Глава третья, в которой нарушаются запреты свои и чужие. Часть I

      Наташа, устало вздохнув, стянула резиновые перчатки, испачканные кровью, и выбросила их в урну, опустившись на стул в сестринской. Почувствовав твёрдую опору под пятой точкой, Рудакова позволила себе прикрыть глаза, расслабившись на несколько секунд — операция, длившаяся почти четыре часа, вымотала её напрочь. Пацанёнку, попавшему на операционный стол после драки, не свезло: многочисленные переломы и осколочное ранение в голову оказалось несовместимым с жизнью — все усилия коту под хвост. Когда одна из медсестёр, присутствовавшая на операции, огласила время смерти, Рудаковой показалось, будто внутри что-то надломилось: в памяти застыло лицо мальчишки, которому на вид едва ли можно было дать шестнадцать лет.       Молоденький совсем — ему бы жить да жить, а он в могилу себя свёл.       В такие моменты, осознавая всю непоправимость, Рудакова невольно возвращалась мыслями к собственному брату и к Зиме — ей было страшно признаться самой себе, что, в один прекрасный день, подобная участь постигнет и их. Вадим, приходившийся ей пусть и двоюродным, но всё же братом, был дорог и близок для Рудаковой в семейном плане, а Зима… а что, собственно, Зима? Наташа думать об этом не хотела — просто чувствовала, что, как только в мыслях возникал этот паренёк, внутри что-то исходило дрожью.       Рудакова сама не знала, в какой момент так всё вышло, но Вахит, который был рядом, постепенно стал кем-то большим, чем просто знакомым. Однако, их отношения оставались на уровне простого общения, включавшего в себя изредка прогулки от больницы и до её общаги, танцы на дискотеках — на большее, как ей казалось, Вахит не претендовал. А на что претендовала сама Наташа? В этом девушка всё никак не могла разобраться, поэтому время от времени, когда внутренности скручивало от неизвестности, Рудакова лишь кусала губы, провожая силуэт Зимы в окне общежития, оставляя собственные вопросы неозвученными. Возможно, ждала того момента, когда сам Вахит задумается и спросит у неё, или сделает хоть какой-нибудь следующий шаг.       — Как всё прошло? — вопрос Кати вырывает из размышлений и Наташа, приоткрыв глаза, снова устало вздыхает.       — Не спасли, — и этих двух слов достаточно, чтобы Макарова на мгновение замерла. Наташа знает, что в этот момент подруга думает о том же, о чём несколькими секундами ранее думала и сама Рудакова.       Мир до боли несправедлив, но они ничего не могут с этим поделать. В их силах только попытаться спасти человеческую жизнь, но впихнуть в чужую голову собственные мозги, заставив думать наперёд о последствиях… это уж увольте — не в их компетенции.       Мысленно в этот момент брюнетка снова возвращается к образу Марата с пробитой головой — и внутренний голос не может оспорить тот факт, что Суворов-младший мог оказаться на месте бедолаги, отправившегося на тот свет. Катя мурашками покрываается от представления горя, которое обрушилось бы на дядю Кирилла и тётю Дилю — разве ж они, любящие родители, делающие всё ради своего сына, заслужили такое?       А в чём провинилась та безутешная и обезумевшая от горя женщина, которая ворвалась в их отделение ещё при свете дня, разыскивая своего ребёнка и до последнего надеясь увидеть того живым?       — А у тебя как тут?       — Всё как всегда, — даже не глядя в сторону подруги, отвечает. Глаза сверлят страницу журнала, в которой чёрными чернилами на белом листе значится знакомое имя.       Наташа улавливает напряжение — чувствует, как оно повисает в воздухе, разрастаясь с каждой секундой всё больше и больше. За то время, что они с Катей были знакомы и водили женскую дружбу, уже успели узнать друг друга достаточно, чтобы подмечать то, что видели далеко не все.       — Виделась с ним? — этот вопрос, внезапно слетевший с губ, Катю из ступора выводит, заставляя глаза на мгновение перевести на такое же уставшее, как у неё самой, девичье лицо.       Ответ заранее ясен. Рудакова видела, как машина Кащеева заезжала во двор больницы — и понимала, что, скорее всего, авторитет Универсама с Макаровой в стенах пересекался.       Катя только слабо кивает.       — Давай не будем о нём, — просит.       Наташа вздыхает, но вопросов более не задаёт. Понимает, что, раз уж Катя попросила, то стоит уйти от этой темы, но самой ей горестно, что на подруге лица нет. Третий месяц уж мается, а всё из-за чего? Из-за того, что один влюблённый идиот решил в «завоевателя» поиграть.       Порой девушке кажется, что нужно взять и послать всю эту любовь к чертям собачьим, потому что от чувств этих, пожалуй, одни проблемы появляются.       Спустя минут пятнадцать, сменив белый больничный халат на зимнее пальто, блондинка выходит на крыльцо больницы, держа на локте сумку. И взгляд её глаз, заволочённых пеленой усталости, сразу же натыкается на знакомую фигуру возле подножия лестницы.       Вахит не выглядит радостным — на лице его тоже отметины виднеются. В драке зацепило, синяк на скуле разлился покрасневшим пятном.       Дорога до общежития впервые кажется Наташе такой бесконечной, а ещё наполненной горьким молчанием. Оно давит на уши, опускается на плечи вместе со снегом, хлопьями падающим с неба — мороз кусает за щёки, и Рудаковой хочется спрятаться в тепле поскорее, да только ноги не слушаются. Плетётся медленнее обычного, а Зима рядом шагает — не торопится вопросами озвучивать. Понимает, видимо, что она и без того измотанная вся.       Только когда уже до общаги остаётся пара дворов, Вахит, предчувствуя скорое расставание, спрашивает:       — У тебя на субботу какие-то планы есть?       — Не знаю пока. А что?       — В ДК дискач будет, новогодний. Думал… может, захочешь сходить.       — А потом что?       — В смысле? — Наташа видит, как на лбу у него морщинка появляется, когда брови чуть сдвигаются, а лице проскакивает чистое непонимание.       — В прямом, — отвечает. Без улыбки, просто как факт, добавляя спустя несколько секунд: — Скажи… ты зачем приходишь? К больнице, к общаге, к институту. То провожаешь, то встречаешь меня. На дискотеку зовёшь. Зачем тебе это?       Зима на пару секунд зависает в ступоре. Не ожидал, что Наташа так тему эту поднимет легко и в то же время резко — в голове шестерёнки крутятся, соображая, чтобы такого ответить, а секунды тикают.       Наташа смотрит на него в ответ, и всё это ожидание только усиливает тяжесть на плечах.       — Я тебя обидел чем-то?       — Я этого не говорила. Я просто спросила: зачем?       — Ну… нравится общаться с тобой.       — Значит, тебя только общение интересует?       Зима поймал себя на мысли, что разговор сместился в какое-то не то русло — походу, он начнёт краснеть через пару секунд, если уже не начал.       Турбо бы сейчас оборжался где-нибудь в сторонке со своей харизмой и способностью не теряться в разговорах с противоположным полом.       Турбо умеет красиво говорить, так, что девчонки, уши развесив и рот раскрыв, в эти сладкие речи с головой ныряют.       Зима хитрить не умел по этой части. Он всегда девчонок воспринимал иначе, и никто никогда не цеплял его, но с Наташей получилась какая-то осечка.       Сбой правил и привычек.       Рудакова смотрит на него, не торопя особо с ответом — напротив стоит, сумку с локтя сняв и сжимая теперь ремешок в руке, чтобы как-то скрыть своё же волнение. В глазах девичьих с усталостью интерес переплетается.       — Наташ, понимаешь…       — Пока что, если честно, не очень.       