Глава вторая, в которой необходимо возвращаться и платить по счетам

      Москва встречала её суетой — такой, какую не знали улицы Казани: непривычной, резкой и оглушительной. Усталость наваливалась на неё огромным слоем — сказывалось то, что в поезде, за всю прошедшую ночь, Макарова не смогла сомкнуть глаз. Всю дорогу она смотрела в окно, за которым рассыпался настоящий снегопад — вдарившие морозы оставили на стекле узорчатые рисунки, а в голове её была пустота. Единственная мысль, которая билась внутри, была о том, что она едет не потому, что хочет этого, а потому, что должна.       Потому, что это её… долг?       Не как любящей дочери, а как человека, чьей матери больше нет среди живых.       Едва она вышла с территории вокзала, каждый шаг из-за гололёда казался Кате дополнительным испытанием и проверкой на умение держать равновесие, не шмякнувшись на пятую точку посреди проезжей части, перебегая через дорогу к стоявшим вряд машинам так называемых «бомбил». Вокзал — весьма прибыльное место для тех, кто выбирал заработать на кусок хлеба подобным способом, потому что здесь всегда было людно и шумно.       Оказавшись на заднем сидении одной из таких машин, Макарова, назвав мужчине адрес, последующие полчаса пребывала в собственных невесёлых раздумьях, глядя в окно, пока автомобиль проезжал по улочкам.       В голове, будто нарочно, проносились воспоминания из прошлого — покинув полтора года назад столицу, за всё это время она ни разу не приехала сюда, потому что попросту не было надобности. Не любила она этот шумный город и все воспоминания о нём попыталась запереть на семь замков, не вскрывая, но сейчас, глядя на деревья, дома и людей, являвшихся обычными прохожими, — некоторые из них шагали с ёлками наперевес, закупив пушистых красавиц почти что за неделю до празднования Нового года — Катя невольно вспоминала то, как покидала Москву вместе с Костей, сидя на переднем пассажирском его морковного ижа.       Словно бы это было вчера…

      — Спасибо, — и в этом одном слове — всё то, что Кате не хочется вспоминать и перечислять, — на вот, возьми, — деньги протягивает.

Кащей на них даже взгляда не бросает, уголок губ кривя:

— Обидеть меня хочешь, мелкая? — Будто говоря тем самым: я ж действительно бескорыстно помог, неужто не веришь? Неужто настолько я прогнил в твоих глазах и в памяти твоей?

Рука зависает в воздухе с купюрами.

— Я не хочу быть в долгу.

— Я с девчонок деньгами не беру.

И от двусмысленности этой фразы у Кати мурашки по шее бегать начинают. А, может, всему виной и взгляд Кости, в котором чертята бесятся. И тем не менее, на лице у него уже ни намёка на улыбку нет. Выносит вердикт с неким безразличием даже:

— Беги, а то папка ещё увидит, а-та-та сделает.

      Теперь же, по истечении этого времени, у Кати больше не было ни отца, ни матери. Она стала полноценной сиротой на этом белом свете, а из близких людей у неё остались только мачеха и брат. Таня, прознав о случившемся с Клавдией, даже не подумала возражать, чтобы Катя ехала в столицу на похороны — однако, они обе прекрасно понимали, что сама женщина в такой ситуации не могла сорваться с падчерицей, дабы поддержать. И хотя ей было неспокойно на душе от того, что Катя вынуждена была одна ехать в столицу, сама Макарова уверила её в том, что всё сделает так, как нужно.       Когда машина остановилась прямо напротив подъезда, брюнетка, сунув мужчине за рулём купюру, открыла дверцу и выбралась из заднего сиденья, едва удержавшись на скользком асфальте и мысленно пожелав крепкого здоровья дворникам, которые должны были бы, выбираясь с утра пораньше, посыпать дороги песком или солью.       А потом в приёмнике люди сидят с переломами и растяжениями — неудивительно…       Оказавшись в подъезде, Катя поднялась на этаж и позвонила в дверь к соседке. Ключей от квартиры у неё не было — в ту ночь, когда она сбежала из Москвы от матери и отчима, она бросила их в почтовый ящик, посчитав, что мосты сожжены. В ту ночь Катя дала себе обещание, что больше не вернётся и не переступит порог этого дома, но вот, прошло полтора года — и она снова здесь.       Соседка, увидев её, расплакалась и крепко обняла, будто бы они не виделись целую вечность. Стала хлопотать, зазывая к себе, указывая вглубь квартиры:       — Проходи, я чай тебе сделаю, накормлю хотя бы, ты же с дороги, поди, устала…       — Не стоит, спасибо.       Из кухни послышались шаги, выступила чья-то тень, а мгновением позже Катя увидела Андрея, сына тёти Зины.       — Привет, Кать, — Андрей — взрослый и возмужавший — чуть улыбнулся уголками губ, будто надеясь поддержать, и произнёс: — Мои соболезнования.       Катя кивнула ему в знак приветствия и проронила короткое «спасибо».       — Ты проходи, что ты будешь одна там сидеть сейчас? И правда, чаю выпьешь хотя бы, расскажешь, как ты.       По итогу, общими усилиями они всё же настояли и Катя оказалась на кухне в соседской квартире. Пока тётя Зина хлопотала над тем, чтобы заварить чай, Катя сидела за столом, глядя на белую скатерть, расставленные чашки и корзинку с конфетами «Мишка на Севере». В воздухе пахло домашними пирожками тёть Зины, которые уже допекались в духовке — Катя не знала, к её ли приезду женщина так готовилась специально, но спрашивать не стала; пахло цветами, которыми тётя Зина торговала, сколько Катя себя помнила, на рынке; а ещё пахло уютом и теплом. Так, как никогда не пахло в квартире напротив, где Катя прожила почти восемнадцать лет. Мысленно она сравнила квартиру тёть Зины с квартирой Суворовых, где ей в детстве тоже всё время веяло подобной атмосферой.       Андрей, кажется, заметив её взгляд, чуть подвинул корзинку с конфетами. Катя благодарно кивнула и взяла себе одну. Распечатав, медленно прожевала — конфета была такой же сладкой и вкусной, как в детстве, но сладкое больше не радовало её так, как когда-то.       — Как ты?       Катя перевела на него взгляд и не знала, что ответить. У неё было такое ощущение, словно мир разделился на две части, и её тело было в одной, а эмоции — в другой. Катя не понимала, что чувствует; не понимала, что ей делать; знала только одно: она всё ещё жива.       Но в порядке ли? Вряд ли.       Поэтому просто пожала плечами.       — Держусь.       Она посмотрела на Андрея, чувствуя на себе его оценивающий взгляд — в моменте стало как-то не по себе от этого.       — Я, если честно, до сих пор не верю, что на тебя столько всего свалилось. Слышал и про дядь Серёжу… мне жаль, — наверное, он действительно искренне сейчас говорил об этом. Андрей знал Катиного отца, всегда хорошо относился к нему и тоже расстроился, когда узнал, что дядя Серёжа, который был для него кем-то вроде примера для подражания, уехал из Москвы после развода с женой. Но от этих слов, увы, легче не становилось.       — Почти год уж как его нет, Царствие небесное, — поддержала тётя Зина, повернувшись с вскипевшим чайником к ним, чтобы разлить кипяток. — Мне как мать твоя сказала, я даже не поверила поначалу, такой молодой был…       Катя кивнула.       — К сожалению, не все доживают до глубокой старости, — это была суровая реальность. Смерть не интересуется ни возрастом, ни построенными планами, ни живущими в уголке души мечтами. Она просто приходит и забирает, лишая каких-либо возможностей, оставляя после себя только память и сожаление о том, что чего-то не успел, чего-то не сказал.       — Твоя мама говорила, что ты в медицинский поступила? — от слова «мама» по коже волной прошёлся неприятный мороз. Катя была готова как угодно назвать Клавдию, но только не так ласково, как это сейчас сделал Андрей, не знавший всех подробностей их сложных взаимоотношений.       — Уже на втором курсе, — Кате хотелось спросить, когда это он разговаривал с Клавдией, но она всё же не стала. Незачем. Какой смысл от этого? Её больше нет, и Макарова приехала сюда не ради того, чтобы вспоминать и предаваться душевным разговорам, как бы цинично это ни звучало.       Она приехала, чтобы в этот раз действительно попрощаться.       Последующие полчаса, выпивая чай с тёть Зиной, Катя избегала смотреть на Андрея, который, напротив, был чересчур разговорчивым. Спрашивал о жизни в Казани, о том, как Кате учёба и работа. Одним словом, пытался создать видимость того, что они просто встретились, чтобы поболтать и обсудить новости, а не потому, что она приехала на похороны.       Макаровой не хотелось ни грубить, ни ссориться, но подобное внимание утомляло. Поэтому, как можно скорее допив свой чай и запихнув в себя пирожок, которым тётя Зина вознамерилась её накормить, Катя поднялась с места, попросив у соседки ключи от квартиры.       Женщина кивнула.       — Андрюш, собери Кате пирожков, а я пойду открою дверь.       — Не нужно, спасибо, — Катя покачала головой, намереваясь отказаться, но Андрей только улыбнулся и принялся за дело, проговаривая:       — Ну уж нет, без пирожков ты отсюда не уйдёшь.       Когда уже на самом выходе из квартиры Андрей сунул ей пакет в руки, Катя поблагодарила, кивнув, и поймала на себе очередной оценивающий взгляд, от которого поспешила скрыться за дверью.       — Ну вот, Катюш, всё, что осталось, — когда Зина завела её в гостиную, у Макаровой в горле появился неприятный ком. В этой квартире ничегошеньки не изменилось — всё осталось таким же, как и прежде. Едва оказавшись в комнате, она вспомнила, как отчим наградил её пощёчиной в её последний вечер пребывания здесь. В тот день его избили на рынке, в тот день Катя впервые после нескольких лет столкнулась с Кащеем.       На столе лежали фотоальбомы — половина из них была развёрнута, из некоторых были вытащены пара снимков.       — Я тут уже выбирала фото для могилки, но мы с тобой сейчас вместе ещё раз пересмотрим… — соседка, подойдя к столу, принялась перебирать руками снимки, а Катин взгляд упал на один из фотоальбомов. С раскрытой страницы на неё смотрели две фотографии — одна материна, а другая её. Тётя Зина, проследив за её взглядом, не то всплакнула, не то вздохнула: — Всё-таки, ты на Клавку очень похожа внешне…

