что ею лекарства. — В следующий раз в пятницу к вам приду, часам к семи, — заранее предупреждает, на тот случай, чтобы бабуля точно никуда свои лыжи пенсионные не навострила. А та кивает, в улыбке расплываясь, отвечая тонким, елейным голоском, в котором, помимо любезности, можно расслышать тень мудрости прожитых лет: — Спасибо, Катенька, рука у тебя лёгкая, — сквозь улыбку старушки, Катя наблюдает ряд слегка пожелтевших зубов. — Хорошо, что ты теперь у меня есть, а то я в свои годы уж и не знаю, смогу ли дойти в больницу… — Ну, если Гора не идёт к Магомеду, то Магомед сам придёт, — тем более, что Магомеду, в её лице, за это лишняя копеечка перепадёт. Может, цинично, но Катя согласилась ходить по домам некоторых пожилых пациентов лишь только потому, что ей были нужны деньги — а кому они не были нужны? Тем не менее, когда Хирург подошёл к ней с этим предложением, Макарова, недолго думая, согласилась. Вот уж вторую неделю, по вторникам и пятницам, после пар, она, вооружившись необходимыми лекарствами, направлялась по нескольким адресам их улицы. Надо сказать, подобное времяпрепровождение ей, отчасти, нравилось: особенно, когда благодарные и сердобольные старики пытались её отблагодарить, сунув какое-нибудь угощение. Катя же всякий раз вежливо отказывалась, предпочитая ограничиваться благодарностью на словах — в конце-концов, обирать пожилых людей у неё в планы не входило, а дополнительные рубли на дороге не валяются, их она обязательно получит. — Может, выпьешь со мной чаю? Составишь старушке компанию, а то ведь одна целыми днями сижу, даже и поговорить-то не с кем, — и глазами грустными глядит на неё, заставляя сердце где-то слева в груди чуть сжаться. Всё потому, что Полина Филипповна чем-то Кате её родную покойную бабушку напоминает. Или потому, что именно с ней была связана Катина трагедия — Макарова уже успела понять, что это она тогда была на рынке, когда её отца застрелили. И старушка, узнав, по всей видимости, от внука, чья Катя дочь, относилась к ней с каким-то теплом и трепетом, заставляя чувствовать лёгкую грусть. Катя потеряла и отца, и бабушку, а у Полины Филипповны никого на этом свете, кроме внука, не осталось: живёт одним мальчишкой, надеясь, что не помрёт раньше его совершеннолетия, чтобы, в случае чего, Мишеньку не отдали в детдом. — Садись, я сейчас чайничек поставлю, — Полина Филипповна гостеприимство норовит проявить, а у Кати внутри как-то всё дёргается. И отказать, и согласиться — неудобно. Впрочем, старушка уже семенит на кухню мелкими шагами, чтобы заварить кипяток. Катя слышит, как на кухне хлопают дверцы шкафчиков и не решается уйти. Вместо этого, скользит глазами по убранной комнате, отмечая уют. Невольно вспоминает квартиру своей родной бабушки — ту, которую, после её смерти, Клавдия с Романом продали, несмотря на Катины мольбы не делать этого. Теперь там живут совершенно другие, чужие люди, которые не знают, насколько Кате было хорошо туда приходить после школы, беседовать с бабушкой и поедать её пирожки с вишней — либо же самой учиться их печь. И сервант там стоял точно такой же — застеклённый, ни единой пылинки в свете лампы. Видно, что за ним ухаживают, протирая пыль. На полках — чёрно-белые фотографии, чьи-то лица, в основном, незнакомые. Только на одной из них, Катя может узнать маленького Мишу Тилькина, в костюме зайца на Новогоднем утреннике. Кто бы мог подумать, что из этого мальчишки с такими пронзительными голубыми глазами вырастет группировщик? Опасное время, в которое они жили, увы, диктовало свои условия, и он выбрал улицу. Правда, о его выборе знают все, кроме бабушки, которая в этот момент как раз в комнату возвращается, и Катя улавливает взглядом красивый сервиз на небольшом подносе. — Печеньице бери, я сама испекла, — старушка пододвигает к ней поближе небольшую вазочку с угощением. — Спасибо, — Катя берёт одно, откусывает небольшой кусочек. Печенье песочное, лёгкое, прямо тает во рту ещё до того, как она успевает сделать обжигающий глоток чая. Пока они чаёвничают, Тилькина заводит разговор о своей молодости. Катя слушает её рассказы с внутренним содроганием — старушка многое может поведать и о войне, и о жестокости, выпавшей на её долю. Вначале тридцатых, когда был голодомор, не стало её матери. Полине Филипповне было десять лет и, будучи старшей сестрой в семье, где было пятеро детей, она была вынуждена опекать младших, нянчить их. В захудалой деревеньке, где они жили тогда, её за глаза называли нянечкой, потому что она всегда была в окружении ребят помладше, играя с ними, развлекая да и просто присматривая за соседскими детишками, коль её о том просили. В тридцать седьмом, когда длились репрессии, из НКВД заявились к ним в дом и забрали отца — расстреляли. В сорок первом, будучи студенткой педучилища, осталась единственной кормилицей для младших сестёр — единственный брат, которому едва исполнилось восемнадцать, ушёл на фронт, и уже к концу года на него пришла похоронка. А уже в сорок втором сама вынужденно пошла работать в госпиталь, потому что совершенно не хватало рук, чтобы оказывать помощь. Из всей семьи, страшную войну пережила только Полина Филипповна. Схоронив всех своих родных и близких, она, ещё в сорок пятом, уехала в Казань, надеясь начать новую жизнь. И, казалось бы, удача ей улыбнулась: она встретила мужчину, вышла замуж, родила сына, но на этом испытания не закончились. Когда ей было всего тридцать пять, она уже осталась одна с ребёнком на руках, в статусе вдовы — муж совершенно резко и неожиданно умер во сне. Врачи сказали, что был сердечный приступ, и это стало для Полины Филипповны шоком, поскольку супруг никогда не жаловался на боли или что-то подобное. То сложное время ей удалось пережить лишь благодаря своему сыну, Андрюше. Женщина, как могла, пыталась его обеспечить всем необходимым, не покладая рук, чтобы её ребёнок не чувствовал себя обделённым. Годы прошли и, когда он привёл в их дом невесту, Полина Филипповна искренне была счастлива. В её голове уже были прекрасные картинки о том, как счастливое семейство, после свадьбы, подарит ей кучу внуков, для которых она будет самой лучшей бабушкой, но что-то не задалось. Когда родился Мишенька, Андрей и Светлана Тилькины тоже тяжко работали, пытаясь обеспечить сына всем необходимым. Друзья предложили поехать на заработки в столицу, и они уехали, оставив сына с Полиной Филипповной. Уехали и, к сожалению, не вернулись — оба трагически погибли в ДТП. Мишеньке было всего пять лет, когда он осиротел, а Полина Филипповна, узнав о смерти единственного сына и невестки, едва сама не отправилась на тот свет — доктора выходили, а мысль о внуке стала единственным стимулом как-то двигаться дальше. Слушая её, Катя не осознавала, насколько сильным человеком нужно быть, чтобы не сломаться после стольких трагедий. — Миши что-то долго нет… — Полина Филипповна взгляд бросает на часы, а Макарова, заметив, что стрелка уже дошла до восьми, осознаёт, что она порядком засиделась за этим чаепитием. Час уж прошёл, как она пришла к Тилькиной-старшей, пора бы и честь знать. — Он пару дней назад пришёл в ссадинах весь, сказал, на физкультуре упал… «Ну, да. Эта физкультура на ледовой коробке происходит каждый день.» — Пролетает мыслью в голове, но Катя, конечно