Часть 6

П-ов Ребекка — Ненавижу выходную одежду! Она колется! — возмущался Себастьян. — Ничего не поделаешь, мы же обещали, — Тора прошла мимо и начала надевать шляпку. — Тора права. Я думаю, нам нужно поступить так, как нам велят, — начал Саймон. Он сделал паузу и повернулся: — Нам сказали надеть выходную одежду? Отлично, я собираюсь натянуть свою… на свинью! Я была в шоке от того, что он вытворяет, но мне неожиданно понравилось. — Саймон, не смей! — крикнула Тора. — Вы — на свинью? Я — на ослика! — поддержал идею Эрик. — Пожалуйста! Я прошу! — девочка всё ещё пыталась их остановить, но тут вмешалась и я: — Извини, Тора, — я пожала плечами. — Они — на них, а я — на курицу! — громко засмеялась и убежала за мальчишками. Когда я натянула свою одежду и помогла мальчикам, мы расхохотались, глядя друг на друга в этих нелепых нарядах. *** Ко мне и Торе прибежала Крисси и рассказала, что услышала в гостиной. — А что папа? Наверняка он сказал ей, что этого не будет, — с волнением спросила Тора. — Он ничего не сказал… — тихо ответила младшая. — Даже если она кого‑то и заберёт, то, скорее всего, это буду я, так что бояться тебе нечего, Крисси, — я спокойно улыбнулась, стараясь её успокоить. — Пойдём, — Тора сняла шляпку и взяла Крисси за руку. — Надо найти остальных. — Она посмотрела на меня, я кивнула, и мы пошли по лестнице вниз, а затем — на улицу. — Крисси, скорей! — поторопила девочку Тора, пока та завязывала на ослике шляпку тёти Аделаиды. — Ну давай, Крисси! — сказала Тора, и тут же верёвка разорвалась. — Эй! Останови её! Крисси, стой, она увидит тебя! — кричал Саймон. Мы с Саймоном и Эриком побежали за ней. — Па‑а‑па‑а! — кричала девочка и бежала вперёд. Мы выбежали на передний двор. Эрик затормозил и забежал за угол, а я бросилась дальше за Крисси. Доля секунды. Я хватаю её и отталкиваю назад — там сестру уже ловит Эрик, — а сама влетаю в тётю. — Ага, — задумчиво сказала она и вцепилась мне в плечо. — О‑да, ты прекрасно подойдёшь. Немного застенчивая, но скоро мы это выбьем из тебя. Тут вышел папа. — Никак не могу найти шляпку, — он посмотрел на испуганную меня. — Что вы делаете? — Затем перевёл взгляд на тётю Аделаиду. — Это избранная, я заберу её! — заявила та. Отец с шоком смотрел на меня. — Избранная? Бекки? Тётя Аделаида! — начал отец, но она его пресекла: — Замолчи, Седрик! И делай, что тебе велят! — Она взяла меня ещё крепче. — Где моя шляпка? В этот момент из‑за угла выбежал ослик с её головным убором. Я увидела, как все испуганно смотрели на меня. — Моя шляпка! Как вы посмели?! — закричала тётя. Ослик начал танцевать, и под шумок мне удалось убежать. — Ребекка! — тихо звали из‑за угла. Только я зашла за него, как все на меня накинулись. — Мы так испугались за тебя! — говорила Тора. Мы смеялись над осликом, вспоминая, как он понравился Аделаиде. — Кто‑то из вас должен поехать с тётушкой. Это же не может быть ослик, так ведь? — сказала няня Макфи и ушла. *** — Раз я самая старшая, я поеду, — сказала Тора. — Нет, я всегда знала, что моя судьба будет трагичной, — заявила Лили. — Я поеду, — начала Агата и издала какие‑то звуки. — Не глупи, Агги, для нашей противной тёти ты ещё маленькая, — сказала Тора. — Давайте лучше я поеду, — предложила Крисси. Тут Саймон, который всё это время задумчиво сидел, вдруг сказал: — Тётя выбрала Ребекку, пусть она и едет, — чётко и прямо. — Нам‑то всё равно, она не родная. У меня начали накатывать слёзы от его слов… — Нет, Саймон! Она наша сестра! — запротестовала