***

      Вжух, вжух, вжух.       Катя стояла посреди Химкинского кладбища и смотрела на то, как работники методично и слаженно работали лопатами, засыпая гроб землёй. На улице развернулся самый настоящий снегопад, из-за чего земля смешивалась с белыми хлопьями — они были повсюду: и у Кати в волосах их было немереное количество. Прятались между прядями, делая их более влажными; прилипали к ресницам, из-за чего Макаровой всё время хотелось протереть глаза или моргнуть, вот только она стояла, почти что не двигаясь, и заставляла себя смотреть.       Похороны, по сути, выдались короткими — из всех присутствующих были она и тёть Зина, вот и весь список, кто в морозное декабрьское утро явился проводить Клавдию Савкину в последний путь. Катю не особо интересовало, где сейчас находится её отчим, — тётя Зина обмолвилась лишь, что Роман уже почти как три недели исчез с поля зрения, не объявляясь. Видеть Савкина на этих похоронах и слышать его фальшь о любви или сожалении Кате не хотелось — невольно Макарова всё же думала о том, что, если бы не он, всё могло бы быть по-другому. Как именно? Да чёрт его знает, но по-другому.       Не появись он в их с матерью жизни, Катя никогда не отреклась бы от Клавдии, хоть та, если взглянуть правде в глаза, вовсе не была любящей матерью. Но она сделала это — не потому, что была бесчувственной сукой, а потому, что мать выбрала «любовь», променяв свою родную и единственную дочь на совершенно чужого и левого мужика.       Вжух, вжух, вжух.       Макаровой, глядя на гроб, уже почти исчезнувший под слоем земли, хотелось спросить: «Видишь, до чего докатилась? Где он — твой Рома? Не пришёл, чтобы проститься как следует… Зато я вот — здесь. Я пришла, хоть ты меня никогда и не любила.»       Говорят, что дети сами выбирают себе на небесах родителей — и если это так, то Катя Макарова ошиблась, прогадала с выбором. Нужно было ей выбирать себе в матери такую, как Татьяна — вот уж кто не посмел бы никогда её променять. С того момента, как мачеха родила, брюнетка осознала, насколько же сильно женщина любит Илюшку. Невольно Катя завидовала своему младшему брату: тот не будет знать любви родного отца, но у него ведь будет такая замечательная мама. И она — старшая заботливая сестра — тоже будет, потому что Катя не бросит их, а вместе они справятся.       Вжух, вжух.       Пока работники продолжают закапывать могилу, Катя проваливается в прошлое, которое встаёт у неё перед глазами, загораживая пеленой настоящее.

— Мамочка, я его боюсь…

— Катька, не выдумывай, слышишь? Он нормально к тебе относится!

— Он злой, он хотел меня ударить.

— О будущем твоём печётся, между прочим: кормит и поит тебя, а ты учись давай! И только попробуй принести ещё хоть одну «двойку», я тебя лично так выпорю, что мало не покажется, услышала?

Катя всхлипывает, сидя за столом, и замирает, когда слышит шаги из гостиной. Отчим, совершенно не переживающий об едва не отвешенной пару минут назад оплеухе, заглядывает в комнату.

— Клавка, долго мне ещё ждать, пока ты на стол накроешь? — и вздыхает. — Плюнь ты на неё, не нужно с ней сюсюкаться, неженкой растёт, тьфу.

— Сейчас, родной, сейчас всё сделаю, — Клавдия, развернувшись, мигом мчится к кухне, словно преданная собачка, исполняющая приказ своего хозяина.

Роман же ступает несколько шагов вглубь комнаты, и по мере его приближения Кате всё больше страшно, что сейчас он таки ударит. Смотрит на неё волком, руку в кулак сжимает. Девчушка на стуле сидит ни живая, ни мёртвая, слёзы обиды глотая.

— Чего разревелась? Испугалась? — хихикает. — Правильно делаешь. Если боишься — значит, запомнишь.

Замах — один короткий и резкий, заставивший Катю зажмурится; а следом — презрительное:

— Сопли утри, смотреть противно, — Роман морщится, будто перед ним не восьмилетняя девочка, а грязь. — А вздумаешь матери своей на меня ещё жаловаться, то точно отхватишь, поняла?

Катя испуганно кивает, всё ещё дрожа. Отчим, оставшись довольным, выходит из комнаты на голос Клавдии, зовущей его поесть и набить своё брюхо, а девочка, едва за ним закрывается дверь, падает на кровать, утыкаясь лицом в одеяло и всхлипывая.

В этот момент Кате Макаровой кажется, что весь мир против неё. И больше всего на свете хочется, чтобы злой отчим ушёл от них с мамой, чтобы папа вернулся или хотя бы на минутку появился рядом, дабы защитить. Но папы рядом нет, он далеко, и всё, что остаётся ей, это в бессилии сжимать одеяло и горько плакать, надеясь, что ни мать, ни отчим не услышат, иначе точно не миновать наказания.

      — Катюш, ты идёшь? — голос тёти Зины долетает до неё, вытаскивая обратно в реальность. Брюнетка, чуть вздрогнув, голову поворачивает, сталкиваясь взглядом с бывшей соседкой.       Кивнув, она подходит к могиле, чтобы удостовериться, что церемония действительно подошла к концу. Опустив на сырую заснеженную землю пару гвоздик, на секунду бросает взгляд на крест с табличкой, прямо над фотографией.