же, вслух совсем другое произносит: — Мальчишки часто так травмируются, возрастное. Не переживайте, Полина Филипповна, я уверена, он скоро придёт домой, — жалко ей становится сердобольную Тилькину, не знает она о своём внуке самого главного. Но, если узнает, её и приступ хватить может, а Кате этого не надо. Пускай лучше старушка в своём неведении живёт, если с кем и надо разговаривать, то не с ней, а с её внуком, который ступил на кривую дорожку. — Он ведь у меня такой домашний, спокойный и тихий. А вдруг его в школе кто-то обижает? — Не накручивайте себя, пожалуйста. Я уверена, что всё у него хорошо, — если, конечно, тот факт, что он ежедневно себя под риск подставляет, можно назвать чем-то хорошим. Катя уж и сама вопросом задаётся: а где его, собственно, носит, этого Мишу? И внезапный звонок в дверь, прозвучавший на всю квартиру, заставляет Полину Филипповну с места подорваться, чтобы открыть. На пороге, действительно, её внук — совсем ещё шкет, входящий в скорлупу Универсама. Несколько раз Макарова видела его на ледяной коробке, да и на дискотеке, кажется, в кругу танцующих. Сейчас от одного взгляда на его лицо в голове озарением бьёт: оплеуху получил. Нос опухший, как будто кто-то со всего маху прописал ему люлей, хорошеньких таких, крепких. Даже кровило недавно — над верхней губой размытый розовый след виднеется, ни с чем не спутать. — Ты голодный? Я сейчас ужин разогрею… — старушка на кухню удаляется, оставляя их наедине, а Катя несколько секунд ещё рассматривает лицо шкета. Сам он, натыкаясь на её взгляд, будто неуютно чувствует себя под ним, плечами передёргивая. — А ты давно здесь? — вопрос задаёт, и в тоне голоса удивление сквозит. Не ожидал увидеть Макарову в стенах своей квартиры, да ещё и в столь поздний час. Она и правда засиделась здесь, пока чай пила и старушку развлечь пыталась. — Неважно, — Катя ближе подходит, голос понижая, чтобы бабка с кухни не расслышала того, что она сказать собирается. — Ты бы подумал о бабуле своей. Шастаешь до ночи по улице, заставляя волноваться, а в её возрасте это ей не нужно. — пацан губы поджимает, улавливая в словах собеседницы нотации. — И умойся, а то заметно, что оплеуху получил. Получил, конечно же. А из-за кого? Причина перед ним стоит. Кащей, будто с цепи сорвался, всем возрастам направо и налево оплеухи эти раздаёт вот уж как две недели. Ходит злой как чёрт или бешеная псина, разве что слюна из пасти не капает, когда он отчитывать начинает. Губы сами собой разжимаются: — Без тебя разберусь. Макарова только взгляд на него бросает, но ничего больше не говорит. Сам — так сам. Ей, по большому счёту, плевать, но вот старушку жалко. Как только та возвращается, Катя сразу улыбку на лицо натягивает. — Спасибо вам за чай, Полина Филипповна, но я пойду, пора мне. — Ералаш в стороне выдыхает шумно, будто сдерживается, чтобы сказать, что в самом деле Кате пора. Тоже улыбку на лицо натягивает при виде бабушки, не желая её расстраивать. — Тебе спасибо, Катенька, я после твоих уколов гораздо лучше себя чувствую, — она улыбается почти что беззубой улыбкой, вызывая где-то в груди слева щемящее чувство. Набросив на себя пальто и обувшись в сапоги, Катя квартиру Тилькиных покидает, на прощание ещё одним взглядом пацана одаривая — «надеюсь, ты меня понял» читается в нём. На улице погода противнейшая: кругом грязь, лужи и листья, уже начавшие опадать, украсили собой асфальт. В воздухе пахнет сыростью, в носу хлюпает от подкатывающей простуды — если она в ближайшие дни не займётся собственным самочувствием, сляжет с болячкой, как пить дать. После очередного суетливого дня, усталость накрывает её на улице, пока она пытается более-менее бодрым шагом идти в сторону своего дома, с некой опаской вглядываясь в темноту, до которой не могли добраться скудно освещавшие дорогу уличные фонари. С каждым шагом, Катя всё больше чувствует ноющую боль в ногах, которые явно не желают говорить ей спасибо за эти похождения по адресам пациентов — отдыхать тоже нужно уметь, но, если позволит себе хотя бы в один из вечеров нихера не делать, она рискует остаться один на один со съедающими её мыслями, а это чревато. Две недели. Если быть точнее, две недели и три дня, в течении которых она ни разу не общалась с Костей. И даже не видела его. Такое ощущение, будто улица специально разводила их, не желая сталкивать лбами, хотя дважды в неделю ей стабильно приходилось не то, что круги наматывать вокруг его дома, не имея других маршрутов — один из стариков, к которому она наведывалась, чтобы ставить уколы, живёт в подъезде Кащея. Катя не искала специальных встреч, но всякий раз, приближаясь к его дому, невольно задумывалась: что будет, если сейчас она его увидит? Заметит ли он её? Отведет в сторону взгляд, выражая презрение или всё ещё бушующую злость; а, может, пройдет мимо с неприкаянным выражением лица, делая вид, будто и вовсе не видит перед собой девчонку? Хотя, конечно же, нельзя было исключать и тот вариант, что мог бы в очередной раз какую-нибудь пакость сморозить, на которую права, по большому счёту, не имел — не имел ведь, так? Это не Катя полезла с другим при всех целоваться, и это не она оставила саму себя на дискотеке, болтая с другими авторитетами на крыльце. Почему-то Жёлтый, желая проконтролировать Наташу, нашёл время, дабы выкроить ей несколько минут на танец, а где был он? Впрочем, все эти мысли разбивались о глухую стену непонимания, возникшую между ними с подачи пробежавшей чёрной кошки. Врать себе бессмысленно, а Катя ещё в тот треклятый вечер признала, что не стоило ей идти с Кириллом разговаривать, не стоило вообще соглашаться на тот дурацкий танец — надо было уйти в туалет и просидеть там до тех пор, пока медляк не сменился бы более энергичной музыкой. Какой теперь смысл во всём этом копаться? Кащей, не пожелав её выслушать, записал свою девчонку в шлюхи, едва ли не прикрепив к ней это клеймо — всерьёз, видать, поверил, что она способна на такую подлость. И где, спрашивается, были его хвалёные мозги и смекалка, когда в кудрявой черепушке зарождались такие выводы?! Она ведь когда-то поверила ему — не стала задавать вопросов и углубляться в тему, связанную с его бывшей, даже невзирая на то, что из-за этой бывшей она оказалась с травмами на больничной койке, а он… Он вынес свой вердикт, и Катя не стала пытаться что-то доказывать тому, кому её доказательства, судя по всему, и не были нужны. С неба закапало и несколько холодных капель упали за шиворот — Катя поёжилась, признавая, что следует ускориться. До собственного дома пилить дворами ещё минут десять, а веры синоптикам у неё нет — не хватало ещё, чтобы, для полного счастья, на неё обрушился ливень. Однако, проходя мимо до боли знакомого ей дома, Макарова замечает фигуру, которая, пошатываясь, бредёт ей навстречу. В этой фигуре, невзирая на плохое освещение, несложно узнать универсамовского автора — как говорится, вспомнишь лучик, вот и… Кащей. И что-то в груди в этот момент перевернулось, будто душа ушла в пятки. Универсамовский, кажется, не видит её и не замечает совсем — сворачивает с дорожки в сторону подъезда, а Катя так и остаётся на несколько минут стоять на месте, а перед глазами картинка двухнедельной давности мелькает, разнося голоса эхом по сознанию.

