ЧАСТЬ II. Глава первая, в которой всё о Катиной жизни без Кащея

Декабрь, 1987 год…

      Очередной день подходит к концу. Ничем непримечательный, совершенно не выделяющийся среди остальной массы прожитых ею дней за последние почти два месяца — такой же серый и блёклый. Сегодня Катя на ночном дежурстве, в качестве медсестры её отправили в хирургическое отделение и это, наверное, даже к лучшему: с тем ворохом пациентов и работы, которая здесь имеется, каждая пара рук не остаётся без дела, а голову проще освободить от сторонних, ненужных мыслей. Или хотя бы отложить их до какого-то момента, когда она, уже обессиленная и уставшая, не будет способна ни на что, кроме как просто поспать несколько часов, свалившись где-нибудь на кушетке.       Развезя пациентам капельницы и сделав некоторым предписанные врачами уколы, Макарова подходит прямиком к стойке старшей медсестры. Ею является тучная женщина лет сорока пяти, которая к своим годам не обзавелась ни удачным браком, ни детьми — больница и пациенты это вся её жизнь. Зачастую, конечно же, хочется наполнить её яркими красками, которые Маргарита Львовна видела исключительно в какой-нибудь сплетне. Свежая или нет, она всё равно вылавливала каждую и, придавая той несколько пикантных деталей, ежели требовалось, так сказать, для «антуражу», передавала по кругу в остальные отделения. Вся больница знала о её таланте чесать языком так, словно это было главным жизненным предназначением, и Катя не была исключением из этого списка — знала о слабостях женщины, поэтому никогда не делилась с ней никакой конфиденциальной информацией.       — Что, девонька, устала? — Маргарита Львовна, подметив её хмурый вид, вопрос задаёт, с лёгкой долей иронии. Она уж на своём посту последние двадцать лет жизни сидит, ещё с медучилища, и видала тут всяких. Кто-то приходил с горящими глазами, воображая себя будущим светилом медицины — и чаще всего такие потом убегали с потухшими лицами куда подальше, не выдерживая нагрузки.       У Кати глаз горящих нет, но есть какой-то стержень, который чувствуется — и Марго оттого интереснее за ней наблюдать. Ждёт она, чтобы понять: сломается девчонка или всё же выдержит нагрузку?       — Отдохнуть тебе надо бы, слушай, — круги под глазами не впечатляют, да и лицо бледное пугает. Видно же, что хреново у девки с самочувствием, доведёт себя до обморока здесь такими темпами. — Пойди, приляг хотя бы на полчаса, пока тихо.       — На том свете отдохну, — шутка несмешная, да и Катя не шутит. Она за эту смену, кажись, реально чуть коньки не отбросила, когда в больницу привезли какого-то психа. Он так брыкался, не давая толком в вену себе попасть, что Макарова чуть ли не попрощалась с жизнью. На Волкова бы отправить того горемычного, да только никого, походу, это не ебёт, пришлось возиться и напополам с Наташкой руки ему заламывать.       Катя забирает с поста стопку с историями болезней, которую специально для неё Гарик Иннокентьевич оставил. Хирург был хорошим мужиком, помогал всячески и наверняка знал о том, что у Кати и Кащея разлад случился, но ни разу не позволил себе заговорить с ней об этом. Смотрел иногда так, что Макарова чувствовала что-то ноющее в груди — и отца своего вспоминала. От Гарика этим отцовским темпераментом веяло, хотя своих детей у него никогда не было.       Предвкушая ближайшие несколько часов писанины, — старые истории нужно было переписать по-новому, после чего занести их в архив — Катя двигается по коридору в сторону ординаторской, чувствуя тяжесть ключей в левом кармане халата. Их тоже Гарик оставил, уходя на операцию, сказал, при случае Макарова сможет заодно и литературу какую-то почитать, конспекты свои — всяко лучше, чем в коридоре с этим добром размещаться, да и сессия не за горами, о ней думать надо.       А там, может, после Нового года, ассистировать её к себе впервые возьмёт — Катя ж никогда серьёзного участия в операциях не принимала, но Гарик сказал, что рано или поздно надо начинать. Наташка, вон, уже прошла своё «боевое крещение», когда помогала одного дедулю с того света вытащить — три часа на это угробили, пытаясь сделать всё, чтоб старик не окочурился. А он, сердобольный такой, потом в благодарностях целый час распинался, как из наркоза вышел, и всё приговаривал, что Наташка на его жену в молодости похожа, чем вызывал смущённый смех у Рудаковой, заверяющей его, что вот к жене он своей и вернётся домой, когда его выпишут.       