      САВКИНА

Клавдия Васильевна

04.01.1942 — 21.12.1987

      «Теперь уже точно: прощай» — подумала она. Приходить сюда когда-либо ещё Катя не была намерена. Свой долг, можно сказать, она выполнила.       — Ты в Казань-то когда поедешь? — пока они с кладбища шли к центральному входу, тёть Зина разговор завела. — Может, останешься хоть на вечерок? Помянем мать твою, как полагается, да расскажешь мне за жизнь свою тамошнюю…       Кате, если честно, в Москве оставаться совсем не хочется. Дышится ей здесь тяжело, как будто камень какой-то на груди висит, а сбросить его всё никак не получается; домой хочется, а дом для неё — в Казани. Там, где единственные родные ей теперь люди, оставшиеся в живых — Таня и Илюшка. Но и обижать тёть Зину, которая помогла ей с похоронами и всю Катькину юность доброту к ней проявляла, сопереживая и поддерживая, совсем не хочется.       Вот только, принять какое-либо решение Макарова не успевает: внезапно, будто из-под земли, на их пути появляются двое мужчин. Вид у них, надо отметить, необычный — одеты, вроде бы, как обыкновенные прохожие, но вот всё остальное — начиная от лиц и заканчивая походкой — выдаёт так называемых «авторитетов». У Катьки глаз на подобные кадры намотался уж за время, прожитое в Казани. Должна же она была, в конце концов, почерпнуть что-то из отношений с Кащеем?       — Здравствуйте, Екатерина, — один из них — темноволосый и высокий мужчина, в кожаной дублёнке и меховой шапке, внезапно заговорил, обращаясь к ней. — У вас не найдётся пары минут для разговора?       Катя ощутила, как тётя Зина, стоящая рядом с ней, напряглась — у неё и самой, честно говоря, немного зашевелилось внутри. Не привыкла Макарова общаться с незнакомыми ей мужиками, но, что её ещё больше пугало — то, что один из этих мужиков, как минимум, знал её имя. Что им нужно?       — Простите, но я спешу, — Катя хотела было сделать шаг в сторону выхода из кладбища, держа тётю Зину под локоть, но авторитета, судя по всему, этот ответ не устроил, а посему он преградил путь.       — Я не отниму у вас много времени, поверьте. Это для вашего же блага, — что-то она сильно сомневалась в том, что стоящий перед ней мужик желает ей блага.       Но, судя по всему, отпускать просто так он точно не был настроен.       — Ваша спутница может подождать вас возле ворот, разговор будет, так сказать, конфиденциальный, — Катя метнула взгляд в тётю Зину, которая после этих слов ещё больше напряглась.       — Катюш, я тебя с ними не оставлю, — женщина, судя по всему, явно нервничала, боясь, что что-то может произойти. И неудивительно: в их время чего только не творится на улицах, но, чтоб вот так, посреди бела дня, на кладбище, да после похорон прохода не давать?       — Слышь, тёть, не бузи, — второй — до этого выступавший молчаливым свидетелем происходящего — вступил в разговор. — Тебе ж сказали: не для твоих ушей базар. Топай давай к воротам, а девчонка подойдёт через пару минут, не закопаем же мы её здесь, — Катя хмыкнула, подумав, что шутка, однозначно, стоящая.       Работники с лопатами явно далеко уйти не успели.       А вот авторитет, услышав эти слова, обернулся к своему спутнику, зыркнув на него. Должно быть, не сильно-то обрадовался, что у товарища голосок прорезался и он влез. Катя, которой весь этот балаган порядком уже начинал действовать на нервы, решила сама обрубить:       — Тёть Зин, подождите меня у ворот, я подойду через пару минут, ладно?       — Кать, ты уверена? — по лицу женщины было всё ещё видно, что ей эта идея не кажется хорошей. И Катя понимала, почему, но ещё она понимала, что они явно не оставят их в покое просто так.       — Не переживайте, идите, — Макарова кивнула.       Тётя Зина, поджав губы, снова посмотрела на мужиков и, пытаясь совладать со страхом и опасениями, двинулась к воротам.       Катя, проводив её взглядом, вновь посмотрела на того мужика, что стоял прямо перед ней.       — Откуда вы знаете моё имя?       — О, я многое о вас знаю, — мужик ухмыльнулся. — И, поверьте, имя — это лишь малая часть той информации, которой я обладаю. Но у вас, полагаю, есть сведения, которые мне пока недоступны.       — Что-то я вас не понимаю, — Макарова перевела взгляд с одного на другого и обратно. — Какие ещё сведения?       — Хорош дурой прикидываться, — второй, глядя на неё, был более резок в общении, и выражений особо не подбирал. — Говори, куда Савкин смылся с нашими бабками? — чёрные, как ночь, его глаза посмотрели на неё с недобрым прищуром. Отчего-то по спине пробежали мурашки, но Катя не хотела показывать своего страха. Кащей когда-то сказал ей, что страх — это то, что унижает, поэтому показывать его ни в коем случае нельзя.       — Сава, не пугай девчонку. Ты видишь, она и так на стрессе? Мать похоронила — шутка разве? Даже года ещё не прошло ведь, с похорон отца-то, — при этих словах, Катя почувствовала, как всё её внутреннее нутро напряглось.       Этот авторитет явно знал о ней многое — знал о её жизни вне Москвы. Интересно, откуда? Первая догадка пришла в голову сразу же, но верить в неё Макарова отказывалась.       — Но мы всё же ждём от вас ответа на данный вопрос, — а эти слова адресовались уже непосредственно ей.       — Понятия не имею, — и это была чистая правда. — Лично я от него ни копейки за всю свою жизнь не увидела.       — Видите ли, Екатерина, — в мужском голосе прорезались стальные нотки. Серые глаза напротив прожигали её с нескрываемым холодом. — Ваш родственник прекрасно знал, что наша компания выдаёт деньги под специальные проценты, и сумма долга с каждой новой неделей увеличивается. В данный момент это две тысячи долларов.       — Он мне не родственник, — едва ли не процедила сквозь зубы. Внутренне Катя чувствовала, как в глубине души поднимается волна гнева на Савкина. — И его долги не имеют никакого отношения ко мне.       — Мне кажется, вы заблуждаетесь. Если мне не изменяет память, Роман Савкин — ваш отчим? Он ведь был мужем вашей покойной матушки. Кстати, примите мои искренние соболезнования по поводу её безвременной кончины, это большое горе — терять близких людей, — вопреки словам, его тон оставался совершенно равнодушным. По сути, мужчине было глубоко плевать на то, что Катя только что похоронила собственную мать — его интересовал исключительно финансовый вопрос. — Время сейчас и без того довольно неспокойное, а жизнь довольно непредсказуемая — никогда не знаешь, когда она прервётся…       — Вы мне угрожаете?       — Ну, что вы, какие угрозы? — на мужском лице возникло наигранное удивление. — Расценивайте это как доброжелательный совет. Поверьте, мне бы очень не хотелось создавать вам или вашим близким проблемы. У вас ведь, кажется, есть ещё младший брат? — при этих словах, внутри неё что-то надломилось.       — Чего вы хотите? Денег? У меня нет такой суммы, — даже если занимать, Катя не могла себе представить, кто мог бы помочь ей в этом вопросе и сколько времени ей потом понадобится, чтобы отдать.       — Я в курсе, что вы обычная студентка и подрабатываете медсестрой в больнице. Понятно, что две тысячи долларов для вас — неподъёмные деньги, однако, у вас есть выход. Ваша квартира. Она, конечно, не то чтобы шикарная, но всё же, ради вас я готов сделать исключение и простить остальные проценты. Так сказать, войду в ваше нелёгкое положение, раз уж так вышло.       Катя втянула носом морозный воздух, поморщившись от «любезностей» в голосе человека, стоявшего напротив. Весь его вид говорил о том, что он не оставит её в покое — и, действительно, рисковать, подставляя под удар ещё и Татьяну с Ильёй, она просто не имела права.       Всё из-за чёртового Савкина — чтоб ему пусто было; Катя искренне хотела верить, что её отчим будет гореть в аду на том свете за всё, что он сделал с ней и с матерью.       Потому что, не появись Савкин в их жизни, и всё, действительно, было бы совсем по-другому.       Что ей, в общем-то, эта квартира? Катя всё равно в Москве не останется, жить здесь не станет и — хочется верить — теперь уже точно больше никогда и ни при каких обстоятельствах не вернётся в этот город, который всей душой ненавидит.       — Хорошо, я согласна, — эти слова уже сами собой срываются с языка, отрешённо и почти что безразлично. — Но у меня к вам тоже будет одна просьба, — после этих слов, Катя улавливает промелькнувший на лицах бандитов интерес. — Если вы когда-нибудь найдёте эту сволочь, то сделайте так, чтобы он помучился напоследок.       На лице главного бандита Катя уловила мельком дрогнувшую ухмылку, смешанную с удивлением. Ей было невдомёк, почему он удивляется — то ли её столь быстрому согласию, то ли её неожиданной просьбе. Однако, уже спустя мгновение, она услышала твёрдый ответ:       — Непременно, — и, выдержав короткую паузу, всё же добавил: — Рад, что мы с вами поняли друг друга.