— Он пригласил меня на танец, а я просто…

— А ты и рада была, да? — Смешок. Он её перебил, не дав договорить, так, точно выводы свои уже сделал. — Может, как раз ради этого ты за ним попёрлась, а пощёчиной огрела только потому, что я поблизости оказался? Может, у вас ещё какая-то программа была запланирована, а я помешал? — Кащей говорил, глядя на неё, а Катя смотрела и не верила ни глазам, ни ушам своим. — Хули нет-то: плевать, что у всех на виду, ты ж девчонка уже опытная, я-то знаю.

Очнувшись от воспоминания, Макарова ускоряет шаг в сторону своего дома и уже спустя пятнадцать минут переступает порог квартиры, открыв двери своим ключом. Таня встречает её в прихожей — такая же уставшая, но, вместе с тем, радостная: недавно она снова вернулась на работу, а Илью отдали в ясли. — Как вы тут? — сбросив с себя верхнюю одежду, Катя приоткрывает дверь в сторону спальни мачехи, где её младший брат уже лежит в кроватке. — Накормила, уснул. Ты как? — шёпотом отвечает Татьяна, подмечая на лице у падчерицы грусть. Она такая уже две недели ходит. И хоть в душу Таня ей не лезла, но знала, что всё дело в ссоре с Костей, о которой Макарова вскользь обмолвилась на следующий день после той злополучной дискотеки. — Как на учёбе дела? — В норме, — отвечает Катя, хотя перед глазами опять картинка встаёт, но уже не с Костей связанная.

Пары закончились десять минут назад, Катя вниз по лестнице спускается, укладывая параллельно конспект в сумку. Наташи сегодня на занятиях не было, подруга трудилась на смене в больнице, поэтому Макаровой приходилось записывать материал за двоих.

После случившегося на дискотеке, появляться в стенах института хотелось меньше всего. Те, кто был в курсе, видел воочию своими глазами или уловил новости, разнесённые чьим-то болтливым языком, посылали Кате в спину сжигающие взгляды, словно обвиняли во всём именно её. Сама же девушка ни перед кем не собиралась отчитываться, но, всякий раз, замечая нечто подобное, ей хотелось провалиться сквозь землю, чтобы никого не видеть. И чтобы никто не видел её, потому что держать лицо было неимоверно сложно.

Усугублял ситуацию и тот факт, что, за всё это время, Кирилл Щукин ни разу не появился на занятиях. Однокурсники между собой строили догадки о том, где находится парень, некоторые говорили даже, будто бы он лежит в больнице, чуть ли не с переломами — и в этом, опять же, винили её.

Пройдя через просторный холл на первом этаже, Катя уже почти дошла до двери, как вдруг услышала окликнувший её голос. Обернувшись, она увидела Кирилла и моментально поспешила на выход, не желая с ним связываться. Однако, он всё же поспешил за ней следом, бросая в спину:

— Кать, подожди!

