Часть 8

П‑ов Ребекка Наконец‑то пришло письмо, а на дворе уже тёплый август. Солнце заливало комнату золотистым светом, и пылинки танцевали в его лучах, словно крошечные феи. Тётя Аделаида научила меня многому — от изящных реверансов до тонкостей светских бесед. Я пообещала ей, что покажу всё, чему научилась, — и в глубине души радовалась возможности продемонстрировать свои успехи семье. Я стояла перед зеркалом, разглядывая себя. На мне было дорожное платье пышного кроя постельного голубого цвета, чуть ниже колен; белые гольфы, чёрные лакированные туфельки на каблуке. Дорожная шляпка того же голубого оттенка дополняла наряд, а в руках я держала кружевной зонтик. Лёгкий, почти незаметный макияж подчёркивал черты лица, а светлые, слегка кудрявые волосы длиной до талии были собраны наверх и заколоты большим чёрным бантом. — Я готова, — тихо сказала я себе, сделала глубокий вдох и села в карету рядом с тётей. Ехали мы долго. Дорога казалась бесконечной, но с каждым поворотом пейзаж становился всё более знакомым. Родные места… Сердце трепетало от волнения, но я старалась сохранять внешнее спокойствие. В груди клубилось странное чувство: радость от предстоящей встречи смешивалась с тревогой перед тем, что ждёт впереди. *** Вот мы наконец приехали. Тётушка прошла первой. Её встретила невеста отца — миссис Квикли. Та расплылась в улыбке, явно довольная видом тёти Аделаиды. А я… я очень боялась заходить. По словам тёти, в этой одежде я была похожа на куклу — прелестную, утончённую и очень культурную. Но мне казалось, что под всеми этими слоями ткани и правил я потеряла часть себя. — Встань рядом! — тётя выглянула и поманила меня рукой. Я аккуратно вошла и начала идти. Взгляд невольно скользил по лицам: все мои братья и сёстры, кухарка с Эванжелиной, невеста с подругой — все смотрели на меня. Саймон из всех детей выглядывал первым: они стояли по старшинству, и он был ближе всех ко входу. Стук каблучков глухо отдавался эхом на тонком ковре. — Кто это? — тихо спросил Себастьян. — Это принцесса, — ответила Лили. — Прекрасная принцесса, — подхватила Крисси. — Это Ребекка! — громко сказала Тора. Отец, улыбаясь, смотрел на меня. — Держи спину прямо и помни о гласных, — напомнила тётя. Я подошла к ней. — Позвольте представить, мою приёмную дочь — мисс Ребекку Стич! — торжественно и гордо сказала она, улыбаясь. — Что мы стоим в этом мрачном холле?! Хериса, мне немедленно! — начала ворчать тётя. — Умоляю, окажите мне честь и позвольте наполнить благодатным напитком вашу чашу, — последнее я плохо услышала: невеста взяла под руку тётушку и увела в гостиную. — Я рада снова видеть вас, — я посмотрела на Эванжелину и миссис Блейзервик. — Разрази меня гром, — заикаясь, ответила кухарка. — И я рада снова видеть тебя, милая Ребекка, — Эванжелина обняла меня очень аккуратно, словно я была хрупкой фарфоровой куклой. Отпустив, она ушла за кухаркой. — И как приятно видеть вас, — я аккуратно улыбнулась. У тёти везде были глаза и уши, так что надо быть осторожной. — И мы рады видеть тебя, Ребекка, — улыбнулся отец и обнял меня. — Мы по тебе очень скучали. — Я тоже по вам всем очень скучала, — не заметила, как начала плакать. Папа отпустил меня, и все обняли меня — от Агги до Саймона. Мы просто стояли и болтали, смеялись, перебивали друг друга, и я наконец почувствовала, что дома. П‑ов Саймон Когда Ребекка вошла, всё вокруг будто стало чётче — ярче краски, слышнее звуки, ощутимее воздух. Я стоял в ряду с остальными, но видел только её. Голубое платье мягко струилось при каждом шаге, оттеняя цвет её глаз. Шляпка с аккуратным бантом придавала облику что‑то воздушное, почти невесомое. Она шла, держа спину прямо, как учила тётя Аделаида, но в этом не было ни капли чопорности — скорее спокойная уверенность. — «Она и правда изменилась, — пронеслось в голове. — Стала более собранной, сдержанной. Но что‑то в ней осталось прежним — то, как чуть заметно дрожат ресницы, когда она волнуется, или как на мгновение задерживает дыхание перед тем, как сделать шаг». Её взгляд