***

      Зона «VIP» одного из самых дорогих Казанских ресторанов была наполнена шумной музыкой и оживлёнными разговорами. «Астория» славилась среди многих криминальных авторитетов местом, где можно было спокойно пересечься и «перетереть» за необходимые вопросы без лишних ушей, да и просто хорошо провести время. Именно поэтому, когда встал вопрос о так называемой «сходке» старших, было принято решение провести её именно здесь, в приятной компании легкодоступных девиц, которые, время от времени хихикая над очередным чьим-то пошлым анекдотом, переглядывались между собой, с пафосным видом отпивая из бокалов вино, заказанное специально для них.       Однако, далеко не все мужчины, собравшиеся здесь, находили расслабление в обществе путан — Вадим Желтухин, сидя в одном из кресел, просто время от времени прикладывался к стакану, опрокидывая в себя очередную дозу коньяка. Кащей тоже избрал для себя подобную тактику, почти что не бросая взгляды в сторону девиц — хотя пару раз подмечал на себе то, как они смотрели на него, думая, позовёт ли он кого-то из них к себе или нет?       Ещё чуть больше года назад, находясь на вот таких «мероприятиях», он вовсе не брезговал компанией какой-то девчонки — усаживал к себе на колени, поглаживая бёдра, и, в общем-то, не видел ничего плохого в том, чтобы после, уединившись где-нибудь, получить яркое физическое удовольствие и разрядку. Ему, состоявшему на тот момент в недо-отношениях с Людой, было глубоко насрать на тот факт, что она почувствует, если узнает, что очередной вечер Кащей скоротал с кем-то на стороне.       По сути, сейчас ему тоже никто не мешал взять одну из этих девчонок и утащить куда-нибудь в туалет или даже повести в подсобку качалки после встречи, но, глядя на все эти лица, размалёванные откровенно пошлым макияжем, Кащей не испытывал ничего, кроме пустоты и отрешённости. И стоило признать, что дело было не в них, смотревших на него с интересом и лукавством, а в нём самом.       Кащей злился на самого себя и на свой организм, упорно отказывающийся реагировать на других представительниц противоположного пола должным образом. Подсознание всё время подсовывало ему черты другой — той, которую он собственноручно послал и вытолкнул из своей жизни. Некогда близкой подруги детства, ставшей в какой-то момент его личным проклятьем — одновременно сладким и горьким.       Он не знал, что поделать с этим — её образ, прочно засевший в голове, отказывался оттуда выйти покурить хотя бы на несколько минут. Даже черняшка, на которую Кащей подсел в последнее время, не могла избавить его от чёртовых мыслей о Кате Макаровой. Казалось, будто его собственный мозг издевается над ним, подбрасывая воспоминания в самые неподходящие моменты, как вот сейчас.

      — Ты бы не пил больше. — и эти слова уже внимание его привлекают, заставляя в Макарову взглядом врезаться. Коротким, но жгучим. — Плохо будет, печень посадишь, а из-за алкашки даже жаропонижающими тебя отпаивать не стала, мало ли, какой бы эффект вышел.

Он в ответ только языком цокает, слыша поучительные нотки в её голосе.

— Без тебя разберусь, — холодно чеканит. — Клятву Гиппократу своему оправдала? Можешь съёбывать по другим пациентам.

— Кость…

— Давай, не задерживаю, — в сторону выхода кивает, внимание переключая на рассвет, что уже забрезжил за окном.

Небо с каждой минутой становилось светлее, а верхушки домов уже окрашивались в оранжевый цвет — круглый шарик, постепенно поднимаясь всё выше, отражался в окнах хрущёвок. Но она с места сдвинуться не может — всё продолжает смотреть на него, не веря до конца, что это в самом деле происходит. Ей как-то по-другому представлялся момент, когда он в себя придёт.

— Чё смотришь? — Кащей её взглядом прожигает, под которым Кате неуютно становится. В тоне его голоса она опять улавливает грозные нотки авторитета. — Или ждёшь, когда я в благодарностях рассыплюсь? Тоже мне, Мать Тереза нашлась…