Тора. — Самая старшая сестра, — тихо, но чётко пробормотала я, сделала паузу, вдохнула и выдохнула. В глазах слегка потемнело от страха. — Так что, Саймон прав, впервые в жизни. Она выбрала меня, а значит, мне и ехать. — Я посмотрела в глаза парню. Отредактированный текст с расширенными мыслями Саймона П-ов Саймон Я предложил отдать в жертву Ребекку, но как только она согласилась, никакого удовольствия я не получил — совсем никакого. Она сказала что я прав. Это означало, что она приняла поражение. Проиграла. Сейчас она посмотрела мне в глаза, и мы встретились взглядами: её — полный печали, мой — полный, кажется, сочувствия. Странное чувство заполнило меня изнутри. Я уже чувствовал такое раньше — это чувство симпатии, которое пытался подавить с самого детства. Мне внушали, что она моя сестра, хоть и неродная, но так всё равно нельзя. И я подавлял эти чувства под видом оскорблений, но сейчас это чувство опять вернулось — и стало ещё сильнее. — «Нет, нет, нет… Что я наделал?» — эта мысль ударила меня, как молния. До меня в полной мере дошло, что произошло и что я сделал собственноручно. От этих мыслей внутри стало очень больно — будто кто‑то сжал сердце ледяной рукой. Я смотрел на Ребекку — на её бледное лицо, на то, как дрожат её губы, как она старается держаться, хотя глаза уже полны слёз. И вдруг осознал: это я подтолкнул её к отъезду. Я произнёс те слова, которые решили её судьбу. Я снова ранил её — и на этот раз, кажется, по‑настоящему. — «Почему я всегда так с ней? Почему вместо того, чтобы поддержать, я насмехаюсь? Почему вместо заботы — оскорбления? Ведь она же… она же всегда была рядом. Даже когда я вёл себя как последний идиот, она не отвернулась. А я… я только и делал, что отталкивал её. Я ведь мог сказать другое. Мог вступиться. Мог найти другой вариант где все были бы в выигрыше. Но я… я просто сказал эти слова. И теперь она уезжает. Из‑за меня». *** Спустя время Ребекку переодели в пышное чёрное платье с рукавами, закололи в её волнистые светлые волосы чёрный бант и надели чёрную дорожную шляпку, чулки и туфли, вложили в руки зонт. Стоя у кареты, я вдруг понял, что не хочу её отпускать. Когда до меня постепенно начало доходить, что уже поздно что‑то менять, сердце сжалось от тревоги и раскаяния. Она выглядела невероятно — даже в этом строгом чёрном наряде. Платье подчёркивало её хрупкость, а бант в волосах делал её похожей на фарфоровую куклу, которую боятся сломать.  — «Как она может быть такой красивой даже сейчас, когда ей так плохо?» — пронеслось в голове. Я не мог оторвать от неё взгляда: светлые волосы, отливающие золотом в лучах солнца, голубые глаза, в которых сейчас читалась такая глубокая печаль… Все прощались и плакали. Никто не был готов так быстро отпускать её. Она была самой красивой в нашей семье — кукла с витрины. Многие говорили о милой девочке, которую поцеловало солнце. Мы с ней были в чём‑то похожи: оба веснушчатые, но у неё волосы были на несколько тонов светлее, а глаза — голубые. — Прощай, Ребекка, — плача, говорила Тора. Её обнимали сразу трое: Тора, Лили и Крисси. Потом её обнял Себастьян, за ним — Эрик с Агги на руках. Они обнялись, и Бекки поцеловала девочку в лоб. Агги взяла её за щёки. Ребекка взяла маленькие ручки и начала снимать их со своего лица, от чего малышка начала плакать. И вот остался только я… — Ну вот и всё, Саймон, война закончилась твоей победой, — тихо сказала Ребекка. Победой, которой я совсем не рад Она стояла напротив меня, держа