Глава 5

      Суджин ощущает себя спокойно. Ей впервые так легко, но это ощущение быстро исчезает с появлением боли. Девушка стискивает зубы и неспешно открывает глаза. Яркий свет больно бьет, и она дергает рукой, чтобы прикрыться. Вместе с движением адская боль разливается по телу. Она слышит шорох рядом и пытается открыть глаза, но на её глаза мягко опускается тёплая ладонь. Знакомый запах заполняет лёгкие. — Тихо, — его голос прозвучал хрипло, но мягко. — Всё хорошо. Ты в безопасности.       Мир снова меркнет, и всё затихает. В следующий раз когда Суджин просыпается она не сразу понимает где оказалась. Девушка осматривает смутно знакомую комнату. Замечает до боли знакомый балкон и осознаете бьет поддых. Суджин оглядывается, понимая, что многое поменялось, но все же это была именно та комната, которую она делила с Даной прежде.       Девушка неспешно встаёт на ноги. Под повязкой тянет, но не болит как прежде. Она неспешно плетется к дверям и выходит на лоджию. Головокружительный запах лаванды заставляет её ощутить счастье. В этот момент ворота открывается и во двор въезжают две машины. Из первой выходит дядя такой же, с каким она прощалась почти пять лет назад. Из второй появляется возмужавший Чонгук и… Хосок стремительно выходит из машины и сразу направляется к дверям в дом. В идеальном костюме и со строгой мужской стрижкой в нём уже не осталось ничего от того мальчика. Суджин возвращается в комнату. Воспоминания о произошедшем такие смутные и спутанные. Странная тревога заполняет грудь. Она спешит выйти из комнаты и спуститься вниз.       Суджин слышит знакомые голоса в холле. Она видит, как Хосок разговаривает с тётей, замечает Дану, рядом с которой бабушка. Их разговор негромкий, словно они бояться кого-то побеспокоить.       Мгновение, и взгляд Хосока поднимается на лестницу, где он замечает её.       Могло ли в одном взгляде быть столько чувств и эмоций?       Боль от раны теряет всякое значение, когда сердце словно сошло с ума. Она не помнила, как спустилась. Просто в один миг она уже была внизу, и он уже шёл ей навстречу, и вот его руки — твёрдые, сильные, бесконечно знакомые — обхватили её, прижали к себе так крепко, что стало трудно дышать, но это было единственное, что имело смысл.       Она вжалась лицом в грудь его безупречного костюма, зажмурилась, глубже вдыхая его запах — дорогой парфюм, холодный ветер и под ним — тот самый, родной, горьковатый аромат его кожи. Слёзы подступили к глазам, но она сжала веки сильнее, не давая им пролиться.       Всё. Боль, страх, пять лет разлуки, выстрелы, интриги — всё это рассыпалось в прах и унеслось ветром. Остался только он. Его дыхание над её головой. Его сердцебиение под её щекой. Его руки, держащие её, как самое ценное сокровище, которое он больше никогда не выпустит. — Тебе нельзя было вставать, — наконец прозвучал его голос прямо у неё над головой. Он был низким, сдавленным, будто ему самому не хватало воздуха.       Суджин на мгновение ощутила панику, что он оттолкнет её и лишь сильнее прижалась. Но Хосок даже не думал отпустить её. Отныне никогда.       В холле воцарилась тишина. Чонгук с Даной переглянулись и по взаимному, безмолвному согласию стали удаляться в гостиную, уводя с собой тётю. Бабушка бросила на них долгий, пронзительный взгляд и медленно последовала за ними. Они оставили их одних в огромном, наполненном солнечным светом холле — двух сломленных, нашедших друг друга половинок, вокруг которых рушился и вновь строился мир.       Хосок отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на неё. Большая ладонь осторожно коснулась повязки под свободной кофтой, не давя, просто проверяя. — Болит? — его взгляд выискивал малейшую тень боли на её лице.       Она покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Болело всё, но не рана. Болела душа от переполнявших её чувств — от этого внезапного, оглушительного возвращения домой, к нему. — Дура, — повторил он, и в его голосе впервые прорвалась та самая, знакомая ей нежность, сквозь всю ярость и страх. — Совсем рехнулась? Бросаться под пулю…       Он говорил тихо, чтобы слышала лишь она. — А ты? — её собственный голос прозвучал хрипло и тихо. Она откинула голову назад, чтобы видеть его лицо. — Ты… совсем другой.       