      Пьяный смех девицы, сидящей чуть слева от Кащея, режет неприятно по ушам. Вечный, чуть наклонившись вперёд, свою порцию коньяка в себя вливает, думая о том, что сейчас бы водки лучше бы выпил и черняшкой бы догнался. Жаль, что не поможет нихера, да и деваться ему сейчас отсюда, по сути, некуда — разве что на улицу выйти, чтобы свежий воздух вдохнуть, мысли свои проветрить и сигаретой потравиться.       Этим, собственно, он и решает воспользоваться, поднимаясь с места. И никто из присутствующих, в общем-то, не замечает этого, кроме Домбытовского авторитета — Желтухин сначала взгляд в спину Вечного бросает, а затем, понимая, что ему и самому торчать тут не очень-то хочется сейчас, следом выходит.       Кащей к перилам успевает подойти и локтями облокотиться, когда рядом с ним точно так же Жёлтый останавливается, доставая из кармана свою пачку и зажигалку. Подкуривают они почти что синхронно, без каких-либо слов — и так же молча стоят, затягиваясь дважды. Универсамовский в мыслях своих варится, до которых никому, как ему кажется, дела быть не должно, но Жёлтый, стоящий рядом с ним сейчас, исключение из этих правил.       — Чё кислый такой? — Вадим первым нарушает тишину, желая докопаться до сути. Он же не слепой, видит прекрасно, что Кащея ломает и наизнанку выворачивает, и такое состояние у него не только сегодня.       — Нормальный, — отвечает Кащей нехотя, снова затягиваясь.       Морозный воздух и никотин горло с двух сторон обхватывают, покалывая, но легче не становится. Паршиво как-то.       — Ты эту лапшу другим на уши вешай, а мне пиздеть не надо, — Жёлтый пепел стряхивает со своей сигареты и ещё один взгляд на Кащея бросает.       Тот, выдыхая сизый дым, усмехается горько и, глядя куда-то в сторону, спрашивает:       — Ты чё, мозгоправом решил заделаться? Я в эту хуйню не верю, — не нравится ему, когда в душу нос суют, поэтому щетинится сразу, зубки показывая, намекая, что в эту степь лишний раз чужому лучше не соваться, а то Кащей милосердием страдать не будет.       Вся херабора ситуации в том, что Жёлтый чужим себя не считает, да и Кащей его таким тоже не назовёт. Но бывают моменты, когда ничего не хочется объяснять даже приближённым, и у Кащея сейчас — как раз один из таких случаев.       — Тебе никто диагнозы и не ставит. Пока что, — Вадим понятия не имеет, что происходит, но его задница чует, что дело не только в Катьке Макаровой. Что-то неладное творится с самим Кащеем: он будто избегает всех и вся, держа дистанцию. И если раньше Жёлтый не решался надавить, чтоб выяснить наверняка, то сегодня, увидев его впервые за последние пару недель, молчать было уже глупо.       — Вот и не надо, — Кащей свой бычок отбрасывает лёгким движением пальцев вниз, в один из сугробов. — Сам разберусь, — и уходит обратно внутрь, оставляя Желтухина наедине с его мрачными умозаключениями.       Можно подумать, Кащей один сидел с таким ебальником, будто на похоронах — пускай Жёлтый на себя со стороны посмотрит и себя к мозгоправу сводит. А Кащея лечить не надо — у него лекарство одно уже имеется в арсенале, только не помогает нихуя.       Потому что нужно ему совсем не это. И не эти девицы, которые смотрят на него и ждут, когда же Кащей хоть одну из них к себе приголубит — все они бывали с ним уже близки, но только ему противно сейчас от одной только мысли, что рядом с ним будет кто-то, а не она.       Чёрт бы побрал Катьку Макарову с её извечным синдромом спасателя, который привёл Кащея в это непонятное состояние.       Пожалуй, будь Кащеева воля — он бы свалил отсюда прямо сейчас, но, увы, надо было ещё остаться. Некоторые авторитеты, присутствовавшие здесь сегодня, приехали аж из самой Москвы, и его уход по-английски мог бы быть справедливо воспринят как открытое неуважение, а это повлекло бы за собой ненужные разборки и вопросы. Поэтому Кащей, понадеявшись на пойло, решил дотерпеть до конца этого вечера, особо не привлекая к себе чьё-то внимание.       Однако, в какой-то момент, эта тактика, имевшая все шансы увенчаться успехом, пошла по пизде, когда он уловил в разговоре знакомую фамилию:       — …смылся этот гадёныш Савкин, но ничего. Мои ребята уже пообщались с его падчерицей — там девчонка совсем молоденькая, быстро смекнула, чё к чему, квартирку в счёт его долгов отдаст теперь, — один из московских авторитетов по кличке Грозный как раз переговаривался с главой «Хади-Такташ».       Кащея в моменте будто током ударило, и нехорошее предчувствие закралось в голову, а посему, особо долго не раздумывая, он чуть поддался ближе, наклонившись вперёд.       — Как, говоришь, должника твоего зовут?       Грозный, получивший своё погоняло благодаря непримиримому характеру и жёсткости, не любил, когда кто-то вмешивался в разговоры с кондачка, но Кащею сейчас было похрен на всё. И, пожалуй, что-то во взгляде Универсамовского заставило таки столичную уголовную «верхушку» ответить:       — Роман Савкин. Слыхал о нём уже где-то?       — Пересекались, — вдаваться во все подробности было явно излишним, но шестерёнки в голове закрутились, переваривая информацию. — Погоди, а чё с падчерицей-то? У него ж, вроде, жена была.       — Была да сплыла, — Грозный хохотнул горько, переглянувшись с Хади-Такташевским. — Как говорят в народе, отошла в мир иной.       Померла.       У Кащея в голове детали складываются, будто паззл, в одну целостную картину: отчим Катькин денег у банды Грозного занял — нашёл, блять, у кого занимать, долбаёб, — а как срок подошёл вернуть бабки, так вместо них кукиш без масла остался, а самого Савкина и след простыл.       Память живо воспроизвела образ женщины, которую Кащей в последний раз видел год назад, на поминках Макарова-старшего: Клавдия тогда заявилась спустя сорок дней после кончины первого мужа, Катьке душу всю вытрясла своим разговором. Кащей не вмешивался, полагая, что не его это дело — в бабьих разговорах участвовать, хотя в какой-то момент захотелось объяснить дамочке, бросающейся острым словом в его адрес, где раки зимуют, но сдержался.       И вот, теперь, осознавая услышанное, Кащей понимал, что мать Катькина умерла. Катя, что неудивительно — всё же, потеряв мать — поехала в Москву, скорее всего, на похороны, а там столкнулась с преследователями Савкина.       — И сколько он тебе должен?       — А ты чё так интересуешься-то, Кащей? Хочешь за знакомого долг отдать? — Хади-Такташевский невовремя вставил свои пять копеек, поэтому в ответ получил только один колючий взгляд, явно советующий заткнуться.       — Грозный, сколько?       Грозный пару секунд молча смотрел на него, будто взвешивая что-то в уме, а затем выдал:       — Два косаря, — и, чтоб окончательно не запутать Универсамовского, добавил, чуть погодя: — Не рублей, естественно. Баксов.       «Ох нихуя ж себе» — внутренний голос Кащея явно был не готов к такому ответу. Ему на секунду стало даже интересно, куда такой придурок, как Савкин, мог потратить такие деньжища, приравнивавшиеся к целому состоянию по их нынешним меркам. Хотя надо было отдать должное, что чуйка у этой мрази сработала отменно: понял, что бабки не отдаст, и сбежал, потому что за такую сумму не просто руки-ноги переломают.       За такое, к чертям собачьим, где-нибудь в лесополосе закопают без единого цветочка, — а зная Грозного, Кащей мог предположить, что тот именно так и решал вопросы со своими должниками, коль стрясти с них уже было нечего.       — Ты так и не сказал, — размеренный и властный, тон Грозного снова привлёк Кащеево внимание. — Где пересекался с Савкиным?       — Я его падчерицу знаю, — скрывать, в общем-то, было уже бессмысленно.       — О как, — Грозный прищурился. — Мои ребята сказали, что девчонка сообразительная оказалась, хоть и ершистая. И чё, хорошо её знаешь? — это уже был вопрос с откровенным подвохом.       — Какая разница?       — Ну ты ж спрашивал меня про её отчима, значит, для тебя разница есть, — такой аргумент не оспоришь. — Теперь я спрашиваю тебя, Кащей.       — Твои ребята с ней ничё не сделали?       Грозный цокнул языком — он видел, что Универсамовский тему в своё русло переводит, и ему это, опять же, не понравилось.       — Мои ребята знают, как обращаться с симпатичными девчонками. А вот ты, судя по всему, уже забыл о вежливости, раз игнорируешь мои вопросы.       Кащей сжал челюсть на секунду, а затем всё же ответил:       — Я её знаю давно, и она мне не чужая, а всё остальное неважно, — Грозный присвистнул, оценивая дерзость Универсамовского, однако, что-либо комментировать по этому поводу не стал. — Говоришь, квартиру она отдала? Хорошо, я услышал. Надеюсь, ни ты, ни твои ребята больше претензий к ней не имеют?       — Не имеют, — подтвердил Грозный.       — Вот и чудненько. А все проценты, как ты говоришь, можете выставить Савкину, ты же явно не перестанешь его искать, я прав?       И, наткнувшись на взгляд авторитета, Кащей увидел в нём молчаливое согласие.