скользнул по залу и на мгновение замер на мне. Всего секунда — но в ней уместилось столько всего: лёгкая улыбка, искорка узнавания, едва заметный вопрос в глазах. — «Она ждёт моей реакции, — понял я. — Хочет понять, что я думаю. И, кажется, немного боится». Внутри всё сжалось от внезапного, почти нестерпимого порыва — подбежать, подхватить её за талию, закружить над собой, чтобы эта серьёзная маска сползла, а на лице снова появилась та самая широкая, беззаботная улыбка, которую я так хорошо помнил. — «Бекки, ты дома! — хотелось крикнуть. — Наконец‑то дома, рядом!» Я невольно сжал и разжал пальцы, сдерживая желание сделать шаг навстречу. — «Спокойно, Саймон. Не спугни. Она и так на взводе — видно по тому, как нервно поправляет край зонтика». Ребекка поболтала с Торой и младшими, а я наблюдал за ней со стороны, не решаясь подойти. *** Настало время церемонии. Мы сели на одну сторону. Ребекка сидела рядом с тётей Аделаидой, но о чём‑то её очень упрямо и настойчиво просила. Та быстро сдалась под напором Бекки. Девочка перебежала на нашу сторону, шурша юбками и тряся волосами, и села рядом со мной — как вторая по старшинству в семействе Браун. — Здравствуй, — тихо сказала она. Я занервничал. — «заговорила первой?» — не веря подумал я — Здравствуй, — она сняла перчатку и протянула мне ладонь, будто думала, что я её пожму. Ни за что. Аккуратно взяв её руку в свою, я поцеловал тыльную сторону. Сестра смутилась такому повороту. На нас периодически посматривала тётушка, и если бы она увидела, как Бекки пожимает руку, явно бы потом злилась на неё. Да и мне так больше нравилось — выглядело очень мило. Губы коснулись кожи — и в тот же миг я уловил знакомый аромат: лёгкие ноты полевых цветов, едва уловимые, но такие родные — ромашки, клевер, что‑то ещё, неуловимо летнее. Запах был тонким, ненавязчивым, но он мгновенно пробудил во мне острое чувство ностальгии: я вдруг отчётливо осознал, как соскучился по нему — по этому естественному, живому аромату, который запомнился с того самого дня, когда обнимал Ребекку перед её отъездом. Всего мгновение — но за него я успел вдохнуть глубже, стараясь удержать это ощущение: тепло её кожи, нежность запаха, хрупкую близость момента. Будто сама суть лета и дома сосредоточилась в этом коротком жесте. Краем глаза я заметил, как Ребекка чуть покраснела и быстро опустила взгляд, но не отдёрнула руку — наоборот, на мгновение чуть сильнее прижала её к моим пальцам, прежде чем мягко отстранить. Этот короткий жест заставил сердце пропустить удар. — Как ты? — тихо поинтересовался я. — Всё хорошо, грех жаловаться. У неё в поместье не так плохо, как мы все представляли в детстве — будто мрачный замок с драконом, — мы хихикнули в унисон, и она элегантно прикрыла рот ладошкой. Я обратился к няне: — Что нам делать? Мы должны помочь ему, должен быть какой‑то выход! — спросил я. — Пожужжите ещё! — прошипела Сельма, проходя мимо. — Пчёлы, — неразборчиво сказала Агги. — Делайте, что вам велят, — Агата опять сказала «пчёлы». — Урок номер пять, Саймон: вы обязаны делать то, что вам велят, — улыбаясь, сказала няня. — Пчёлы? — переспросил я. — Прошу всех садиться, — сказал священник, и мы сели. — Здесь нет ульев, что ты хочешь сказать? — задумался я, и меня быстро осенило! — Жужжим, как пчёлы, — прошептал я Ребекке. Она прошептала Торе, от неё уже дальше, и мы все начали жужжать, отмахиваться, и все начали повторять за нами. Ребекка начала элегантно махать конвертом, я даже засмотрелся на неё, но потом встретился взглядом с папой и кивнул ему на немой вопрос. Он взял и толкнул невесту под предлогом «пчелы» — все ахнули. Священник случайно попал в миссис Квикли пирожным, а она — в тётю Аделаиду. Мы все смеялись как не в себя, а Ребекка прикрывалась рукой, чтоб не показывать тёте, как это смешно. Тут же началась драка сладостями: я метко попал в сестру, она возмущённо вздохнула, взяла пирожное и… кинула мне прямо в лицо. — У‑упс, — хихикнула девочка. — Ну ты сейчас получишь! — громко сказал я и засмеялся. Она поняла, что это было сказано только из добрых побуждений, и приняла вызов. Мы дурачились и шумели, а Себастьян с Крисси взяли пряди миссис Квикли и начали её передразнивать. Та разозлилась, обвинила их и уже хотела ударить, но отец остановил её. Эта женщина сказала, что свадьбы не будет, а заодно жёстко прокомментировала тётю Аделаиду. Ребекка подошла ко мне. — Это победа, — сказала она, прочитав мои мысли. — Это точно, — кивнул я. Она протянула кулачок, и мы стукнулись ими. — Должна сказать, хорошую же жену ты себе выбрал, Седрик! — подошла тётя, говоря с шоком и возмущением. — Но вы не дали времени мне найти кого‑то другого, — сказал отец, я подошёл к нему — он стоял и держал при себе Себастьяна и Крисси. — Что касается детей, — продолжила тётя Аделаида, повысив голос, — то их давно пора отправить в исправительное учреждение! А ты, Ребекка! Как я погляжу, такая же дикарка, как они! — сказала она с осуждением, строго посмотрев на девочку. Ребекка выпрямилась во весь рост — пусть она и была ниже тёти, но в этот момент казалась выше. Она расправила плечи, подняла подбородок и посмотрела прямо в глаза леди Стич. В её взгляде не было страха — только твёрдая решимость. — И горжусь этим, уж поверьте, тётя! — ответила Ребекка твёрдо, но без грубости. — Они любят меня как родную сестру уже очень давно, и восхищаются мной, а я люблю их! Вам этого не понять, леди Стич. Меня, росшую с ними ещё с раннего детства, не исправить! В зале повисла тяжёлая тишина. Даже младшие дети перестали шуметь и с тревогой смотрели на Ребекку. Я почувствовал, как внутри всё сжалось — я знал, что сейчас произойдёт что‑то нехорошее. — Какая дерзость! — голос тёти зазвенел от гнева. — Я бы оставила тебя чахнуть здесь, но дала слово, что воспитаю тебя сама! А я никогда не нарушаю обещаний! Марш за мной! — она резко махнула рукой и направилась к выходу. Ребекка оглядела всех нас — её взгляд задержался на каждом: на отце, на младших братьях и сёстрах, на мне. В глазах у неё блеснули слёзы, но она быстро сморгнула их. Все бросились к ней, хватая за руки, пытаясь задержать: — Не уходи! — крикнула Крисси, вцепившись в подол её платья. — Останься с нами! — умолял Себастьян еле словив ее за руку. Но Ребекка мягко, но решительно высвободилась: — Я должна идти, — тихо сказала она. Она ускорила шаг, чтобы сравняться с тётей, которая уже почти дошла до двери. Я стоял, сжимая кулаки, и смотрел, как сестра уходит. Внутри всё кипело от бессилия. — «Она только вернулась… — пронеслось в голове. — Только оказалась рядом — после почти месяца разлуки. И вот опять — её уводят, отрывают от нас, от меня… А ведь у меня был шанс. Настоящий шанс всё исправить. Столько всего я натворил перед её отъездом — глупые ссоры, необдуманные слова, эта глупая гордость, из‑за которой я не смог вовремя сказать главное… И вот она здесь — улыбается, смеётся, смотрит на меня так, будто ничего не было. Будто всё можно начать заново. Я мог бы сказать ей. Прямо там, у стола, пока мы кидались пирожными и смеялись. Мог бы прошептать на ухо: „Бекки, я был не прав. Я так скучал. Прости меня“. Мог бы взять её за руку и не отпускать. А теперь… теперь она снова уходит. Но нет. Не позволю. Не на этот раз. Она моя сестра, моя семья. И я не дам тёте Аделаиде снова забрать её, превратить в эту безупречную куклу с идеальной осанкой и вежливыми фразами. Мы что‑то придумаем. Обязательно. Я найду способ вернуть её домой — по‑настоящему, навсегда. Чтобы она больше никогда не чувствовала себя чужой в собственной семье. Чтобы могла смеяться в голос, махать руками, когда рассказывает истории, и не бояться, что её осудят за „неприличное поведение“. Чтобы знала: здесь, с нами, она может быть просто Ребеккой — той самой девчонкой, что когда‑то научила меня запускать воздушных змеев и хорошо прятаться в самых потайных уголках дома.» Взгляд невольно упал на свадебный торт — огромный, многоярусный, украшенный сахарными розами. Ещё минуту назад он казался символом нелепой церемонии, а теперь — напоминанием о том, как легко взрослые могут разрушить радость детей.