Однако, не успев далеко уйти от поста, Катя слышит голос Марго:       — Молодой человек, сюда, вообще-то, нельзя, часы посещения строго по расписанию!       — Тёть, мне ненадолго, не бузи.       — Эй, стоять! Стой, кому говорю! — Мимо бдительной Маргариты ни одна мышь не проскочит, а Катя, обернувшись, уже замечает гостя, объявившегося в отделении на ночь глядя. Внезапно и нежданно.       Преодолев расстояние до поста, Катя останавливает зарождающуюся перепалку:       — Марго, не кричи, пациентов всех распугаешь. Я с ним сама сейчас разберусь, — и, сунув обратно истории на ровную поверхность, Зиму к двери подталкивает, на выход из отделения.       — Если бузить начнёт, я мигом охрану вызову, выведут под белы рученьки, — угрожающе произносит старшая медсестра, а Катя только кивает, нисколько не сомневаясь в серьёзности её слов. Эта, если понадобится, кого угодно из-под земли достанет, но теперь можно и не сомневаться в том, что к самой Кате вопросы посыплются, как из рога изобилия.       Прикрыв за собой дверь хирургии, Катя останавливается около лестничных перил и сверлит Вахита взглядом, сложив руки на груди. Немедля вопрос задаёт, прямо в лоб:       — Ты что творишь? Проблем себе нажить хочешь? Если бы она вызвала охрану, тебя бы в ментовку забрали. Башкой своей думай, прежде чем что-то делать, — не ожидала Катя такого от, казалось бы, вечно рассудительного и здравомыслящего Зималетдинова. Или он по Наташке так соскучился, что уже невтерпёж дождаться окончания смены?       Знает Катя о том, что у Рудаковой с Зимой что-то непонятное наклёвывается, уже давно знает, но вопрос напрямую об этом задавать не спешит. Не её это дело, влезать в чужие отношения — неблагодарное занятие.       — Кто ж знал, что у вас на входе такой Цербер сегодня…       — Один раз поймают — на всю жизнь запомнишь. Говори, зачем пришёл, — у Кати нет желания долго распинаться в беседах, пускай даже к Зиме она всегда относилась нейтрально. Хороший он пацан, правда, с головой дружит, но сейчас то, что он попытался отчебучить, ни в какие ворота не лезет, чуть на уши всё отделение не поставил.       Зима мнётся, не зная, как подступиться — он перед своим визитом трижды взвесил все «за» и «против». Понимал, что, в случае разоблачения Кащеем, получит по фанере своей, и всё равно пришёл. Чувствовал, что нужно ему поговорить с Катькой Макаровой, хотя бы попытаться как-то ситуацию эту с мёртвой точки сдвинуть, иначе универсамовский точно загонит себя, а заодно и всю группировку к херам собачьим профукает.       Вздохнув и поняв, что придумывать какие-то заумные формулировки сейчас не лучший вариант, решает сказать как есть:       — Я поговорить с тобой хотел, насчёт Кащея, — озвученное погоняло Катю совсем не радует. — Дело дрянь полная, бухает, слух по улице уже пошёл, что на дно катится, похерит щас всё: и здоровье, и…       Катя на Зиму смотрит, вслушиваясь в его слова вполуха. Тот факт, что он к ней заявился, определённо, не сыграет ему на руку — если об этом весточка до авторитета долетит, худо будет. Впрочем, Макарова закладывать его не собирается, но и вмешиваться как-то тоже. Слишком хорошо помнит, чем в последний раз закончилась её попытка помочь Вечному.       — Это, конечно, трогательный и душещипательный рассказ, но меня это не касается. Ты зря пришёл, — Катя развернуться хочет, чтобы уйти, да только Зима ей путь преграждает.       — Послушай, я знаю, что у вас там всё пиздец как сложно. У него характер конченный, если по-честнухе говорить, но ты — единственная, из всех, кого я знаю, кто может найти к нему подход. — Эти слова вызывают слабую усмешку.       «Зима, о чём ты вообще говоришь? Что ты несёшь-то, сам понимаешь?»       Катя хочет спросить у него об этом, но знает, что бесполезно. Нет у неё смысла в этих вопросах копаться, как и нет смысла пытаться что-то сделать. Кащей её прогнал из своей квартиры и из своей жизни в тот день, когда она сама пришла к нему, сама хотела попытаться что-то склеить. И что произойдёт, если Катя повторит свою попытку ещё раз? Дайте-ка подумать, хм-м-м… Он снова её пошлёт!       