***

      Витрины пестрят яркими гирляндами, но Катя не ощущает приближения праздника. Кажется, после прошлогодней трагедии Новый год перестал приносить радость, и сейчас настроения тоже не было. Мысли о матери и об отчиме — чтоб ему икалось без передышки — лезли в голову всё время, проведённое Макаровой в поезде на обратном пути. Не испарились они и тогда, когда она, уставшая и опустошённая, брела по улице от автобусной остановки, сжимая одной рукой сумку на плече, а вторую держа в кармане с ключами. Пальцы так сильно сжимались, что последние больно впивались в кожу, грозясь оставить следы на нежной девичьей ладони, хотя Катя не замечала этого.       Она в принципе не замечала ничего с того момента, как глазами отыскала знакомый ижик морковного цвета, припаркованный на расстоянии метров двадцати. Размышления о бессовестном Савкине и Клавдии мигом отошли на второй план, потому что поверх вылезли более тяжкие думы о владельце автомобиля, которого, надо сказать, явно не просто так занесло именно в её двор.       Вот только в салоне Кащея нет — и это ещё более странно. Брюнетка бросает взгляд наверх, отыскивая в нужных окнах четвёртого этажа мерцающий желтоватый свет на кухне — догадка сама собой проносится, а спустя пару минут подтверждение получает, когда Катя порог квартиры переступает.       Ботинки его замечает сразу. Плащ и шапку — меховую, мать её, одеколоном Кащеевым пропахшую. И запах этот сильнее становится по мере приближения к кухне, прямо пропорционально спокойствию её сердцебиения и стойкости нижних конечностей. Катя это ощущение запихивает в самую глубину, чтоб не показывать зазря.       — Катюш, ты уже приехала? А к нам Костя заглянул, — Татьяна хлопотала с чайником, пытаясь как-то угостить Кащея вкусным пирогом с вишней, ягоды которой передала ей двоюродная сестра. — Как съездила? — мачеха понимает прекрасно, что падчерица не на курорте была; как-никак, похороны радостным событием язык назвать ни у кого б не повернулся, даже несмотря на ту пропасть, которую Катя с матерью при жизни последней в отношениях приняла и отпустила. Всё равно бесследно для неё это не прошло.       И Кащей — по лицу видит уже — тоже знал обо всём. Может, не Таня, а кто другой доложил ему? Он ведь, если захочет, всё и всегда про всех узнает. В голове так некстати всплыли слова Зимы и Катя подумала, что, если прав был Вахит, то о смерти Клавдии авторитет узнал почти в одно время с Макаровой, просто как-то реагировать до этого момента не спешил. А должен ли был? Нет.       — Потом расскажу, — коротко отвечает Катя, и в этих словах уже читается намёк, что при нём она не намерена делиться откровением.       Кащей же, как ни в чём ни бывало, сидит сейчас и смотрит на неё, и взгляд этот буквально всю душу из Кати вынимает, причиняя боль. Макаровой кажется, что она даже зуд ощущает — настолько тяжко ей быть под прицелом болотных омутов; и хочется спросить, что он забыл здесь, и с какой стати вообще чаи распивает в квартире той, что собственноручно прогнал.       Про розы, переданные одним из скорлупы, Катя и думать не хочет — она тот букет выбросила сразу же, чтоб сердечные раны солью не посыпать. Перед глазами всплыл клочок бумаги с написанной колючей фразой.       «Спасибо, Мать Тереза.»       Татьяна далеко не глупая женщина, а посему смекает быстро, что им поговорить нужно. Из кухни ретируется буквально за считанные секунды, вот только Кате это не кажется хорошим моментом — так и хочется остановить мачеху, но она почему-то замирает, опираясь руками на столешницу позади себя. На Кащея смотрит и, пытаясь не выдать горечи, нарочито твёрдым тоном произносит:       — Зачем пришёл?       Кащей глаз с неё не сводит и молчит — не спешит давать ответ на поставленный вопрос, чем, кажется, только лишний раз проверяет её нервы на прочность. Сам же авторитет в эти секунды думает о том, что в его голове их первое настолько близкое пересечение за последние месяцы пройдёт иначе. На что же он рассчитывал? Наверное, на то, что Катя будет рада его видеть — или хотя бы не станет открыто демонстрировать холод и равнодушие. Вечный, откровенно говоря, не понимал, почему она вообще на него так реагирует сейчас, ведь это не он обжимался на дискотеке с каким-то левым чушпаном несколько месяцев назад; не он позволил поцеловать себя при всех; и не он потом пытался оправдать себя какой-то глупой отмазкой.       Это всё сделала она. И он, в отличие от неё, имел право злиться и обижаться, а вот Макарова без причины решила сыграть в оскорблённую.       — До меня тут слух дошёл, что ты в Москве хату за долги отчима отдала. Это правда? — всего одно предложение, озвученное Вечным, Катю заставляет горько усмехнуться. Ну, конечно, как это она сразу не догадалась, что череда её проблем долетит до него?       — А ещё говорят, что бабы — сплетницы… Вы там, поди, в своих кругах авторитетных, косточки перемывать не хуже умеете, я права?       Кащей на колкость предпочитает открыто не реагировать — заместо этого, чуть усмехнувшись уголками губ — хотя в усмешка этой ничего хорошего не было — произнёс чётко и предельно коротко:       — Я вопрос задал, — Катя слышит тот самый тон, каким Костя имеет привычку разговаривать со своими пацанами на районе. Вот только у неё здесь не качалка Универсама, и сама она в ряды его «подопечных» не набивалась.       — Предположим, да. Тебе-то что с того?       Кащей не отвечает на этот её вопрос, переходя к следующему:       — Почему не сказала, что меня знаешь?       — Ты сейчас серьёзно? — Кате снова хочется не то рассмеяться, не то накричать на него.       Можно подумать, будто у неё есть это право — заявлять о том, что она знает Кащея. Кто она ему после всего того, что между ними было? Так, ненужная «мать Тереза», которую он прогнал, как собаку поганую. Катя от него за эти месяцы ни единой весточки не имела, кроме того букета и сраной записки, а теперь он появляется и спрашивает у неё, почему она ничего не сказала о нём?       — А разве похоже, что я шучу?       Катя смешок горький не сдерживает, разворачиваясь к окну, чтобы только не видеть его. Всё внутри скручивает, а желание достать сигареты и затянуться прямо сейчас возрастает накатывающей волной.       — Или шутишь, или издеваешься — мне без разницы. Уходи.       Дежавю: когда-то, стоя на этой самой кухне, Катя уже пыталась его прогнать. И тогда Костя ушёл, вот только не навсегда, а лишь на время — чтобы снова вернуться и вскоре перевернуть всю её жизнь с ног на голову в очередной раз. Она, если так посмотреть, только-только отошла от их разрыва, только начала в себя приходить, так чего же он хочет от неё сейчас? Добить? Сломать? Унизить?       Впрочем, её это не должно заботить — Катя уже смирилась со своей участью и не ждёт от него никакого сострадания. Проблема заключалась только в том, что Кащей никогда и никого не слушал, всегда поступая лишь так, как сам считал нужным.       Кащей же, глядя сейчас в спину Макаровой, не верил в её отрешённость, а потому безо всякого колебания озвучил:       — Что, стыдно в глаза мне смотреть? — и этот вопрос, словно иголка острая, входящая под кожу, причиняет боль, добираясь до сердца. Катя вздрагивает, чувствуя, как внутри, заместо вины, её переполняет негодование. — Конечно, святую из себя строила, а оказалось, что из нас двоих не только я не такой белый и пушистый.       Катя пальцы сжимает в кулаки, разворачиваясь, а затем, совершенно не заботясь, резко разворачивается и рубит, не раздумывая, ответку:       — Да пошёл ты в задницу, понял, Кащей? — выплёвывает презрительно его погоняло, будто самую настоящую гадость. — Мне плевать, что ты там думаешь, я знаю, как всё было на самом деле и оправдываться больше перед тобой не собираюсь. А теперь встал и вышел нахуй из этой квартиры, чтобы духу твоего здесь больше не было, — у неё внутри всё кипит буквально, рвёт на части от негодования, обиды и боли.       Катя знает прекрасно, что сделала ошибку, но обвинять себя бесконечно не позволит и не даст топтать собственную самооценку — а если уж ему так приспичило самоутвердиться за чужой счёт, так пускай идёт и на улице своей самоутверждается хоть до посинения.       Однако, прежде чем она успевает ещё что-либо сказать или ответить, чувствует крепкую хватку на своём запястье — её наглым образом разворачивают и в подоконник впечатывают, нависая. В болотных глазах напротив улавливается ярость, а руки, которые когда-то могли быть с ней ласковыми и даже, мать его, слово-то какое — нежными, сейчас напоминают больше удавку, которая сжимается вокруг неё в кольцо на шее и запястье левой руки.       — Ты кого нахуй посылаешь — соображаешь? — Кащей знает прекрасно, что девочек трогать нельзя, он, по большому счёту, и не пытается сделать ей больно — так, зафиксировать в головушке, что с ним подобным образом разговаривать нельзя.       Он ей не какой-то чушпан, чтоб она свои ноги об него вытирала — пускай знает своё место. Как бы Кащей ни относился к Макаровой, но даже для неё существуют черты, переходить которые он ей не позволит.       — Думаешь, со мной можно, как с дерьмом? — в самое ухо почти что шипит.       Катя же, на несколько секунд выпавшая из реальности, на Кащея взгляд переводит и то, что она видит там, повергает её в шок.       От Вечного опасностью веет, хитростью и назревающей яростью. Воздух на кухне гуще становится, но Катя ни на йоту не отодвигается, продолжая стоять перед ним. Хватит — она больше не боится его; больше не та девчонка, которую он мог подмять под себя.       И он, кажется, сейчас впервые по-настоящему это понимает, подмечая изменения, произошедшие с ней за эти чёртовы пару месяцев. И всё же до конца не верит; делает ещё шаг, ожидая, что она как-то выдаст свой страх внутри. Выпустит его тихим вздохом, закушенной губой или щекой.       Она же всегда раньше боялась.       — Уходи, — всё так же твёрдо, глядя ему в глаза, произносит. Кащей челюсть напрягает, глядя на неё, а Макарова словами обрубает очередную порцию яда: — Не превращайся в моего отчима, Кость… — и эти слова бьют его куда-то под дых невидимой силой.       В отчима, значит?       Это она его с тем ушлёпком теперь ассоциирует?!..       Пальцы сами собой разжимаются — на хрупкой девичьей шее от несильной, хоть и ощутимой, хватки остаётся только едва заметный красноватый след. Катя воздух носом втягивает, снова отворачиваясь к окну, а спустя несколько секунд слышит шаги.       Кажется, впервые в жизни он ушёл, не найдя в себе ничего, чтобы ответить ей.       Макарова могла бы считать себя победительницей, но вкуса как таковой победы не чувствует — вместо этого, стоило узреть морковный иж, скрывающийся в ночь за поворотом, как из глаз начинают течь горькие солёные слёзы.       И когда первый всхлип срывается с губ, она снова ощущает к себе прикосновение, но уже другое — нежное и заботливое, Танино. Мачеха Катю к себе прижимает, обнимая; по голове гладит, точно маленькую девочку, а Макарова утыкается в её плечо и роняет слёзы, будучи не в силах произнести хоть слово.       Впрочем, это и не нужно — Татьяна сама всё прекрасно понимает. Может, не до конца, но чувствует, что её падчерица только что в очередной раз серьёзно обожглась, а посему просто желает быть рядом в трудную минуту.       В конце-концов, когда-то у неё самой тоже была первая любовь, и кто ещё может так хорошо понять те эмоции и переживания?