В её зелёных глазах появился знакомый блеск, и губ коснулась лёгкая улыбка. Он вздохнул, и его строгое, новое, взрослое лицо на мгновение исказила старая, мальчишеская улыбка — кривая, быстрая, только для неё. — Пришлось вырасти, — его большой палец провёл по её щеке, смахивая несуществующую пылинку, а на самом деле — просто чтобы прикоснуться. — А ты… — его взгляд задержался на её глазах. Знала бы она как эти глаза сводят его с ума. — Всё такая же прекрасная…       Суджин едва смущается и дарит ему скромную улыбку. В ней что-то осталось таким же кротким, верным и эфемерным. Хосок нахмурился, его пальцы снова сжали её плечи. Казалось, что она вновь может исчезнуть прямо в его руках. — Я везде искал тебя. Всё это время. — В его глазах промелькнула та тьма, те пять лет отчаяния, что он носил в себе. — И я нашёл. И теперь, — он наклонился так, что его лоб почти коснулся её лба, а взгляд стал ледяным и обжигающим одновременно, — теперь тот, кто это сделал, очень сильно пожалеет, что вообще родился на свет. Обещаю.       В его словах снова зазвучала сталь, ярость, готовая вырваться наружу. Суджин вздрогнула. Она никогда не видела раньше у него такого взгляда. Девушка торопится спрятать лицо в его груди. Она не верила, что отец мог бы выстрелить в неё, поэтому пока не разберётся сама не будет втягивать в это его. — Не сейчас, — она положила ладонь ему на грудь, прямо над бешено бьющимся сердцем. — Сейчас… просто побудь со мной. Вот так.       Пять лет беготни, тайн, боли и событий. Измученная душа требовала хотя бы нескольких минут, когда можно ни о чем не думать и просто чувствовать. Суджин знала, что вопросов не избежать. Ответов у неё тоже был не так много, но сегодня она отпустила всё.

***

      Раздраженный Адам влетел в номер, с ходу швырнув ключ-карту на консоль. Несмотря на идеальную чистоту после вчерашней гулянки, воздух всё ещё пах дорогим алкоголем, табаком, развратом — его миром. Но сегодня в этом мире что-то было не так. Словно чужая нота в идеально отлаженном аккорде.       Его взгляд, привыкший сканировать пространство на угрозы, зацепился за движение в глубине комнаты. Чёрная, недвижимая, нарушающая геометрию знакомого интерьера тень промелькнула рядом. Мгновенная реакция, отточенная годами: рука рванулась за пояс, пальцы сомкнулись на рукояти пистолета, но даже так слишком поздно. Адреналин ударил в виски. И только потом, на секунду позже необходимого, пришло осознание.       Эта женщина казалась призраком из другого мира. Её присутствие было настолько тихим и в то же время властным, что воздух в комнате словно сгустился. Она была воплощением изящной, хрупкой гармонии, но в её зелёных глазах таилась ледяная глубина, способная утопить любого. Адам всегда помнил её такой отстранённой, ледяной и чужой, словно королевой с портрета в главном музеи. — Отец прислал тебя? — его голос прозвучал плоским, уставшим выдохом.       Женщина молча отошла от панорамного окна и прошла к креслу. Без приглашения она опустилась в него с королевской грацией, поправив складки своего идеального чёрного платья. Адам знал, что она всю жизнь носила траур, но по кому именно лишь догадывался. Её живописные, но холодные зелёные глаза смотрели прямо в его лицо. Казалось она знает всё, о чём он думает. Парень ведет плечом, выдавая нервы. — Ты удивлён? — её голос, низкий и бархатный, заполнил пространство, делая её центром всего происходящего. Он звучал словно шепот, но пробивал до мурашек. — Я ожидал подобного, — фыркнул Адам, отходя от окна. — Ты всегда появляешься, когда нужно влить яд в уши под видом великой мудрости. — Как прошла встреча? — проигнорировала она его колкость. — Никак. — Адам, — в её интонации появилась стальная нить предупреждения. — Старик как всегда был нейтрален, а Хосок даже слушать не стал. Кажется его мысли занимало что-то более интересное.       Адам умышленно не говорит о неудавшемся покушении. Увидеть Чона сегодня за столом в переговорной было ударом под дых. Разве он не выбрал лучшего для этого дела? Так почему произошла осечка и его план провалился? — Ты должен наладить с ним отношения. — С чего вдруг? — Адам резко повернулся к ней, его глаза вспыхнули. — Он размозжил голову моего брата и прислал нам его скальп. Я ему должен сказать спасибо? Преподнести цветы и извиниться? — Твой брат украл его сестру и почти три месяца держал в заточении, — её голос оставался спокойным, как поверхность озера перед бурей. — Он пытал её. Унижал. Она едва не наложила на себя руки. Ты действительно считаешь, что месть была неоправданна? — Да им плевать на эту шлюху! — взорвался Адам. — Это был вопрос власти! А он устроил кровавую баню! — Девушка ни в чём не виновата, — парировала женщина, и в её глазах на мгновение мелькнуло что-то тёмное и стремительное. — К тому же, отец выступил с предложением брака между вами. Это мудрый ход. — Никогда, — отрезал Адам, сжимая кулаки. — Я не буду жениться на обносках Чонов. На той, с кем даже люди их семьи не хотят родниться. — Да, Адам. Ты единственный, кто остался у отца, — она сделала ударение на слове «единственный», и оно прозвучало как приговор. — Этот союз принесёт тебе стабильность. Легитимность. Силу, которую ты не получишь через одну только жестокость. Твои прошлые поступки пошатнули твой авторитет. Семья не доверяет тебе и не признаёт тебя. — А как же твой сын? — ядовито бросил Адам, видя её слабое место. Он приблизился к креслу, нависая над ней. Её холодные зелёные глаза не отражали ничего. — А… Ты ведь даже имени его не знаешь, что говорить об остальном.       Он видел, как дрогнули её идеально очерченные губы. Единственный признак того, что удар достиг цели. То, что у этой женщины отобрали ребёнка знали лишь самые близкие лица отца. Адам был приятно удивлен, когда его замечание оказалось верным. Значит он всё верно услышал. От остальных отец даже скрыл факт её беременности. Она была слишком умна и ценна для него, чтобы просто отдать её кому-то. Родная дочь как ручная собачка была у его ноги и лаяла лишь когда хозяин ослаблял натяжение её поводка. — Каталина, — он продолжил, наслаждаясь моментом, — не забывай своего места. То, что сегодня отец выпустил тебя из клетки, — лишь временное явление. Вскоре ты вновь будешь красивой, послушной и молчаливой. Так что не учи меня, как вести дела, сестрица.       Он повернулся к ней спиной, демонстративно наливая себе коньяк. Разговор был окончен.       Каталина медленно поднялась. Её лицо было непроницаемой маской. Ни тени обиды, ни искры гнева. Лишь абсолютная, леденящая пустота. Она много лет терпела все унижения ради одной цели, и уже сегодня она стала на шаг к ней ближе. Сегодня из окна её комнаты открывался вид не на лимонный сад их загородного дома в провинции Италии, а на бурлящий жизнью Пусан. И она знала, что где-то в этом большом городе её дети — дочь, о которой никто ничего не знал, и сын, о котором ничего не знала она сама. — Ты прав, Адам, — тихо сказала она, уже направляясь к выходу. — Я действительно многого не знаю о своём сыне. Но я узнаю. Рано или поздно. А ты… — она остановилась в дверях, бросив на него взгляд через плечо, — …ты узнаешь, что настоящее место человека определяет не клетка, а тот, кто держит ключ. Спокойной ночи.       Дверь закрылась за ней беззвучно. Адам остался один, сжимая бокал так, что стекло затрещало. Он только что одержал маленькую победу, но почему-то чувствовал себя так, будто проиграл войну, которую даже не успел начать. Он не видел, что за дверью Каталина на секунду прислонилась к стене, закрыв глаза, и на её идеальном лице на мгновение промелькнула та самая боль, которую она так тщательно скрывала. А затем выпрямилась и исчезла в полумраке коридора, снова став безупречной, недоступной и абсолютно опасной Каталиной — истинным консилере Коза Ностры, Серым кардиналом этой игры.