Выйдя на крыльцо, Макарова стремглав бросилась вниз по лестнице, не сбавляя скорость. Только на предпоследней ступеньке, почувствовав его пальцы, коснувшиеся локтя, с силой одёрнула руку.

— Не трогай меня, — и в тоне её голоса была злоба. Самая настоящая и разрушительная.

В этот момент Катя ненавидела Кирилла за то, что он снова посмел к ней подойти, и ненавидела себя за то, что здесь и сейчас она совершенно одна. Никто ей не поверит, если впоследствии она скажет, что Кирилл сам к ней подошёл.

— Хорошо, — он одёрнул руку, остановившись, а она тут же развернулась, направляясь в сторону остановки. — Ну выслушай меня хотя бы! — Он направился следом за ней, пытаясь нагнать. — Я знаю, глупо тогда всё получилось, на дискотеке этой! Я себя виноватым чувствую перед тобой. Кать, ну остановись хоть на минуту, я извиниться хочу!

— Да пошёл ты, вместе со своими извинениями, — снова развернувшись, она посмотрела ему прямо в глаза, и в карих Катиных омутах не было ничего, кроме жгучей обиды. — Мне от них ни горячо, ни холодно, понятно? Я тебе говорила, чтобы ты перестал ко мне лезть, но ты меня не слышал. Не подходи ко мне больше, никогда! — Последние слова она уже практически прокричала на всю улицу. Ей было плевать, услышит кто-то или нет, всё, о чём она могла думать в этот момент, это о том, что именно из-за Кирилла у неё в жизни происходит весь этот пиздец.

Всё пошло по наклонной, в особенности — человек, которого она любит, её едва ли не шлюхой назвал, посчитав, что она что-то испытывает к Кириллу. Но не было ничего, кроме простой дружелюбности, а теперь даже этого не осталось — Щукин стал ей противен.

— Что мне сделать, чтобы ты перестала считать меня гнидой? — Крикнул он ей вслед, но она оставила его вопрос без ответа, ускорив шаг к остановке и сильнее сжав ремешок сумки на плече. — Ну хочешь, я к нему пойду и скажу, что сам во всём виноват?! Он мне уже один раз врезал, пусть ещё врежет… Кать!

— Кать, — Танин голос выдернул её из воспоминания и она подняла взгляд, встретившись глазами с мачехой. — Я же вижу, что с тобой что-то происходит. Ты просто скажи, если захочешь поговорить, я… Катя прерывает поток слов, просто обнимая её и выдавливая слабую улыбку, когда позже, отстранившись, снова заглядывает женщине в глаза. Макарова знает, что Таня очень хорошая, что та ей не причинит вреда и, действительно, хочет помочь, но помочь в этой ситуации ничем нельзя. Да и не хочется ей грузить мачеху своими переживаниями, она ведь понимает, что той тоже нелегко. Она едва замуж за её отца вышла, практически сразу овдовела, а теперь вынуждена самостоятельно поднимать своего единственного сына, о котором долгие годы мечтала и уже не надеялась, что станет мамой. — Спасибо тебе. Не переживай, со мной всё хорошо. — звучит уже убедительнее, хотя Таня не до конца верит, но всё же кивает. — Мы справимся. — Справимся, — подтверждает женщина. И, уходя на кухню, кивает в её сторону. — Есть будешь? — Я не голодна, но посижу с тобой. Расскажешь, как у тебя на работе? — Катя выталкивает из своей головы все мысли о Кащее, Щукине и этих проблемах, настолько, насколько может, пока Таня рассказывает ей о том, как коллеги наперебой ещё раз поздравили её с рождением сына, как высказали, что помогут всем, если понадобится. Катя знает, что рассчитывать на них не нужно, но кивает, а сама мыслями невольно возвращается к своей драме. Улыбку цепляет на лицо, почти что вымученную, и слушает, несмотря на то, что у самой так и продолжают проноситься в голове мысли совсем о другом.

***

Спустя несколько дней.