***

      Очередное дежурство в больнице оборачивается водоворотом пациентов — у Кати ощущение, что с неё сходит седьмой пот, когда она покидает операционную на пару с Гариком Иннокентьевичем. Хирург, надо признать, слово своё о практике сдержал, и едва Макарова вышла после похорон матери на работу, заявила, что хочет с головой погрузиться в процесс. Мужчина, поначалу, хотел дать ей передохнуть, но Катя была настроена так решительно, что ей всё же удалось убедить начальника в своей готовности. Собственно, предыдущие три с половиной часа они потратили на то, что пытались отвоевать у старухи с косой одну молоденькую девчонку, попавшую под колёса машины. Сильное внутреннее кровотечение и многочисленные переломы ключиц и рёбер, да ещё и третий месяц беременности — Катя, когда дежурная медсестра на посту ввела Гарика в курс дела, поначалу напряглась, сильно сомневаясь в том, что они сумеют что-то сделать, но, как говорится, повезло.       — Ты молодец, хорошо держалась во время операции, — слова Хирурга, наполненные похвалой, вызвали усталую, но искреннюю улыбку.       — Спасибо, конечно, но до вас мне ещё далеко. Вы же не только девчонку спасли, но ещё и ребёнка её, а в этой ситуации такое почти что невероятно.       Гарик Иннокентьевич тоже улыбнулся в ответ.       — Ничего, однажды ученик превзойдёт своего учителя. Век живи — век учись. Кстати, насчёт учёбы — можешь пока пойти отдохнуть немного и позаниматься в ординаторской, — Хирург, достав из кармана ключи, протянул ей связку.       — Да как-то неловко уже занимать, по сути, ваш кабинет…       — Глупостей не говори. Я же знаю, что в сестринской медсёстры чаи со сплетнями по кругу гоняют, что ты, в коридоре будешь с книжками своими сидеть? — Гарик не принимал отказов, поэтому, пришлось Кате таки взять ключи и ещё раз улыбнуться, поражаясь доброте Хирурга.       — Спасибо вам. Вы мне так помогаете, я даже не знаю, как отблагодарить.       — О, лучшей благодарностью для меня станет твой диплом и официальное трудоустройство в нашу больницу после окончания института. Нам нужны такие кадры, — Гарик Иннокентьевич подмигнул и, когда они дошли до прохода на лестницу, свернул в сторону, направившись к главврачу на совещание, о котором его тоже известила медсестра прямо перед началом экстренной операции.       Катя с улыбкой проводила мужчину взглядом и уже в который раз подумала о том, что в жизни, к сожалению, очень мало таких людей, как Хирург — добрых, искренних и бескорыстных. Ведь, по сути, этот мужчина никем не приходился ей, а делился своим опытом, советы давал и поддерживал так, будто родной отец, которого у Кати уже не было рядом. И Макарова, проникнувшись в ответ безграничным уважением и теплом, порой чувствовала сожаление, что, из-за своей загруженной работы, Хирург так и не обзавёлся семьёй, всего себя посвящая собственным пациентам.       Она уже собиралась, действительно, последовать наставлению и отправиться в ординаторскую штудировать научную литературу, как увидела бегущую по коридору Наташу.       — Ты куда так мчишься, на пожар, что ли?       — Ты Гарика не видела?       — Он к главврачу ушёл на совещание, а что?       Наташа раздосадованно выдохнула, пытаясь восстановить дыхание.       — Там пацанов привезли, пять человек, трое в тяжёлом состоянии, оперировать надо, — даже без каких-либо объяснений, Катя поняла, что речь идёт не просто о мальчишках, а о группировщиках.       — Я к главному за Гариком, а ты дуй к другим, может, свободные руки в отделении ещё найдутся, — Наташа кивнула и побежала по коридору дальше, а Катя бросилась к лестнице.       Гарик Иннокентьевич, что было ему свойственно, жизнь пациента ставил всегда превыше всего, а потому, услышав о пополнении в отделении, сорвался следом за Макаровой, сославшись на экстренный случай. Главврачу ничего не оставалось, кроме как проводить взглядом медсестру и хирурга.       Катя, пока они бежали по лестничным пролётам, вкратце объяснила мужчине всё то, что услышала от Наташи. Едва они оказались среди тех, кому требовалась помощь, Гарик, настояв на том, что на сегодня с Кати операций хватит, отправил её на перевязки в процедурную, а сам, забрав с собой Наташу и ещё несколько медсестёр, побежал выполнять свою работу.       Ни дня покоя…       — Ну, и кому тут из вас нужно голову полечить? — Катя обвела взглядом двух пацанов, в основном, лет четырнадцати-пятнадцати, сидящих по обеим бокам на скамейке. У одного были только ссадины и синяки, но, переведя взгляд на его «товарища по несчастью», едва не обомлела, когда увидела знакомые черты.       Маратик сидел настороженно, прижимая руку с платком к брови, пытаясь остановить кровь, которая всё равно продолжала течь. Катя сама не поняла, как подошла к нему и, отняв пацанячью руку от раны, принялась взглядом оценивать повреждения.       — Вставай давай и за мной иди, — произнесла спустя пару секунд ровным тоном. Таким холодным и не предвещающим ни черта хорошего, что у Маратика сразу по коже мурашки пробежали.       — Да я нормально…       — Я тебе что сказала, рот открыть или задницу свою оторвать? — эта резкость, прорезавшаяся в её голосе, окончательно смела любые попытки пререкания. Марат, вздохнув, поднялся с кушетки и прошёл в помещение процедурки. Видимо, вспомнил, что сегодня уже дал на себя достаточно компромата.

      Выйдя из подъезда, Катя вдруг заметила знакомую фигуру в синей куртке. Худощавый парнишка, лет четырнадцати, с коротко стриженными тёмными волосами, стоял около кирпичной стены и дымил папиросу, казалось, совершенно не замечая её, остановившуюся метрах в десяти. Суворов-младший смотрел в противоположную сторону — полагал, что бояться ему нечего, ведь тётя Диля сейчас дома есть готовит, а дядя Кирилл стопроцентно на работе и раньше десяти вечера домой не заявится.

      Сократив расстояние, разделявшее их, Катя окликнула соседского мальчишку:

      — Маратик, ты там, чего, куришь что ли? — её голос, прозвучавший столь резко для парнишки, заставил его обернуться и тут же сбросить бычок на землю.

      — Кать? Ты чё тут делаешь? — Марат не ожидал её увидеть здесь и сейчас, обычно в это время Макарова в больнице работает, на смене трудится в поте лица.

      По карим мальчишеским глазам, втупившихся в неё взором, пробежало удивление, после чего Маратка взгляд свой отвёл, точно почувствовал себя пристыженным.

      Удивительно. Даже родному отцу не всегда удавалось пристыдить собственного сына за школьные проделки, после которых Кириллу Суворову приходилось краснеть на ковре у директора. То окно разобьёт, то с мальчишками сцепится — Маратик уже вовсю перешагнул в подростковый переходной возраст, и умел выкидывать фортеля, от которых родитель хватался за голову, но сам Марат редко чувствовал себя от этого как-то некомфортно.