в двух руках свою большую дорожную сумку. Мне было очень плохо от понимания, что не знаю когда мы увидимся в следующий раз. Ребекка поставила сумку на землю и распахнула руки. Мы обнялись — впервые за долгое время. Сначала я просто прижал её к себе, но потом невольно сжал сильнее — так, словно боялся, что она вот‑вот исчезнет. В этот момент я особенно остро ощутил тонкость девичьей талии во всей красе. Под тканью платья отчётливо чувствовался корсет — он подчёркивал и без того хрупкие очертания, делая её силуэт ещё более изящным и утончённым. — «Как же она хрупкая… Совсем невесомая в моих руках. А я всегда считал её такой же крепкой, как и остальные. Но нет — она другая. Нежная, тонкая, будто фарфоровая…» А в следующий миг она неожиданно закинула свои тонкие руки мне на плечи и обняла за шею, утыкаясь носом в линию моей шеи. Я замер, смущённый этой позой — настолько близкой, настолько непривычной. Её дыхание щекотало кожу, а я вдруг осознал, что её руки действительно почти ничего не весят — такие лёгкие, невесомые, словно крылья бабочки. Ребекка глубоко вдохнула, будто вдыхая приятный запах — мой запах, запах, который она, видимо, запомнила с детства. От этого простого жеста у меня внутри всё перевернулось. — «Она доверяет мне. Даже после всего, что я наговорил… Она всё равно ищет у меня утешения». Зарывшись лицом в её волосы, я снова вдохнул их запах — лёгкий, едва уловимый аромат полевых цветов, который всегда от неё исходил. — «Как я мог не замечать этого раньше? Как я мог тратить время на глупые насмешки, вместо того чтобы просто быть рядом?» Осторожно проведя рукой вдоль её спины, я ощутил каждую линию корсета — он словно подчёркивал, насколько она уязвима. Тепло её тела, мягкость волос, тихое дыхание — всё это вдруг стало таким важным, таким драгоценным. Я вспомнил, как мы смеялись всего несколько часов назад: её звонкий смех, румянец на щеках, искрящиеся глаза… — «Это и есть настоящее счастье — вот так стоять рядом с ней, чувствовать её рядом. И я сам всё испортил». Я слегка качнулся, прижимая её ещё ближе, и почувствовал, как она на мгновение расслабилась в моих объятиях — будто нашла то самое убежище, в котором так нуждалась.  — «Если бы можно было остановить время… Остаться вот так навсегда — держать её в объятиях, защищать, быть тем, кто ей действительно нужен». Казалось, если я разомкну руки, то потеряю что‑то невероятно ценное — что‑то, что, возможно, уже никогда не смогу вернуть. В этот миг я отчётливо понял: Ребекка для меня больше, чем сестра. Гораздо больше. И осознание этого причиняло почти физическую боль. — Я не хочу тебя отпускать, — прошептал я, не осознавая, что произнёс это вслух. Ребекка слегка вздрогнула и подняла на меня глаза. В них мелькнуло что‑то — удивление, надежда, может быть, даже ответное чувство… Но она лишь мягко улыбнулась, положила руку мне на щеку провела пальцами и прошептала в ответ: — Всё будет хорошо, Саймон. Я вернусь. Обязательно вернусь. Пришла тётя Аделаида. Избранная усажена. Она села в карету. Карета медленно набирала скорость, а я смотрел вслед, пока не услышал крики. Папа бежал и кричал ее имя. Мы кинулись за ним. Но даже когда мы побежали, я всё ещё чувствовал на себе взгляд Ребекки — тот самый, в котором на мгновение промелькнуло что‑то большее, чем просто прощание. И в груди теплилась слабая, почти призрачная надежда: может быть, когда‑нибудь всё изменится. Может быть, тогда я смогу сказать ей то, что сейчас так отчаянно рвалось наружу…