Из всего этого, собственно, встаёт весьма логичный вопрос: на кой чёрт ей сдался этот цирк? Позволить ему ещё раз вытереть о себя ноги? Она, что, коврик у двери, чтоб молча принимать то, как по ней топчутся? Или, может, у неё на лбу надпись какая-то скрытая имеется, о какой Макарова не подозревает? Что-то типа: «Нагадь мне в душу!»       — На твоём месте, я бы не лезла туда, куда не просят.       — Возможно. Но только он хер попросит, а ты обидой своей брызжешь до сих пор. Он мне не чужой, поэтому я щас здесь. — Если бы Вахит не был связан с Кащеем, не считал его, как бы там ни было, частью своей семьи, пускай и какой-то странной, но ключевым здесь было «семьи», его бы тут не было.       И если бы у него были ещё какие-то варианты, способы, чтобы вытащить своего сводного брата из той задницы, в которую он собственноручно себя загоняет, то фиг бы он пришёл. Зима не любит влезать в чужие отношения, да, знает, что это косяк конкретный, но он не боится получить по фанере, он готов, блять, рискнуть, если это хотя бы на какую-то долю ебанного процента даст возможность что-то поменять.       Он уверен, что даст, но только если Катя согласится ещё раз наступить на горло своей гордости.       — Послушай, твой брат — взрослый человек, и он сам решает, как ему жить. Решай за себя, а не за него. По поводу меня он уже своё решение высказал, — она всё-таки разворачивается, будучи уверенной, что на этот раз точно уйдёт, но Вахит в спину бросает ей фразу, заставляя снова остановиться. Уже в тот момент, когда её рука легла на ручку двери, готовясь потянуть на себя:       — Ты не думала, почему тебя на улице не трогают и не прессуют никак? — Последний козырь свой выкидывает. Потому что если даже после такого Катя Макарова не изменит своё решение, то он уже не знает, какой аргумент ей привести. — Ты ведь знаешь, что обычно происходит с девчонками, которых кидают? Наверняка слышала.       Слышала Катя. Знает, что участь таких незавидная.       Допускала ли она мысль, что подобное может случиться и с ней в любой из тех дней, что она возвращалась поздно вечером из учёбы, больницы или просто от какого-то пожилого пенсионера, которому ставила укол? Да. Катя боялась этого, хотя никому не признавалась. Поэтому вела себя осторожно, передвигаясь по улице, пытаясь держаться лишь там, где было хорошее освещение фонарей, и десятой дорогой обходила небезызвестный гаражный кооператив, ступить на территорию которого в ночное время суток — всё равно, что броситься в пасть оголодавших шакалов.       Но того, к чему Зима пытается подвести её, Катя никак не ожидала. Хотя это, конечно же, объясняло всё.       Воистину, если бы Кащей услышал сейчас то, что сказал Вахит, пришиб бы его на месте и был бы по-своему прав. Но Кащея рядом не было, а Зиме терять было нечего, кроме брата, который гробил себя. И никто, помимо Кати, не сможет на него повлиять — это он точно знает. Ни пацаны, ни сам Вахит, ни Жёлтый. Если у кого-то и есть возможность реально достучаться до него, то это у этой девчонки. Пусть даже если Кащей сам этого не понимает и отрицает, Зима знает лучше него.       Просто потому, что это, блять, заметно — с того момента, как они «разбежались», у Кащея всё по пизде пошло, и он при каждом удобном случае на всех, будто цепной пёс, кидается, желая пустить чью-то кровь. Опасное это состояние, будто бомба замедленного действия, которая всё время норовит рвануть, да только взрыва не наступает, и ты знаешь, что в какой-то момент это случится, но, чем дальше — тем страшнее и хуже накроет.       — Решать тебе, я больше отнимать твоё драгоценное время не стану. Бывай. — С этими словами, Вахит разворачивается сам, спускаясь по лестнице вниз.       Зималетдинов настолько быстро исчезает из виду, что Макарова даже не успевает сказать ему что-то на прощание, пребывая в заторможенном состоянии из-за всех этих мыслей, вновь свалившихся на неё. Кажется, отвлечься от них уже не получится никакой работой или учёбой.