В этом-то и была проблема. Наташа, гадая о причинах их с Зимой странного общения, могла догадываться о том, что на самом деле стояло за всеми разговорами и прогулками, но ей хотелось услышать это от него. И сейчас, после сегодняшней смены, это желание правды вдруг прорвалось наружу, будто Рудакова, чётко усвоив насколько быстротечна жизнь, сделала шаг навстречу к ясной конкретике.       Зима эту конкретику не готовил и даже ещё не собрал до конца в один пазл, нося по частям с собой.       «Скажи ей правду» — твердит внутренний голос пацана.       И в противовес этому в голове всплывает голос Кащея. Про Жёлтого и яйца, которые Зиме отрежут, если он посмеет обидеть девчонку, приходящуюся сестрой авторитету «Дома быта».       — Привет, сестрёнка, — голос, внезапно раздавшийся в стороне, заставляет Наташу голову повернуть. Зима чувствует, как конечности к земле прирастают под пристальным взглядом Желтухина. — Чего это ты тут стоишь, провожатый твой?       — Общаемся, — Наташа виду не подаёт, взгляд на Зиму бросая, пытаясь понять по его поведению ответ, но на лице у Вахита ноль эмоций. — Ты сам здесь что делаешь?       — Да я к тебе, собственно. Повидаться пришёл, узнать, что ты и как. Я так понимаю, провожатый может быть уже свободен, — это даже звучит не как вопрос, а как чистой воды констатация. — Я ж вам не помешал?       Наташа на Вадима смотрит, не до конца понимая, что тот творит и зачем, но, прежде чем она успевает сама хоть что-то предпринять, Зима лёгким кивком головы отвечает и, бросив короткое «пока», ретируется с места, развернувшись на сто восемьдесят градусов.       И Рудаковой в этот момент от чего-то становится до боли обидно внутри, но она этого не показывает, посылая в спину уходящему пареньку один-единственный взгляд.

***

      Территория рынка наполнена суетой: продавцы, стоя около своих прилавков, заманивают покупателей выкриками про товар; люди, держа в руках сумки, переходят от одного торгаша к другому, растрачивая денежные средства. Макарова сегодня была одной из тех, кто тоже ходил по рынку, в надежде найти приличные продукты за более-менее сносные цены к Новому году.       До Нового года оставалось всего-ничего, каких-то три дня, поэтому уже сейчас многие жители Казани тратили время на то, чтоб простоять в очередях за дефицитом их времени — красной рыбой или икрой, выручка которой приравнивалась среди ассортимента к одной из самых прибыльных на рынке.       А ещё общим звеном любого новогоднего стола являлись мандарины, цитрусовый запах которых разносился в радиусе десяти метров от прилавка. Катя обожала их, поэтому, честно отстояв в очереди, приобрела килограмм витаминов, отдав полтора рубля мужчине с кавказской внешностью.        Незнакомая девчушка лет семи тоже смотрела на эти мандарины грустными глазами.       — Мам, давай купим немного…       Худенькая, как тростиночка, девчушка была внешне почти что не похожа на свою тучную мать, обернувшуюся на голос дитя.       — По чём кило?       — Полтора.       — Сколько? Это грабёж средь бела дня!       — Женщина, ну что сразу «грабёж»? Сочные, сладкие, от сердца отрываю, — торгаш включил по максимуму обаяние, улыбнувшись. — Попробуй, красавица, и скажи маме, что дядя не врёт. У Армена лучшие мандарины, об этом все знают!       Девчушка попробовала и посмотрела на мать жалостливым взглядом.       — И правда вкусные…       — За рубль возьму, полтора не дам.       — Э, нет, — торгаш покачал головой. — За рубль я в убыток себе работаю, знаете, сколько аренда палатки в месяц стоит? И у меня продукт качественный — по рынку пройдёте, нигде таких мандарин не найдёте.       — Да за полтора рубля ты мне их до дома должен донести вместе с сумками, — женщина махнула рукой. — Таша, пойдём!       