      А вот с Катей всё иначе было. Катю Макарову Марат знает с малых лет, да и она его помнит с пелёнок, когда девчонкой бегала по двору, гоняя с Вовкой в игры. Катя всегда Марату нравилась, как человек — помогала ему, бывало, с уроками, особенно с математикой и химией — последнюю Марат никогда не понимал, царица наук ему весь мозг выносила на пару с учительницей, недовольно поджимавшей губы после очередной контрольной, за которую Маратику двойку выставляла. С Катиной помощью в седьмом классе Марат химию на четвёрку вытянул — шаткую, но всё же.

      — Да вот, иду, смотрю, ты стоишь. Не рановато начал? — на бычок кивает, который всё ещё под пяткой Суворова находится.

      — Чё, родакам сдашь? — спрашивает он в ответ, как-то не слишком резко, даже понуро.

      Катя бровь выгибает, глядя на него.

      — Маратик, ты меня за кого принимаешь-то? — даже обидой в голосе слегка одаривает.

      Молча, не произнеся ни одного слова, Макарова рану обрабатывает и бровь зашивает. Особо не церемонится, действуя выверенными движениями — Суворов-младший морщится, пока девушка над ним скачет, пытаясь его в божеский вид привести. Хотя, после того махача, в котором он сегодня поучаствовал, божеским этот вид станет не раньше, чем через недельки эдак полторы — и то с натяжкой.       Закончив, наконец, с медицинской частью, Макарова даёт указку Марату сидеть и дальше в процедурной. Лишь обработав ссадины и синяки второму «горе-пострадавшему», за стол садится, принимаясь бумажки заполнять.       Тишина в процедурной давит. Катя слышит, как стул, на котором Марат сидит, чуть скрипит, и голову поднимает, жёстко обрубая его телодвижения:       — Сиди.       — Кать… — Марат не знает, что сказать. Ему, в самом деле, не по себе от мысли, что угораздило попасть именно к ней в этой больнице. — Я домой пойду… мать ждёт…       — Хочешь, чтобы её тоже по «скорой» привезли, как и вас всех, когда она тебя таким разукрашенным увидит? — эти слова ещё больше стыда вгоняют в подростка. Маратик глаза отводит. — Давно пришился?       — Кать.       — Давно, я спрашиваю?       — Неделю назад.       Катя зубы сжимает. Неделю, значит — и уже в больницу загремел. Что ж, достойный рекорд.       Надо будет Вовке написать и спросить у него, сколько он в своё время продержался, а заодно просвятить, что брат его младший, родной и ненаглядный, по его стопам пойти решил.       Династию, блять, создать в рядах «Универсама».       — И зачем?       — Не хочу чушпаном быть, — Маратик вздыхает. — Кать, правда, отпусти ты меня домой, я уже в норме. Матери скажу, что упал просто, на гвоздь налетел.       — Ты погляди-ка, какой сообразительный, — язвительно подмечает Макарова. — Мне даже интересно: ты свою легенду сочинил ещё до того, как по голове получил, или уже после?       Марат губы поджимает, не отвечая.       Катя взгляд опускает на свою писанину, продолжая заполнять карточку, сжимая губы в тонкую линию. Скольких человек она видела в этом помещении, но никогда не могла себе представить, что однажды будет обрабатывать раны этому мальчишке. Он же ещё совсем зелёный — жизни этой не видел, а всё туда же, «в пацаны» рвётся. Как будто не понимает, что путь, на который становится каждый группировщик, сводит всех либо за решётку, либо в могилу.       Когда карточка уже заполнена, Катя взгляд на Марата поднимает. Суворов всё так же сидит, молчит, не дёргаясь — понимает, что, если сейчас свалит из принципа, то уже вечером можно ожидать дополнительных люлей от отца.       И Катя тоже это понимает.       — В общем так: я ничего не скажу ни тёте Диле, ни дяде Кириллу, — едва на лице подростка проскакивает облегчение, как Макарова одной фразой осаживает его, сдувая с лица слабую улыбку благодарности: — Но это только сегодня. Если ещё раз что-то подобное повторится, то пеняй на себя.       Маратик резво с места поднимается, полагая, что уже можно идти домой, но в моменте ему дурно становится. Катя подскакивает с места, оказываясь рядом, усаживает его обратно, ватку и нашатырь под нос пихая.       — Голова кружится ещё?       — Нормально… просто повело…       — Какой же ты дурак, Маратка, — для пущего спокойствия Катя лёд достает из холодильника и, обвязав полотенцем, к затылку прикладывает.       И в эту самую секунду, в процедурку Люся заходит.       — Кать, Суворов у тебя? Там про него в коридоре спрашивают.       «Час от часу не легче.»       — Сиди тут, ты меня понял? Сбежишь — тогда точно сдам тебя со всеми потрохами, — Маратик не дурак, поэтому понимает и кивает. Бежать, собственно, сил сейчас как таковых и нет.       Катя, вздохнув, направляется к регистратуре, откуда Люська и прибежала — меньше чем через десяток секунд фигуру мужскую улавливает, в чёрном плаще и шапке знакомой.       А вот и главный виновник «торжества».       Он её взглядом прожигает так, что у Кати под кожей зудеть всё начинает. Сама Макарова в сторону Вечного только один короткий взгляд бросает, сжимая челюсть. Чувствует, как внутри поднимается нечто необъяснимое и неоднозначное: хочется подойти ближе, ударить и одновременно обнять.       — Чё там, нормально? — от его вопроса, разрезавшего тишину, она пальцы левой руки в кулак сжимает.       Глядя не на него, а на однотонную стену напротив, выкрашенную обыкновенной бежевой краской, чеканит в ответ:       — Два шва и сотрясение — это, по-твоему, нормально?       Кащей молчит несколько секунд, раздумывая о чём-то, а затем, пожав плечами, выносит вердикт:       — Ничё, заживёт на сопляке до свадьбы, — и в эту самую секунду, слыша подобное высказывание, Катя приходит к шоку, смешанному с яростью.       Эти две эмоции, кажется, начинают переполнять её изнутри, а по всему телу проходит неприятная и короткая волна дрожи.       — Заживёт, говоришь? Хочешь сказать, что он до этой свадьбы доживёт с вашими понятиями?! — её буквально распирает изнутри от негодования, когда, вместо хотя бы какой-то вины или чего-то схожего, в глазах напротив Катя улавливает только холод. Это не Костя, это Кащей, Костя так смотреть никогда не умел, как сейчас на неё смотрит. — Ты и твоя улица просто убиваете молодых ребят, и таким, как ты, плевать на каждого из них — даже без разницы, кем помыкать и кого попользовать!       — За языком следи, — челюсть его сжимается, глаза сужаются, приобретая лёгкий прищур. Здесь и сейчас он предупреждает, что с ним такие разговоры не пройдут, но Кате — надо же — плевать.       — А не то что — ударишь? — эти слова только усугубляют всё. Кащей смотрит на Катю, сжимая челюсть, и в коротком моменте ему очень хочется поставить её на место, но ударить? Нет, ударить её он не мог. И Катя, похоже, это понимала, раз продолжила: — Так вот послушай меня сейчас внимательно: я в твои дела не лезла, не лезу и лезть не собираюсь, но не смей — слышишь? — не смей трогать Марата. Если я узнаю, что ты опять его потащил куда-то, то в сторонке сидеть не стану, и молчать — тоже.       — Я его не заставлял приходить, он сам захотел.       — Он ребёнок, — сквозь зубы произносит Макарова, не разрывая зрительного контакта. — И я тебе всё сказала, не смей его впутывать в свою улицу.       Несколько секунд длятся их переглядки друг с другом, в течении которых ни один взгляд не отводит в сторону. Только когда больничные двери распахиваются и в отделение вбегает какая-то женщина, Макарова отвлекается, слыша почти что нечеловеческий крик боли:       — Где мой сын?! Он жив?! Мне сказали, что он здесь, где он?!       На пару с Люсей Катя пытается успокоить женщину, но та буквально бьётся в истерике — приходится уколоть двойную дозу успокоительного. Макарова смотрит на женщину, чьи глаза закрываются под воздействием препарата, и чувствует, как её бросает в дрожь, стоит воображению нарисовать на месте несчастной тётю Дилю.       Подняв взгляд на Кащея, всё ещё стоявшего в коридоре и наблюдавшего за происходящим, одними губами коротко произносит: «я тебя предупредила».