***

      Катя неторопливо направлялась домой, ступая по скользкому снегу. Зима в этом году, казалось, была как никогда суровой: морозы ударили ещё в середине ноября, и снег, выпавший несколько недель назад, олицетворял собой многочисленные сугробы по колено. Дворники, как могли, расчищали дорожки, но прошедший накануне дождь подло превратился в самый настоящий гололёд, замёрзнув на ветках деревьев угрожающими сосульками. Макаровой всё время казалось, что вот-вот какая-нибудь из них свалится ей на голову, то ли с ветки, то ли с крыши. Холод пронизывал до костей и девушка, стараясь поплотнее кутаться в своё пальто и наброшенный на голову шарф, проклинала раз за разом дворников, не потрудившихся щедро посыпать территорию для пешеходов песком. Проклинала и тех, кому абсолютно было плевать на отсутствие нормального освещения в переулках — яркие лампочки на высоких столбах горели поочерёдно, заставляя каждые несколько секунд проваливаться в темноту.       Если бы с самого утра Катя не оставила свой кошелёк дома, то ей хватило бы и на кофе из автомата, чтобы согреться в дороге, и на проезд на автобусе. Всяко безопаснее трястись там минут двадцать, нежели все полчаса пешком маячить по практически безлюдным в это время улицам.       Преодолевая расстояние от больницы до дома, Макарова невольно снова погружается в разговор с Зимой, случившийся несколько дней назад. За всё это время в её голове не раз и не два вновь и вновь раздавались слова универсамовского супера, а следом в противовес — её собственный ответ. Какой смысл был для Кати в том, чтобы бороться?       «Смысл был и есть…» — шептал внутренний голос, и Макарова, что есть мочи, заглушала его, отнекивалась, пыталась выбросить из собственной головы, отказываясь признаваться в том, что без толку. За прошедшие пару месяцев, она так и не научилась не думать о нём, как бы не переубеждала себя в обратном. Внезапно, в темноте переулка, куда она завернула, раздались чьи-то шаги. Катя боязно оглянулась, но, из-за потухшего в этот момент фонаря, выловила лишь нечёткие очертания силуэта позади себя. Хруст заледеневшего снега под ногами был единственным звуком в округе, и он был слышен даже на расстоянии сотни метров, где к остановке брела какая-то старушка, сжимая авоську с продуктами. Наличие бабки должно было успокоить Катю, что она, всё-таки, не одна в этом тёмном переулке, но здравый смысл подсказал, что в случае опасности свидетельница побоится поспешить на подмогу, или вовсе не успеет. Значит, нужно энергичнее передвигать ноги, вот только где её, эту энергию, взять после дежурства?!       Фонарь в паре метров от неё снова замигал, и Макарова, развернувшись от бабки, которая уже почти скрылась за подворотней, намеревалась воплотить свою идею об энергичной ходьбе в жизнь, но от испуга едва не вскрикнула на этом самом месте, чувствуя, как сердце опасно грохнулось в пятки.       Метрах в десяти от неё, там, где заканчивался свет, отчётливо прослеживалась мужская фигура. Неизвестный стоял, уперев руки в карманы, и смотрел то ли в её сторону, то ли точно на неё — из-за темноты Кате было не разобрать. Паника подступила к горлу, мысли в голове заворочались, затрепыхались, пытаясь подобрать вариант, которым она могла безопасно добраться до дома. Какова вероятность, что, собрав остатки спокойствия — навряд ли оно вообще осталось, — Катя сумеет спокойно пройти мимо и не найти приключения на свою голову, или, упаси боже, задницу?       В крайнем случае, конечно, можно огреть сумкой, но Кате слабо верится, что тогда у неё получится вырваться без потерь здоровья или вещей. Если вовремя не унести ноги, беда обязательно даст о себе знать, а «вовремя» сегодня не про неё, оно роли не играет и за проезд в автобусе не заплатит.       