В подъезде пахнет воняет кошачьей мочой. Катя пересиливает себя и с каждым шагом ей кажется, что сердце в груди всё сильнее сжимается от нарастающей тревоги. Сегодня Макарова заявилась сюда к одному из старичков, чтобы поставить укол — дедуля оказался не таким разговорчивым, как та же Тилькина, поэтому спокойно отпустил её, когда Катя покончила с его седалищной мышцей, а вот у неё самой сейчас спокойствия как такового не было. С одной стороны, хотелось как можно скорее унести ноги из этого места, воздух в котором, несмотря на вонь, будто был пропитан его одеколоном, а с другой — она невольно задавала себе вопросы: почему она так боится этой встречи? И вообще, где гарантия, что их дорожки с Кащеем пересекутся? На часах ещё, как говорится, время детское и он может быть где угодно: хоть на рынке торчать, облапошивая людей, хоть в качалке дымить сигареты и распивать пиво. Но предчувствие отчего-то твердит: он ближе, чем ты думаешь. И Макарова не может игнорировать его — у неё под кожей зудит, а в носу ныть начинает, и собственный пульс, грохочущий в ушах, добивает нервную систему, когда она заглядывает в темноту подъезда, где почти постоянно, с противным жужжанием, мигают лампочки на этажах. Как в самых реалистичных фильмах ужасов, право слово — не хватает только напряжённой музыки и тогда стопроцентное попадание обеспечено. Ноги сами, будто вопреки её воле, приводят её к двери его квартиры, а зачем — не знает, стоит только нерешительно, всматривается в звонок и думает: нажимать или нет? А если он там не один сейчас? Если его кудрявая голова высунется и скажет, чтобы она проваливала прочь? Сможет ли тогда Катя совладать с собой и спокойно уйти, осознав, что он окончательно решил всё порвать? И только спустя несколько секунд, Макарова замечает, что дверь совсем не закрыта. Ручка легко поддаётся, когда она тянет на себя, убеждая её в том, что хозяин квартиры явно наплевательски отнёсся к своей безопасности. Или, может, вовсе о ней не подумал? Хотя кого ему бояться? Никто не сунется к Кащею, твёрдо зная, что он имеет и вес, и авторитет среди так называемых пацанов — никто не посмеет его тронуть, а его квартира совсем не выглядит как-то место, где есть что-то дорогостоящее. Катя на несколько секунд дыхание задерживает, опасаясь: что, если он выйдет сейчас? Как она ему объяснит своё внезапное появление здесь? «Шла мимо, пройти мимо не смогла, увидев, что у тебя открыто…» Нет же — рано или поздно, она всё равно пришла бы сюда. Потому, что скучала. Потому, что думала о нём всё это время. Потому, что ей чертовски его не хватало. Потому, что в том, что случилось, есть её вина. В квартире мёртвая тишина, прерываемая только её собственным дыханием и сердцебиением, которое учащается, стоит Макаровой сделать ещё несколько шагов и увидеть его. Кащей лежит на кровати с закрытыми глазами, но всё в нём — от бледно-серого лица и до позы с откинутой в сторону рукой — говорит о том, что это не из-за сновидения, которое сейчас видится авторитету в объятьях Морфея. Он и не находится в них — состояние, в котором Кащей пребывает, совершенно другим называется — с затяжным кашлем оно прорывается из его потрескавшихся губ. Громко, заставляя Катю вздрогнуть и сократить расстояние между ними, оказавшись подле него. Лоб, будто раскалённая печка, жаром отдаёт, а руки холоднее льда. Катя глазами комнату обводит, подмечая пустые бутылки из-под водки, которую он явно в последнее время хлестал с утра до ночи, используя заместо нормальной еды какую-нибудь закусь. Кашель не прекращается — Катя к щекам его прикасается, чувствуя, как щетина, появившаяся на лице универсамовского с момента их последнего разговора у ДК, неприятно колет нежную кожу ладоней. Это не имеет никакого значения, ему — плохо. Разве она может сейчас развернуться и уйти, оставив его в таком состоянии? — Костя, — брюнетка за плечи его трясёт, надеясь, что он проснётся, но тщетно. Кащей никак не реагирует на её прикосновения, только слегка покашливает, но продолжает пребывать в бессознательном состоянии. Это плохо. По-хорошему, надо бы ему врача вызвать, чтобы его в больничку забрали, да только, Катя знает наверняка, что Кащей на это не подпишется и, очнувшись где-то за пределами квартиры, полезет с претензией. Мало ли, кто может увидеть, что старшего Универсама увозят на «скорой», полезут разговоры. Это ведь не простуда его организм подорвала — она уверена в том, что это горячка. Напился — и вот результат. Схватив с ванной и кухни все полотенца, и намочив их холодной водой, Катя выкручивает по максимуму, а затем снова в гостиную возвращается. Одно полотенце на лбу устраивает, а остальные по рукам и ногам распределяет. Одной такой примочки ему мало будет — ещё не раз менять понадобится. Авторитет в новом приступе кашля сгибается, и Катя чувствует, как внутри у неё всё сжимается — по щекам его гладить начинает, словно ребёнка маленького, а сама вспоминает, как в детстве с ней точно так же отец или бабушка сидели, пытаясь сбить противную температуру, когда Катька ноги промочила и слегла на целую неделю. Он сейчас навряд ли даже понимает, что она рядом с ним находится, но в бреду вдруг повисшую тишину разрывает, и Кате кажется, что она услышала его обращение к себе. Такое тихое и едва уловимое «мелкая», сорвавшееся с его языка, заставляет окончательно позабыть обо всех обидах, которые её одолевали прежде. И пальцы Кащеевы, на её запястье оказавшиеся, чуть сжимают — сил у него практически нет в таком состоянии, но это прикосновение выглядит глубже, чем любые слова. — Не ух… — кашель обрывает его, а девчонка чувствует, как внутри снова всё сжимается. — Тихо-тихо, — успокаивающе шепчет, всё так же гладя его одной свободной рукой, пока он вторую держать продолжает, не отпуская. — Я никуда не уйду. Лежи, я сейчас… — на кухню выскакивает, чтобы схватить какую-то бутылку пустую. Все они — из-под водки, опустошённые до самого дна. Неужели он столько всего в одиночку выжрал? Или его собутыльники смылись, как только поняли, что он уже не в том состоянии, дабы с ними рассиживать? «Заботливые» приятели, ничего не скажешь. Вымыв начисто одну из бутылок, Катя воду в неё набирает и возвращается, устраиваясь рядом с его головой. Кащей на боку лежит, губы его расслаблены и чуть разомкнуты — Макарова к ним горлышко бутылки прижимает, чуть надавливая и те, что удивительно, реагируют, будто малый ребёнок в бессознательном возрасте на соску, к которой каждый день прикладывается. Вода проливается на матрас и ткань простыни, оставляя влажные пятна — Катя губы Кащеевы зажимает, заставляя проглотить содержимое, а мысленно костерит его, на чём свет стоит, и вдарить хорошенько хочет по голове, чтобы мозги там вправились на место. Неужели ещё недавно этот человек твердил ей, что бухать — не выход?! Сколько времени проходит, она не знает. Отпоив его несколькими бутылками воды, Катя сидит, всматриваясь в лицо Кости, на котором испарина продолжает выступать, да время от времени примочки новые делает. Сердце её сжимается от ощущения того, насколько беспомощным выглядит он перед ней в данный момент — на него посмотришь и не скажешь даже, что гроза района, авторитет. Весь его багаж биографии выдают разве что татуировки, выглядывающие из-под белой майки, да костяшки рук, на которых ещё не успели окончательно сойти следы от драки с Щукиным. Глядя на него такого, Макарова начинает ощущать свою вину. О словах обидных, сказанных им в тот вечер, и думать уже забыла: признаёт, что дел наворотила, не просто так он тогда ей высказал всё то. Помириться с ним хочет, да только сейчас, когда он в таком состоянии, бесполезно что-то говорить — совсем ведь не услышит. Выровнявшись, девушка к телефону подходит и цифры начинает на диске