Катя смотрит на разочарование, проносящееся на детском личике, а перед глазами видит не чужую девчонку, а будто себя саму, всё детство не знавшую щедрости или любви матери.       Рука тянется в пакет, вынимая оттуда сходу три мандарины.       — Держи, — и девчушке протягивает.       Дитё смотрит на неё удивлённо — не ожидала она, что чужая доброта так внезапно даст о себе знать. А, может, не верила?       Катя смотрит на незнакомую девочку и думает: пускай верит теперь. Новый год ведь — пора чудес. А иногда человеку так важно увидеть это чудо, если не от близких людей, то хотя бы от кого-то. У Кати чудес не было, пускай будет хоть у неё.       — Спасибо, мы не заплатим, не надо, — женщина рубит быстро и резко. — Таша, верни.       — А я и не требую от вас денег, — Катя взгляд поднимает, глядя без какого-либо стеснения в ответ. — Может, в следующий раз у вас хватит их, чтобы немного побаловать своего ребёнка. Не грусти, Таша, мандарины и вправду вкусные, — Катя улыбается девчушке на прощание, подмигивая, и разворачивается, даже не оборачиваясь, когда женщина возмущённо вслед ей бросает:       — Ну ты меня ещё поучи, на что деньги тратить!       «Здесь, как говорят, медицина бессильна» — проносится в голове, пока Макарова, только чуть улыбаясь уголком губ, идёт дальше.       Однако, далеко уйти Макаровой не удаётся — буквально спустя несколько секунд взгляд подмечает ажиотаж вокруг одной из палаток, находящихся почти в самом крайнем ряду рынка. Место не такое уж и козырное, если подумать, но народ скапливался, подходя ближе.       И где-то в груди неприятно кольнуло, когда прозвучал бойкий голос, зазывающий каждого прохожего.       — А что за призы-то?       — Лучший приз — деньги! Но если кто отгадает три раза подряд, то у нас есть особый подарок.       — А не обманываешь?       — Тёть, ну ты если не веришь, то и не играй, мы ж никого не заставляем, ей-Богу…       Катя сквозь толпу протискивается, облепившую небольшую палатку и стол, на котором те самые денежные «призы» разыгрываются — хотя, если уж говорить начистоту, то победителем в этой игре был только один человек, мастерски крутящий стаканчики, незаметно для каждого оппонента изымая маленький мячик в карман плаща.       Ловкость рук — и чистой воды мошенничество.       Катя наблюдает за тем, как один из подручных Кащея подходит к столику и заряжает ставку — пять рублей. Кащей улыбается во все тридцать два, принимает и ставит свой пятёрик, после чего крутит стаканчики. Спустя несколько секунд «простой прохожий» выигрывает и люди одобрительно гудят, поздравляя счастливчика, набирающего собственный выигрыш.       — Сынок, а можно я сыграю? — до Кати долетает голос незнакомого дедушки, стоявшего через одного от неё справа.       — Михалыч, да уймись, откуда у тебя деньги-то? Сам говорил, что пенсии кот наплакал…       — А я вот, из похоронных возьму. Ещё проживу, — старичок начинает в карманах копаться, ища купюры, а Катя уже видит, как в глазах Кащея загорается алчная жажда наживы.       Он этого дедулю без гроша оставит и не подавится даже.       — Я тоже хочу сыграть, — эти слова срываются с языка быстрее, чем Макарова успевает обдумать весь идиотизм происходящего.       И в тот момент, когда болотный взгляд к ней переходит, что-то в лице Кащеевом напрягается. Катя готова душу на кон поставить, что челюсть авторитета сжимается, а во взгляде — всего на секунду — мелькает отчётливое предостережение.       «Не суйся, мелкая.»       Но девичьи пальцы уже хватают первую попавшуюся купюру из кармана — Катя десятку опускает на поверхность стола, глядя ему прямо в глаза.       Толпа чуть притихает, когда на стол ложится червонец.       Это уже не «по рублю» и даже не «по пять».       Это уже интересно.       Кащей смотрит на купюру секунду дольше, чем нужно, затем взгляд к Макаровой поднимает. И в болотных глазах уже ни малейшего намёка на усмешку нет.       «Соображаешь, чё творишь вообще?»       Пальцы зависают над столом — он не торопится брать деньги, будто давая Кате возможность отмотать назад и съебаться по-быстрому без оглядки.       Пауза затягивается, повисая в воздухе напряжением.       — Убери, — тихо говорит он.       Не для всех.       Только так, чтоб Макарова услышала.       Со стороны это выглядит как будто он просто тянет время перед ходом, но голос другой теперь. Ни угрозы, ни шутки.       Настоятельная просьба, блять.       — Проваливай отсюда. Живо.       Коротко.       Один из пацанов сбоку уже напрягается:       — Кащей, да давай крути, чё завис…       Кащей даже не смотрит на него.       Взгляд всё ещё фиксируется лишь на Макаровой.       — Ну понятно, — Катя усмехается уголком губ. — Испугался, что червонец проиграешь?       Колючий, будто лезвие, взгляд болотных глаз направляется на неё. Челюсть Кащеева сжимается до предела, хотя он этого не особо показывает — просто Катя слишком хорошо его знает, чтоб не заметить, как на дне взгляда разгорается ярость.       Кажется, это она уже зря сказала.       — Ладно, — его голос обманчиво-спокойный. Пальцы тянутся к стаканчикам, начиная крутить.       Катя наблюдает за тем, как ловкие движения повторяются одно за другим, вращая стаканчики, а сама думает не про шарик, которого там явно в помине нет, а про то, что Кащей всё-таки — козлина. У него в крови — дурить и обманывать.       В голове так некстати всплывают обрывки голосов однокурсниц, одна из которых когда-то бросила ей в лицо:

— Твой, чтоб ты знала, с девчонками развлекался, я сама всё видела. Хотя, конечно, можешь не верить: он же наверняка тебе рассказывает о своих похождениях на сходки, да?

      Кащей крутит, глядя на неё и желая в эту самую секунду бросить грёбаные стаканчики и закончить этот цирк, который она развела, к чертям собачьим. И, по всей видимости, кто-то его молитвы услышал, а, может, и нет, потому что по рынку проносится:       — Шухер, менты! — и этот резкий выкрик откуда-то со стороны, надо сказать, срабатывает на «ура»: вся шайка-лейка стремительно рассыпается в разные стороны, как и прохожие, заранее решившие, что дожидаться сотрудников правоохранительных органов, чтобы потом весь вечер проторчать в участке — дело неблагодарное.       Катя же даже очухаться толком не успевает, как её за руку хватают — пальцы Кащеевы на запястье с силой сжимаются, утаскивая её в сторону гаражей. Макарова бежит, ощущая, как сердце гулко бьётся в груди, и пару раз едва не приземляется на пятую точку, грозясь потерять равновесие из-за гололёда; Кащей же, с завидным упрямством не уменьшая хватку, в какой-то момент толкает её в один из проёмов между гаражами. Чернота затягивает Катю в свои объятья, а мгновением позже Макарова ощущает, как туша авторитета наваливается на неё и они вместе едва не сваливаются в сугроб — ладонь неприятно саднит, когда она, пытаясь удержать равновесие, упирается за стенку гаража.       У Кати на языке вертятся смачные трёхэтажные ругательства, которыми душа просит осыпать Кащееву голову, но секунда промедления сказывается не в её пользу — тяжёлая шершавая ладонь прижимается ко рту, давая понять, что сейчас любой писк крайне нежелателен.       — Тихо, — едва слышно проговаривает шёпотом на самое ухо. Тон пропитан гневным приказом; у Кащея внутри бурлит всё от негодования, но Кате начхать с высокой колокольни на его распоряжения. Видимо, именно поэтому Макарова, напрочь отбросив инстинкт собственного самосохранения, крепко сжимает зубы, прикусывая кожу чужой руки и тем самым заставляя мужчину зашипеть. — Твою ж мать!.. Ты специально меня из себя выводишь или у тебя просто по жизни талант такой?! — Кащей зол, Кащей разгневан; Кате бы бояться его такого, потому что в болотных глазах полыхает нешуточная ярость, а руки сжимаются на её талии, сдавливая отнюдь неприятно.       — Грабли свои убрал!       — Тише, — сквозь зубы шипит, подобно змею. — Не ори, дура, — и эти слова, которые он выплюнул в воздух, только усугубляют внутреннее негодование.       — Это я дура?!       — Да, блять, ты — дура! — его ядовитый шёпот достигает уха, а горячее дыхание опаляет кожу. Катя намеренно дёргается, пытаясь оттолкнуть Кащея от себя, но тот, не иначе, как специально, только сильнее напирает в ответ. — Я раньше думал, что ты только по малолетке в чужие дела нос совала, а нет, нахуй, тебе и щас больше всех надо было впрягаться в мои дела! Какого хрена ты попёрлась — сильно богатой стала, уже все долги отчима отдала и решила свои заиметь?!       У Кати от возмущения дыхание перехватывает. Это он её уму-разуму учит?! Серьёзно?!       — А надо было стоять и ждать, пока ты того старика без трусов оставишь — так, что ли?! Не надейся!       Он резко выдыхает через нос — коротко, зло, но сдержанно. Секунда — и Кащей чуть сильнее прижал Катю к стене гаража, не больно, но так, чтобы та перестала дёргаться и шуметь.       Метрах в двадцати от них уже слышны голоса — ближе, чётче.       — Всё, — шёпотом, но жёстко.       Он не спорит со словами про старика, не оправдывается — сейчас не до морали. Вечный смотрит прямо, тяжело, почти вплотную:       — Ты понимаешь, что ты сейчас сделала?       Пауза. И сам же, не дожидаясь ответа:       — Ты влезла в момент, где тебя не должно было быть вообще.       Он резко проводит взглядом по углу, прислушивается — шаги проходят где-то рядом, снаружи.       Потом снова возвращает взор к Макаровой:       — Мне плевать, что ты там решила про меня. Сейчас нас ищут, — и тише, уже сквозь зубы: — Если ты ещё раз дёрнешься или закричишь — нас двоих отсюда заберут.       Он наклоняется ближе, почти в ухо:       — Потом будешь рассказывать, кто тут кого «раздевает», поняла?       У Кати дыхание перехватывает, когда она чувствует, как горячий воздух обжигает рядом с ухом. В нос снова бьёт запах его одеколона. Проклятье.       Макарова зубы сжимает и взгляд отводит, желая смотреть куда угодно, но только не на него. А сам Кащей, наоборот, с неё не сводит взора, чувствуя, как внутри, помимо ярости на поступок Макаровой, что-то ещё душу его торкает, изводя.       Вина?       Кащей не испытывал это чувство. Не знал, что значит — быть виноватым перед кем-то или уж тем более просить прощения. Но память от чего-то на короткие несколько секунд возвратила его в то утро, когда он сам её прогнал.       Жалел ли он об этом? Нет да. Но Кащей скорее себе язык отрежет, нежели признается в том ей. Тем более — после того, как Катя Макарова в очередной раз сунула свой нос в его дела и в его жизнь.       Шум голосов и стихает, понемногу превращаясь в отдалённые звуки — Макарова первая спешит отстраниться, будто боясь, что, если ещё пару минут пробудет рядом с ним, то уже точно случится что-то необратимое.       И даже голову ломать над тем, почему всё так случилось, не хочется.       — Стой, — короткий, властный тон настигает её быстрее, чем она успевает окончательно исчезнуть с его глаз. — Забери, — Кащей купюру протягивает. Как только девичьи пальцы касаются той, универсамовский на шаг назад отступает. — Ещё раз подобное что-то выкинешь — и деньги тебе никто не вернёт, поняла?       Катя несколько секунд на месте стоит, пытаясь вникнуть в произошедшее.       А Кащей, развернувшись и убедившись, что поблизости больше никого из нежеланных преследователей нет — к выходу направляется, даже не глядя на саму Катю.       И это её задевает.       Словно Макарова только что стала для него пустым местом.