Нет, идти мимо этого мужчины, пускай и никак сейчас не реагировавшего на неё, Катя не могла, поэтому она выбрала другой, не менее нелепый вариант: развернуться и пойти обратно. Если сейчас быстро добраться до дороги, то, возможно, она поймает попутку. Конечно, ситуацию это не очень спасает, шило на мыло менять, но почему-то об этом она старалась не думать. Вот уж как точно можно потерять последние остатки спокойствия!       За разворотом последовало молниеносно-насмешливое:       — Эу, красота, куда мы убегаем?       Можно сказать, с этим одним-единственным вопросом у Кати мир перед глазами плыть начинает, потому что она на бег срывается. Спасибо, Господи, что у неё сапоги без каблуков! Пробегая по подворотне, Катя вспоминает почему-то однокурсницу Лёльку Сотникову, которая всегда с иголочки и на каблуках расхаживала, называя это «преимуществом леди». Кто знает — возможно, именно это «преимущество» не спасло её на позапрошлой неделе от потери чести. Катя тогда возмущалась не столько насильникам, сколько факту глупости прогулки в вечернем парке в одиночку, а теперь, вот, жизнь наглядно ткнула её носом в одно из своих заветных правил: не суди, да не судим будешь!       Лёлька одевалась вызывающе: юбки короткие, колготки в сеточку, и жвачки постоянно жевала, которыми хвасталась, рассказывая о родителях-дипломатах. Катя полагала, что Лёлька была лишена мозгов и скромности, вот отчасти и виновата сама, потому что на таких и клюют всякие извращенцы, но теперь усомнилась.       Что в ней-то такого, чтоб позарится на неё, серую мышь?!       «На вкус и цвет товарищей нет» — Катю на смех истерический пробирает от этих слов, совсем невовремя промелькнувших в голове, и паника внутри усиливается, пока кровь холодеет в жилах от одного понимания, что мужик с места сорвался и понёсся следом за ней.       Где-то на краю сознания, словно в издёвку, всплывает голос Зимы и слова, брошенные им в больнице.       «Ты не думала, почему тебя на улице не трогают и не прессуют никак?»       Сглазил, блять.       До дороги остаётся метров двадцать, когда Макарову сбивает с ног не то гололёд, не то крепкая хватка сзади, ударившая по плечу, и она валится на землю. Ладони больно царапает грязный лёд, и она, инстинктивно выставившая при падении руки вперёд, не успевает толком подняться, как сзади на неё наваливается тело, придавливая к холодной земле.       — ПОМОГ… ГХ… — её истошный вопль затыкает грубая, мужская ладонь. Катя чувствует, как от пальцев несёт какой-то вонью, и это заставляет её дёргаться, пытаясь сбросить с себя нападавшего.       — Тихо, не ори! — шипит ей в ухо, едва ли не рыча. Катя не видит злостную ухмылку, а, скорее, слышит в голосе. — Не услышит всё равно никто тебя, девка…       Катя попыток не оставляет, руками в землю упирается, подняться пытаясь до момента, когда её за локоть не хватают, заламывая руку за спину. Макарова брыкается, и тогда мужик уже двумя руками её удержать пытается, а она снова истошно кричит и на второй гласной удар получает прямо по щеке, да такой сильный, что Катя головой припечатывается об лёд. Шарф, накинутый на волосы, совсем чуть-чуть удар смягчает.       «Шишка будет…» — мелькает в сознании, пока она в какую-то куклу тряпичную превращается. Перед глазами искорки мельтешат, подобные звёздочкам из мультфильмов, и когда Катя практически захлёбывается отчаяньем неизбежности, всё прекращается.       