прокручивать, набирая номер. Сначала вслушивается в три длинных гудка, прежде чем те прерываются голосом из динамика. — Тань, я сегодня не приду, — сразу правду говорит и, обрывая любые вопросы, объясняет: — не волнуйся, я у Кости сейчас. Ему нездоровится. — Поняла. Передавай привет, пусть выздоравливает, — мачеха не надоедает с расспросами, осознавая, что момент для того не самый лучший. Падчерица и потом всё может рассказать, когда придёт домой. Положив обратно трубку на рычаг, Макарова возвращается к своему прежнему месту рядом с диваном, на котором Вечный спит. Садится рядом, прямо пол явно не первой свежести, но плевать — даже если измажется в пыли, отстирает потом. И снова взглядом на универсамовском сосредотачивается. Мысли грустные её одолевают — видит же, что плохо ему было, оттого и напился. Катя вспоминает тот силуэт, который видела у подъезда пару дней назад, и в ней почему-то нет сомнения, что это именно Костя был. Плёлся за ней следом, провожая после учёбы, но подходить близко не стал, а всё почему? Потому, что гордый. Не хотел первый шаг делать, хотя продолжал издалека наблюдать за своей девчонкой, с которой так глупо посрались. Здесь и сейчас ей становится понятно, что она готова сделать этот первый шаг — обрубить концы той ссоры и попытаться нормально всё объяснить, поговорить с ним. Да, лучше всего так и сделать, но это всё завтра, когда он придёт в себя. А сейчас, устроившись поудобнее в максимально неудобной позе, Катя локтем опирается на свободный краешек дивана и, подставив руку под голову, глаза прикрывает, погружаясь в тревожный сон. …Время вовсе не замирает — оно несётся стремительно вперёд, не давая возможности толком отдохнуть. У Кати ощущение, что едва она успела глаза прикрыть, как тут же со стороны где-то шевеления чужие доноситься стали, вынудив пробудиться. Кое-как разлепив веки, Макарова натыкается взглядом на фигуру универсамовца, который, открыв свои очи после жуткой ночи в полубреду, узрел её в своей хате и сначала не поверил. Подумал, что это белочка какая-то, ей-Богу. И лишь заметив тряпки, приложенные к его телу, убедился, что нет, не сон и не видение. — Ты чё тут забыла? — голос его, пропитанный хрипотцой, не назовёшь дружелюбным. Холодный он какой-то, колючий уж слишком. Катя поёживается, чувствуя, будто невидимые иголки вонзаются под кожу, устремляясь к самому сердцу. — У тебя дверь была открыта. Я зашла, а ты тут, с температурой бредил, — правду говорит, в глаза болотные открыто смотрит, демонстрируя, что скрывать ей, по сути, нечего. А у Кащея из воспоминаний о вчерашнем дне только его попойка в компании Синего и Дёмы. Видать, его собутыльники смылись и не слишком-то заботились, чтобы запирать квартиру на ключ. С другой стороны, в его хату чужой бы не сунулся — все знают, кто он такой. Да и брать тут, по сути, нечего, всё своё добро авторитет не в этой хате хранит. — Ты как себя чувствуешь-то? — вопрос, слетевший с уст девичьих, из размышлений выталкивает. Он морщится, чувствуя, как башка начинает гудеть — последствия высокой температуры и, опять же, похмелья. — Живой… — универсамовец ноги скидывает с дивана, задевая нечаянно одну из бутылок на полу. Та набок переваливается, хоть и не разбивается, и звенит, покатываясь по полу. Кащей глаза протирает руками, пытаясь морок противный с себя согнать, да без толку. Ему сегодня, как минимум, до обеда хуёво будет. Хотя, конечно, можно сейчас догнаться и провести ещё одну ночь в пьяном виде — всё равно на улице показываться он сегодня не планировал, а его пиздюки без него как-то протянут, старшие присмотрят. — Ты бы не пил больше. — и эти слова уже внимание его привлекают, заставляя в Макарову взглядом врезаться. Коротким, но жгучим. — Плохо будет, печень посадишь, а из-за алкашки даже жаропонижающими тебя отпаивать не стала, мало ли, какой бы эффект вышел. Он в ответ только языком цокает, слыша поучительные нотки в её голосе. — Без тебя разберусь, — холодно чеканит. — Клятву Гиппократу своему оправдала? Можешь съёбывать по другим пациентам. — Кость… — Давай, не задерживаю, — в сторону выхода кивает, внимание переключая на рассвет, что уже забрезжил за окном. Небо с каждой минутой становилось светлее, а верхушки домов уже окрашивались в оранжевый цвет — круглый шарик, постепенно поднимаясь всё выше, отражался в окнах хрущёвок. Но она с места сдвинуться не может — всё продолжает смотреть на него, не веря до конца, что это в самом деле происходит. Ей как-то по-другому представлялся момент, когда он в себя придёт. — Чё смотришь? — Кащей её взглядом прожигает, под которым Кате неуютно становится. В тоне его голоса она опять улавливает грозные нотки авторитета. — Или ждёшь, когда я в благодарностях рассыплюсь? Тоже мне, Мать Тереза нашлась… — с эдаким подтекстом: я тебя не просил приходить и помогать, это ты, Катенька, сердобольная такая, решила вмешаться. И Катя знает, что в этом есть доля истины, он её не просил, она всё сама решила. Причём, незаметно для себя даже. Просто увидела в каком он состоянии и не смогла оставить. Глупо ждать благодарностей от того, кто помощи не просит, поэтому она на ноги всё же поднимается, уходить собираясь. Взгляд своих карих глаз от болотных отводит, разворачивается и делает первый шаг, чувствуя, как он её спину прожигает. Следом — ещё два, после чего всё же оборачивается, выдавая резко: — Знаешь, а я поражаюсь тому, как ты себя ведёшь. Тебе достаточно одной малейшей ошибки, чтобы человека заклеймить, ты же даже не поморщишься от этого, так быстро и ловко всё выворачиваешь в удобную тебе сторону. Конечно, зачем кого-то слушать, если у тебя уже на все случаи жизни выводы заготовлены? — слова сами слетают с языка, Катя даже не пытается себя одёрнуть, а Кащей смотрит на неё, не останавливая и ровным счётом ничего не отвечая. Смотрит так, будто он школьник, которому плевать на нотации учительницы, заставшей его за хулиганством. — Вот только в этих выводах ты клеймишь всех, кроме самого себя, потому что ты у себя всегда, как ни посмотрю, поступаешь по справедливости, по ситуации. — Она горько усмехается. — Когда на меня твоя бывшая напала и я в больнице очутилась, ты тоже мог выглядеть в моих глазах моральным уродом, но я тебя выслушала, а ты даже объясниться мне толком не дал — сразу клеймо повесил. — пауза виснет на долю секунды, после чего Макарова речь свою оборвать спешит: — Знаешь, я даже «спасибо» от тебя не жду. Хочешь — верь, хочешь — нет, но я забила на все свои обиды и просто помогла тебе, о чём совершенно не жалею. Выздоравливай. Катя за дверь почти что прожогом вылетает, преодолевая расстояние в считанные секунды. По лестнице вниз сбегает, не оборачиваясь. На что она рассчитывала? На что она надеялась? Смешно. Дура, идиотка наивная! Ему какие-то его грёбаные понятия и принципы, какие-то его домыслы гораздо важнее того, что она пыталась ему донести — не стоило говорить всего этого, наверняка ведь ничегошеньки до него не дойдёт даже сейчас. Нужно было собраться и уйти сразу же, как он ей сказал это сделать, а она попыталась ещё как-то с ним разговор завести… Макаровой обидно становится, и обида эта медленно, но верно начинает подтапливать её изнутри, заставляя до крови закусывать губу. Но даже не на него — на себя. Когда-то, она решила быть с ним, несмотря на то, что практически все вокруг говорили ей, что это ошибка, но Катя никого не слушала; она решила довериться своему сердцу, довериться чувствам. И теперь, когда она ждала от него того же, он решил выбрать своё упрямство и гордость — он не простил её, он чётко дал ей понять, что хочет всё оставить в прошлом. Он прогнал её. Значит, ей и вправду больше нет смысла пытаться что-то изменить — больше она перед ним унижаться не станет.