***

      В новогодний вечер у Зои было полно хлопот — в духовке запекалось мясо, которое Антон принёс с рынка; на столе всё ещё лежали в кастрюле отваренные овощи на оливье, которые Павлова в данный момент пыталась быстро нарезать. Нужно было ещё выкроить время на то, чтобы переодеться, а то негоже как-то встречать Новый год в домашнем халате и испачканном фартуке. Старший брат в процессе приготовления блюд не участвовал, прихорашиваясь возле зеркала — и Зоя, уже, кажется, в сотый раз заметив его взволнованность, не удержалась от колкой шутки:       — Да хорош уже наряжаться, а то ёлку затмишь ещё.       — Очень смешно, — Антон, тем не менее, не усмехнулся, только снова вздохнув и покосившись на свою рубашку. Вроде, сойдёт. Или нужен всё-таки галстук? Последнее он озвучил вслух, тут же напоровшись на язвительный ответ:       — Про красную дорожку не забудь, к нам же явно королева пожалует, — Зоя иначе не могла объяснить то, что её брат, ранее не отличавшийся подобной дотошностью к своей внешности, сейчас никак не мог успокоиться и просто быть самим собой.       В общем-то, оно и неудивительно, если учесть, что сегодня Антон пригласил к ним в гости свою девушку, которой — о, Боги, Зоя всё ещё не могла поверить в реальность происходящего — собирался сделать предложение. У Павловой не было ни капли сомнения в том, что избранница брата ответит согласием, и уж явно в этот момент для неё не будет столь важным наличие галстука на шее мужчины. Но разве это можно было втолковать в голову взволнованному человеку, решившемуся на столь ответственный и серьёзный шаг, который перевернёт всю его жизнь?       Уже почти закончив с нарезкой овощей, Зоя вдруг услышала звонок в дверь — Антон тут же подскочил в прихожую, чтобы открыть. На несколько секунд девушка отвлеклась, вернув всё своё внимание овощам, пытаясь ускориться до максимума, но, стоило брату возникнуть в дверном проёме кухни, перевела на него взгляд.       — Ты чего, призрака увидел? — надо сказать, что выражение лица у Антона было подходящим; он явно не ожидал, что к ним заглянет такая гостья.       — Да нет, — чуток ещё растерянный, Павлов отступил в сторону, и теперь уже наступила очередь Зои застыть изваянием, не веря своим глазам.       Сжимая в руках пакеты, в которых были подарки, купленная бутылка «Советского» и ещё что к столу по мелочи, следом за Антоном, сделав шаг вперёд, в дверном проёме показалась Дана. Павлова солгала бы, если бы сказала, что с момента их последней встречи Хасанова не изменилась: теперь Данин наряд за версту выдавал её статус, но даже за толстым слоем косметики на лице и побрякушками, которыми была увешена Хасанова, Зоя разглядела свою лучшую подругу, по которой, вне всяких сомнений, скучала.       — Можно к вашему застолью присоединиться?       А в следующую секунду уже Дана оказывается зажата в объятьях девичьих — у Зои слёзы на глазах выступают, но Павлова пытается держаться.       — Тихо, задушишь, — и смех у Хасановой будто другой; не тот, к которому Павлова привыкла.       Но всё же родной.       — Данка… — Зоя готова расплакаться и признать, что новогодние чудеса существуют, глядя на свою подругу. — Глазам не верю, Господи! Ты как… ты давно приехала? Что ж ты не предупредила-то?       Дана улыбается грустно, не спеша отвечать. В последнее время их общение было не самым близким — и в этом заслуга целиком и полностью Хасановой.       — Сюрприз хотела сделать, — она не спешит отвечать на всё остальное, будучи уверенной, что времени у них ещё хватит впереди, дабы вдоволь обо всём наговориться. — Получилось же?       Зоя улыбается сквозь слёзы, обнимая подругу.       — Почаще б такие сюрпризы…