Руки, блуждающие по телу и лезущие под пальто; вес, придавливающий к земле; и смех. Противный смех с хрипотцой, почти что маниакальный, который звучал в самое ухо, грозясь запечатлеться в недрах слуховой памяти на всю оставшуюся жизнь.       Теперь же она ничего не слышит, кроме собственного колотящегося в ужасе сердца.       Катя смотрит на лёд, где отпечатались крупные капли её собственной крови. В рот ударяет вкус железа и Макарова рефлекторно касается губ — нижняя разбита. Пощёчиной.       Изо рта вырывается не то хрип, не то всхлип, и в этот момент словно всё вокруг заново оживает. Мир Кати наполняется звуками ударов и едва слышным вскриком нападавшего.       Один, второй, третий…       Катя опирается ладонями о лёд, размазывая собственную кровь. В попытке встать на ноги, в позе на четвереньках понимает, что её всю трясёт. По щекам уже вовсю катятся слёзы, крупные капли падают на землю, на её пальцы, смешиваясь с кровью. Катя пытается подняться, но у неё ничего не выходит, и поэтому она лишь опирается о кирпичную стену рядом с собой. Рука тянется к сумке, отброшенной при падении непонятно кем в сторону.       Четвёртый, пятый…       Катя теряет пересчет ударов, но, кажется, что проходит всего несколько секунд, как она осела на земле, когда к ней парень разворачивается. В шапке меховой, в дублёнке, с лицом, перекошенным от гнева, который утихает при её взгляде, сменяясь беспокойством.       Рука тянется к ней, но Катя инстинктивно отталкивает от себя. И в этот момент ей кажется, что она будет бояться чужих прикосновений до гробовой доски. Ну, ладно, может, и не прям до гробовой, но сейчас ей точно не хочется, чтобы кто-то чужой дотрагивался до неё.       — Спокойно, спокойно, это я, — голос спасителя снова врывается в подсознание, — Вадим. Не узнала, что ли?       И после этих слов паззл складывается. Катя в лицо напротив смотрит, вспоминая смутно-знакомые черты.       — Ты как, цела?       Сил хватает только на то, чтобы кивнуть. И то, она не уверена до конца, кивок это, или дрожь, всё ещё бьющая по телу.       — Катя, ты идти сможешь? Давай, я помогу тебе, до дома провожу. Вставай, потихоньку. — Вадим взгляд испуганный замечает, и добавляет как можно мягче: — Не бойся, я не трону и в обиду не дам.       И глаза у Вадима искренние. Переживанием отдают, сочувствием. Катя вкладывает свою ладонь в его руку, потому что подняться сама явно не в состоянии. Вадим отряхивает её пальто от грязи и мелких кусочков снега.       — Вот так, умница. Давай сумку, держись за меня. У меня тут машина рядом…       Уже в машине, Катя понимает, что как-то часто в последнее время в жизни её передряги случаются, из которых её кто-то спасает. Кто знает, может, порча на ней какая есть? Верила бы в гадания, обязательно попыталась бы узнать, но сейчас у неё от всех мыслей голова жуть как раскалывается, глаза закрыть хочется и провалиться в забытьё. Спаситель её, по всей видимости, подмечает то, что жертва нападения в плачевном состоянии, а потому аптечку достаёт из багажника.       — Или, может, в больничку?       Катя головой только мотает, мол, нет. В больницу ей не стоит идти, иначе на ночь, как пить дать, оставят. А что она Тане скажет? Хотя, конечно, судя по её раскраске на лице, и так объяснений не избежать будет…       «Мазь нужна какая-то, чтоб хоть немного, может, замаскировать» — размышляет девушка, глядя в боковое зеркало машины и развалившись на переднем сидении. Ноги свесила, дверь ещё открытая, и брат Наташи на корточки перед ней садится, аптечку на коленях удерживая. Рыться начинает в поисках того, чем помочь можно было бы.       — Голова не кружится? Не тошнит?       — Болит только, — наконец, находит в себе силы хоть что-то сказать. И, когда парень протягивает ей ватку, смоченную перекисью, Катя к губе её прижимает, кривясь немного от боли.       — Руки покажи.       После губы следом и ладони обрабатывает, саднящие после падения. Крови нет, но так, на всякий случай не помешает дезинфекция, грязи ведь там полно было, кто знает, какую инфекцию занести можно.       Получасом позже своего спасения, на которое Катя уже, честно говоря, не смела и рассчитывать, Вадим слово своё сдерживает и провожает её до дома.       — Ты смотри — если худо будет, лучше к врачу всё-таки сходи.       Катя кивает. Непривычно, что совершенно чужой и посторонний человек к ней доброту и помощь проявляет, Макарова эту доброту не от многих в жизни своей видела, по пальцам пересчитать можно.       — Спасибо.       — Осторожнее будь. Негоже одной в такое время по улицам ходить. Лучше, чтоб встречал кто.       — Просто кошелёк дома забыла, а так, на автобусе бы поехала.       — Ну да, — Вадим кивает и, глядя на неё, губы поджимает, не высказывая своих мыслей.       Катя находит в себе силы улыбнуться, испытывая благодарность.       — Постараюсь.       Из машины выходит, стараясь как можно осторожнее передвигаться, и к подъезду расстояние преодолевает. Машина позади неё всё так же стоит на месте, фарами сверкая — Наташин брат желает убедиться, что подружка сестры благополучно домой доберётся и не грохнется в обморок. А как только в окне на четвёртом этаже свет зажигается, так он ключ в замке поворачивает и заводится, уезжая прочь.

***

      Чьи-то чужие руки резко сжимают её собственные, перекрывая движения… Хриплый голос смеётся на ухо…       — Не ори, всё равно тебя никто не услышит.       Катя брыкается, как сумасшедшая в этих руках, и со стороны напоминает самой себе бабочку, угодившую в руки хулигана. Только если бабочке отрывают крылья, чтобы та больше не смела летать, то с ней сотворят кое-что гораздо хуже…       Макарова пытается кричать, но из-за ладони, которая оказывается у неё на лице, получается только сдавленное мычание. И всё равно она голосит, во всю глотку пытается вырвать собственную боль и страх, чтобы кто-то, проходящий мимо, услышал её и, возможно, помог.       За это, собственно, прилетает удар по щеке — резкий, болезненный и оглушительный. Брюнетка чувствует, как припечатывается головой о замёрзший асфальт — несильно, но этого всё равно достаточно, чтобы на долю секунды замолкнуть и почувствовать вкус железа во рту — то ли из-за разбитой губы, то ли из-за того, что в мгновение столкновения она незаметно для себя же самой прикусила собственный язык.       В голове судорожно бьётся мысль: «Не надо… Не надо, пожалуйста, не надо!» — и именно эта мысль — всё, что у неё есть. Катя цепляется за неё, пытаясь скинуть с себя чужие скользкие прикосновения, которые противны ей. Грубые, резкие и вонючие пальцы впиваются в её кожу, принося неимоверную боль, будто после каждого соприкосновения оставляют по телу невидимые ожоги.       После всего случившегося, на ней они никогда не заживут. Клеймом будут гореть, так, что Макарова будет чувствовать их на себе ежеминутно, а для улицы это станет только подтверждением того, что она теперь порченная.       Унижения не миновать.       — Нет, пожалуйста, нет!       — …пожалуйста… нет, нет! — Катя вскакивает, открывая глаза, и только спустя десяток секунд до неё доходит, что, на самом-то деле, это был просто сон. Просто ночной кошмар, и она находится не в тёмной подворотне, придавливаемая чьим-то грузным телом, а в собственной комнате. Лунный свет падает на пол, заливая серебристым сиянием диван у её ног, а вокруг всё тихо и спокойно.       Ноющая боль на губе служит напоминанием о том, что сон этот — последствие нападения, случившегося сутки назад. Прикоснувшись к губе, Макарова замечает отпечатавшиеся на подушечках пальцев капельки крови — похоже, во сне она закусила её слишком сильно, иначе как объяснить то, что она умудрилась треснуть и снова начать кровоточить?       Выбравшись из одеяла, брюнетка, в одной домашней футболке, подошла к подоконнику и открыла настежь окно. Свежий декабрьский воздух отрезвлял, прогоняя остатки сна, а вместе с ними — и тень кошмара, нависшего над ней, пока она находилась в объятьях Морфея. Стоило сунуть руку в сумку, как она выудила оттуда пачку сигарет и спички — эта вредная привычка ещё не успела прочно войти в её жизнь, но Катя уже не закашливалась, втягивая дым в себя, да и, по сути, курила не так часто. Но сейчас ей реально захотелось пропустить сигаретку, чтобы успокоить расшатанные нервы — никотин заменял ей человеческую поддержку, которой не хватало.       Заменял Кащея, по которому Катя скучала. И каждый раз теперь, когда сигарета оказывалась между её пальцев, она вспоминала то, что ему это в ней не понравилось. Тогда, несколько месяцев назад, когда она сорвалась и закурила у него на кухне, тут же закашлявшись от едкого дыма, полезшего в глаза и нос, Кащей отобрал у неё никотиновую дозу и заявил, что Катьке это совершенно не идёт, и, дескать, чтобы больше он её с этим не видел.       А он и не видел. Не было его в её жизни — не-бы-ло. А у Кати зудело под кожей, свербело так, что скулы сводило от желания снова ему всё высказать. И когда хотелось как-то про себя напомнить авторитету, когда становилось уже совсем невмоготу из-за своей ломки по нему, она курила и думала, что так будто бы чувствует на себе его запах.       Катя теперь понимала, почему Костя курить начал.       А Кащея понимать она разучилась.       Сон больше не приходил к ней — до утра не сомкнув глаз, Катя после мысленно жалела, собираясь в институт. В квартире уже никого не было — Татьяна ушла на работу, забрав Илюшу, чтобы завести его по пути в ясли. Тишину внезапно разорвал телефонный звонок — подойдя к аппарату, Макарова подняла трубку.       — Алло? — Здравствуйте, это квартира Макаровых?       — Да, а вам кого?       — Катя, это ты? Это тётя Зина из Москвы, помнишь меня? — конечно, она помнила. Помнила добрую и сердечную соседку, которая могла поддержать её тёплой фразой или взглядом. Но, за всё то время, минувшее с момента её переезда в Казань, они ни разу не связывались друг с другом, и надломленность в голосе бывшей соседки не могла не насторожить. Возможно, потому, что это внутреннее предчувствие уже шепнуло ей на ухо: с таким голосом не звонят сообщать что-то хорошее. И интуиция её не подвела.       — Что-то случилось, тёть Зин? — Кать, тут горе такое… Клавдия умерла, — женский вздох на том конце провода потонул в последнем слове.       Брюнетка замерла, сжав трубку в руке.       Она не сразу сообразила, что именно ей сказали. Где-то очень глубоко в душе эти слова отозвались короткой вспышкой боли. — Когда? — Я сегодня утром из квартиры выхожу, смотрю — у неё дверь открыта. Ну, я туда, а она в коридоре уже лежит… — слова будто в одно ухо влетали, а в другое вылетали. — Катюш, ты приедешь? Похороны бы надо организовать, я не знаю, поминки какие…       Она не сразу ответила, проглотив ком в горле.       — Да, я… я приеду. Первым же поездом… До свиданья, тёть Зин, — оборвав звонок, Катя трубку на рычаг возвращает и взгляд бросает в зеркало, на своё отражение. — Вот и всё…       Умерла.