***

За окном с самого утра накрапывает дождь — на улице с каждым днём становилось всё холоднее, а от сырости и мороси совершенно не возникало желания выходить куда-либо из дома. Катя, впрочем, сегодня и осталась в четырёх стенах: пока Таня была на работе, Макарова сидела дома с младшим братом, а заодно и подтягивала Маратика с русским языком и химией. Седьмой класс, в который перешёл Суворов-младший, уже успел повстречать его с несколькими двойками — тётя Диля и дядя Кирилл были не шибко довольны таким раскладом, а Катя, узнав об имеющейся проблеме, не смогла отказать в том, чтобы помочь. Всё же, голова у Маратика светлая, она в это верит, да и ей, по сути, это не сильно в напряг — можно сказать, дополнительный стимул отвлечься, чтобы не думать о своих проблемах. Именно поэтому, пожалуй, она усиленно взялась учить Маратика, вспоминая не до конца забытую ею школьную программу, усиленно делая вид и перед ним, и перед взрослыми, что у неё всё прекрасно. Даже, вроде как, те ей верили и не лезли в душу со своими расспросами, замечая, что Катя абсолютно перестала появляться во дворе на машине, примелькавшейся для местных за последний год. — Написал? — когда Катя берёт в руки черновик Марата, с которым он пришёл к ней, чтобы сделать домашнее задание, вздыхает, подмечая ошибку с первых строчек. — Маратик, — одного этого обращения, кажется, уже достаточно, чтобы Суворов понял, что он там в очередной раз накосячил. Она ему уже два раза объяснила про валентность химических элементов, но, судя по всему, пока что до него не дошло. — Скажи честно: я плохо объясняю? — Кать, да у меня голова пухнет уже от этой химии, — царица наук кажется Суворову-младшему сущим издевательством. Кто вообще придумал эту химию в школе учить? Без неё ему совершенно прекрасно жилось, вплоть до седьмого класса. Химичка ещё, дурында, объясняет так, что под её голос уснуть хочется, а не учиться. А после контрольной на днях губы свои поджала и глянула на него, как на олуха какого-то, который очевидных вещей понять не в состоянии. Нет у него тяги к точным наукам, что непонятного-то? Зачем лишний раз себя мучить? Зато по физкультуре у Марата проблем нет, он лучше всех на турнике подтягивается и быстрее любого мальчишки кросс бегает — физрук его даже на районную олимпиаду хочет взять, но разве ж это объяснишь отцу? Тот ему прямым текстом заявил, что по физ-ре блестеть ума много не надо, а вот химию, если с самого начала упустить, то потом фиг догонишь. Маратику сто лет не сдалось догонять её, хотите — верьте, хотите — нет. Катя, глядя на его потуги, понимает, что мальчишка старается, поэтому руки опускать просто так не намерена. Останавливается рядом с ним, подставляя тетрадку под свет из лампы настольной, которую включает специально, чтобы ему лучше было видно написанное, а следом учебник раскрывает, притащенный Суворовым на подмогу. — Смотри, у тебя тут таблица есть, видишь? — показывает Маратику на страницу параграфа, тот кивает в ответ. Вглядывается в названия химических элементов на разных строчках, разделённых чертой. — Какая валентность у Натрия: постоянная или переменная? — Постоянная. — Маратик видит обозначенное название «Na» в столбце напротив первой постоянной валентности. — А почему у тебя тогда натрий с переменной валентностью? Ты будто бы и не слушал всё, что я тебе тут рассказывала, — последнее с лёгким упрёком звучит, как Марату кажется, хотя на деле Катя не упрекать его хочет, а помочь. — Тебе нужно просто зазубрить эту таблицу, понимаешь? Запомнить её назубок, как табличку умножения. Помнишь же? — Катя и её заставляла его учить в своё время, Маратик помнит. За каждый неправильный ответ минус балл, а ежели Катя недовольной оставалась, то Суворов-младший, заместо прогулок, оставался на все выходные корпеть над учебником дома, заучивая табличку. Добилась таки своего, выучил так, что хоть среди ночи его разбудите теперь, ответит. Но эта химия…! — Кать, правда, ну не моё это всё, — честно отвечает Суворов, надеясь, что от него отстанут. Ага, как же. Фиг тебе, парень, а не безделье. — Это я уже слышала. Сдаваться, Маратик, не выход. — замечая его понурый вид, Кате жалко становится соседского мальчишку, поэтому, вздохнув, добавляет: — Ладно, с химией пока что отложим. Перейдём к русскому, — Суворов театрально вздыхает, чувствуя, что это, наверное, никогда не закончится. Хотя, если говорить по правде, занятия с Катей ему в дальнейшем на пользу могут пойти. Мать, если проверяла у него раньше уроки или пыталась как-то объяснить что-то, всегда жалела сына, когда он говорил, что ему просто не даётся какая-то наука, а Макарова, несмотря на свою душевную доброту и терпение, с завидным упрямством продолжает его мучить науками, дабы хоть какой-то толк из него вышел. Не ведётся ни на жалобные стоны, когда он чувствует, что ему это всё скукой смертной кажется, ни на его глаза, умоляющие отпустить, помиловать от дополнительных занятий. Катя верит, что что-то в голове у него всё-таки отложится, авось, и пригодится со временем на контрольных. — Диктант писать будем. Хочу посмотреть, учил ты правила или нет. Маратик знает, что ему бесполезно вздыхать и устраивать театральное представление о том, как сильно он устал. Катька с него не слезет, пока он не отзанимается дополнительно отведённые им два часа, будет над душой его висеть, так что проще уж согласиться и хоть что-то сделать. Она, конечно, отцу жаловаться на него не станет, да и матери скажет, что сын у неё светлой головой обладает, способный, но самому Марату как-то неудобно признавать: девчонка время своё на него тратит, усилия прикладывает. Не хочется совсем уж тупым в её глазах выглядеть, пускай хоть как-то порадуется плодам своих усилий. В будущем Марат ей только спасибо скажет за то, что Катя с ним так занималась, душу свою вкладывая в его знания. — Ну вот, видишь, с диктантом уже получше дела обстоят, — Катя глазами по строчкам пробегается. Почерк у Марата специфический, кривоватый, но всё равно понятный. — Вот здесь запятую пропустил, видишь? — указывает на предложение, которое разобрать отдельно надо бы. — В чём отличие между сложносочинёнными и сложноподчинёнными предложениями? — В сложносочинённых все части связаны между собой сочинительными союзами, а в сложноподчинённых подчинительными, — вспоминает Марат, слегка почёсывая затылок. Тема, так-то, проще некуда, её уже давно проходили в школе. — Ну, короче, одна часть по смыслу зависит от другой. — И какие подчинительные союзы ты знаешь? — у Маратика мозг готов вскипеть уже, честное слово, но, надо признать, что если б на месте Макаровой был сейчас старший брат, он бы просто отправил его переписывать, сказав всего одно слово: «неправильно». А где именно и что неправильно — это ты уже сам гадай, Марат. Катя же, судя по всему, из него ответами истину пытается выбить, чтобы Суворов-младший додумался до своей ошибки самостоятельно. — «Где», «когда», «или»… — «Или»? — переспрашивает Катя, порождая внутри у Маратика сомнение. Либо она в самом деле сейчас ему на ошибку указывает, либо берёт, как говорится, на понт, проверяя его знание правил. — «Или». — спокойно отвечает Маратик, и понимает, что прогадал. Макарова головой качает, чуть усмехаясь, а он глаза хочет закатить, но сдерживает себя. — Да блин, ну, забыл! — Раз забыл, то будем вспоминать. — Катя снова страницу учебника перед ним раскрывает, указывая на выделенные жирным шрифтом правила на страницах. — Читай вслух. — А это обязательно? — Маратик косится на неё, но, увидев твёрдый и непоколебимый взгляд девчонки, вздыхает, после чего безэмоционально начинает читать вслух: — Запомни, в сложносочинённых предложениях все основы соединены сочинительными союзами: «и», «да», «но»… Внезапно раздавшийся звонок в дверь привлекает внимание Кати и Марата. Суворов тут же останавливается, полагая, что сейчас у Макаровой образуется какое-то более важное дело и его отпустят домой. Катя же в явном недоумении пребывает, не понимая, кто к ним мог заявиться сейчас. Тане, как минимум, ещё несколько часов на работе быть. — Так, ты давай, не отвлекайся. Сейчас вернусь, буду проверять наизусть, — Катя, кивнув на учебник, дверь прикрывает, удаляясь в прихожую. И сердце отчего-то гулко удар пропускает, когда по ту сторону, на лестничной площадке, Катя улавливает фигуру какого-то мальчишки, кажущегося ей смутно знакомым. Тем не менее, открывать Макарова не спешит — всё так же всматриваясь в глазок, спрашивает: — Кто там? — Здравствуйте, а Катя дома? Меня просили передать ей, — повернув таки ключ в замке, Катя в лицо мальчишки уже без преград всматривается. — Что передать? — Вот это, — мальчишка руку из-за спины вытаскивает, и в пальцах его оказывается зажат небольшой букет ярко-алых роз, обёрнутый газетой. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, кто мог прислать такого «курьера». Пацанёнок прямиком ей в руки их передаёт, а Катя от неожиданности происходящего на секунду даже дар речи теряет. — И это… вот, — мальчишка листок бумаги ей протягивает, — я не читал. — ну, ещё бы. Пацанёнок таким напуганным выглядит, что у Кати сомнений не остаётся: боится он Кащея. Верит словам скорлупы, потому что, сунь он свой нос в его послание к Макаровой, исход был бы пугающим. — Это всё? — Всё, — белый, как мел. — Я пойду?.. — с сомнением спрашивает, так, будто ему реально Катино разрешение нужно. Макарова кивает — внезапный почтальон удаляется, она только дверь за ним закрывает и на несколько секунд ещё в коридоре задерживается. До неё всё ещё доносится голос Марата, читающего правила, хотя внимания на него она уже не обращает, концентрируясь на букете и записке, которую раскрывает, всматриваясь в содержимое. Всего три слова, но в них она слышит саркастическую интонацию — и даже его ухмылку себе представляет, с которой он эту фразу ей писал, прогоняя у себя в голове. «Спасибо, Мать Тереза.»

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ.