Глава 7

      Тишина на кухне была уютной, нарушаемой лишь тихим шипением молока на плите и мерным постукиванием ложки о фарфоровую кружку. Суджин медленно помешивала густой, шоколадный напиток, размышляя о невозможном. Как связаться с отцом? Как найти Тео? Мысли путались, но одна была кристально ясной: выстрелил в неё кто-то другой. Она знала отца. Чувствовала его любовь в каждом письме, в каждой тайной посылке, присланной через верных людей. Он бы никогда не причинил ей вреда. Горечь сожаления подступала к горлу — почему она не сказала ему всего прямо? Не спросила о его мотивах, не попыталась понять? Теперь её единственной нитью к нему были призрачные шансы и опасные предположения. — Почти дежавю, — раздался сбоку спокойный, низкий голос.       Суджин вздрогнула и обернулась. В проеме кухни стоял Хосок. Он был одет во всё черное и явно куда-то собирался. Парень молча подошел к плите, взял со стола чистый стакан и без спроса перелил в него половину приготовленного ею какао. Его движения были точными, выверенными и спокойными. Он поднес стакан к губам, сделал небольшой глоток и тут же поморщился, будто вкусив нечто отвратительное. — Гадость, — констатировал он, ставя стакан на стол с глухим стуком.       Уголки губ Суджин дрогнули в слабой улыбке. — Мама варила его мне. Я люблю какао.       В воздухе повисла пауза. Хосок замер, изучая её лицо. Он впервые слышал, чтобы она заговорила о матери. — Ты её помнишь? — спросил он тише, его взгляд потерял привычную холодную остроту, стал просто внимательным.       Суджин посмотрела ему прямо в глаза. В этот момент она решила быть искренней. Хотя бы в этом. — Мне было пять лет, когда я оказалась в этом доме. До этого времени я жила со своей семьёй. Я не помню, как она выглядела, но помню, как она напевала, когда что-то делала, как вкусно готовила, как учила меня рисовать и читать. Она звала меня «mia cara». Та запись, что ты когда-то услышал в старом плеере, — единственное, что у меня и папы осталось от неё, кроме воспоминаний. — Он забрал тебя пять лет назад, — не спросил, а констатировал Хосок, медленно собирая пазл её прошлого. — Он мой родитель, Хосок. Человек, который любил меня всю свою жизнь. Который каждый месяц писал мне письма, несмотря на своё положение в тюрьме. — За что он сидел? — в его голосе не было осуждения, лишь плохо скрываемый интерес следователя, нашедшего недостающую улику.       Суджин горько усмехнулась, её глаза сузились. — Как думаешь, где может скрыться предатель семьи Чон и человек, перешедший дорогу Коза Ностра? — она выдержала паузу, давая ему понять весь масштаб. — Всегда прячься на видном месте. — Где он сейчас? — спросил Хосок, переходя к сути.       Теперь он осознал, что дядя организовал связь между отцом и дочерью и поддерживал её все эти годы тайно, не позволяя никому из семьи вмешаться и добраться до предателя. — Я не знаю. — Он знает, что ты ранена? — Не уверена. — Он будет тебя искать. — Однозначно. — Ты можешь с ним связаться. Я не ограничиваю тебя ни в чём, — сказал он, и в его словах прозвучала неожиданная, тревожная свобода.       Внезапно взгляд Суджин зацепился за деталь, которую она раньше не замечала. Полоска чернил, выглядывающая из-за его уха. При свете кухонной лампы она увидела не просто узор — это была морда дракона, свирепая и величественная, от которой по шее спускался извилистый, мощный хвост. — Я раньше не замечала твою татуировку, — проговорила она вслух. Ей показалось странным, что она упустила такую заметную деталь.       В подростковом возрасте Хосок носил небрежную стрижку, всегда прикрывающую уши. Теперь же он был пострижен коротко и аккуратно, будто намеренно выставляя свой символ напоказ. У её отца на правой лопатке был точно такой же рисунок. Как у всех мужчин, служивших семье Чон. — Она была не закончена, — тихо ответил он, следя за её взглядом.       История татуировки была его личной инициацией. Позорной — потому что первую часть, голую стрелу, ему вбили в кожу после первого «дела», которое вместо него выполнил отец. Дракон, обвивающий стрелу, появился позже. Хосок закончил её через несколько дней после её ухода, когда впервые сам убил человека. Тогда он пришёл к своей судьбе. Это было принятие своей роли в семье. Полное и безоговорочное.       Суджин не спросила, почему. Она лишь кивнула, понимая больше, чем он сказал. До его слов в её сердце кольнула слабая надежда, что он прошел обряд уже после её исчезновения, но услышанное ясно дало понять — первая метка была поставлена раньше. Сам факт, что он завершил татуировку в два этапа, показался ей странным и многозначительным. Как будто между той, первой стрелой и окончательным драконом пролегла целая пропасть. — Я хочу позвонить домой.       Эти слова прозвучали так естественно, но каждое из них впилось в Хосока тонкой, острой занозой. «Домой». Значит, где-то есть другое место, которое она так называет. Не этот особняк, где она прожила большую часть своей жизни, а нечто иное, настоящее. Его пальцы непроизвольно сжались, но лицо осталось бесстрастным. Молча, он протянул ей свой телефон, тяжёлый и холодный, без единой лишней царапины на глянцевом стекле. Он наблюдал, как её пальцы, знакомые ему больше по кистям и карандашам, быстро и уверенно, не глядя, набрали номер. Как она прижала трубку к уху, и всё её существо напряглось в ожидании. Надежда, тревога, тоска — всё это читалось в линии её плеч, в том, как она прикусила нижнюю губу. Долгие гудки казались вечностью. — Папа…       Этот одинокий, срывающийся шёпот стал его сигналом. Хосок развернулся и беззвучно вышел из кухни. Его план был прост и циничен: дать ей ложное чувство безопасности, заполучить её полное доверие, позволить ей самой раскрыть все карты. А уж потом… потом он решит, что с этим делать.       Суджин проводила его взглядом. Она знала, что он не ушёл далеко. Он просто отошёл за границу слышимости, встав у входа на кухню — невидимый часовой, обеспечивающий ей видимость уединения и в то же время охраняющий её от других. От всех. Она не знала стоит ли ей быть благодарной за такой шаг, и всё же что-то внутри неё расслабилось. — Суджин, — голос в трубке прорвался сквозь помехи, хриплый, прожитый, и в нём слышалось такое вселенское облегчение, что слёзы сами собой навернулись на её глаза, застилая кухню влажным туманом. — Cara mia…       И это обращение словно сняло с неё оковы. На эмоциях Суджин перешла на плавный, певучий итальянский, язык её детства, язык её матери, язык тех пяти лет тихого, спокойного счастья. — Со мной всё в порядке, папа. Прошу, не беспокойся обо мне, — её слова полились быстро, успокаивая его. — Я в доме Чон Джунхо. Они снова дали мне приют.       Она сделала маленькую паузу, чтобы перевести дух, и добавила, ища в голосе отца понимания: — Кажется, дядя был рад меня видеть. Он навещает меня каждое утро и вечер, чтобы спросить о моём самочувствии.       За дверью, прислонившись лбом к холодной стене, Хосок слушал непонятный ему поток чужих, певучих слов. Он не понимал ни единого предложения, но уловил имя — Чон Джунхо. Имя его дяди. И тон. Тон был спокойным, успокаивающим, полным нежности. Это был разговор дочери с отцом.       Он услышал, как её голос дрогнул, словно она сдерживала слёзы, и его собственная грудь сжалась от странного, непонятного чувства. Ревность? Нет, нечто большее. Ощущение, что он стоит на краю пропасти, заглядывая в чужую, сокрытую от него жизнь, которая оказалась гораздо сложнее и реальнее, чем все его подозрения. В этот момент шаги на лестнице заставили его резко выпрямиться. Внизу появилась Дана, направляясь на кухню за водой. Увидев его мрачную фигуру в темноте, она замедлила шаг. — Хосок? Всё в порядке?       Его инстинкты сработали мгновенно. Он шагнул навстречу, блокируя ей путь на кухню, и натянул на лицо расслабленную улыбку. — Всё хорошо, Дана. Суджин звонит родным. Давай не будем мешать.       Он проводил сестру обратно в комнату, отвлекая разговорами. Когда же вернулся, Суджин уже закончила разговор. Она явно была чем-то расстроена, но пыталась держать привычную маску. Девушка стояла, склонив голову, отчего её длинные каштановые волосы застилали лицо. — Спасибо, — благодарит она, услышав его шаги. Суджин откидывает волосы назад и проводит руками по лицу, будто смахивает с него все эмоции. — Я думаю, мне пора вернуться.       Суджин оставляет телефон на столе и хочет уйти, но Хосок сразу ловит её за руку. Странно, что в прошлом он бы вряд ли позволил себе такой жест по отношению к ней, но теперь касаться её значило гораздо больше, чем простую подростковую любовь. — Снова сбегаешь? — Это не прихоть, а нужда, — твёрдо отвечает Суджин. — Я тебе напомню, что когда-то мой отец предал твою семью. Если раньше мы могли закрыть на это глаза, то сейчас такое невозможно. — Мне плевать на то, что происходит в наших семьях. Ты никуда отсюда не уйдёшь. Ни сейчас, когда тебе нужна терапия, ни после. — Не смей держать меня насильно. Я не игрушка, чтобы так распоряжаться моей жизнью. — Я никогда не вмешивался в твои дела, но теперь границы стерты. В нас стреляли, — твёрдо чеканит Хосок, смотря ей в глаза. — До сих пор не знаю кто сделал выстрел и зачем на меня планировали покушение. — Я знаю о чем ты думаешь, — выдыхает Суджин. У неё на мгновение спирает дыхание от острой боли, но девушка готова поспорить, что это не из-за ранения под плотными слоями бинтов. — Но у меня тоже нет ответов. Я не знаю заказчика. — Но ты знала кто будет стрелять.       Суджин прикрывает глаза и замолкает. Этого хватает, чтобы Хосок все понял. — Насколько это опасно теперь для тебя? — Я не знаю. Вряд ли мне стоит бояться. — Вряд ли тебе стоит бояться? — голос Хосока прозвучал низко и опасно. Его пальцы слегка сжали её запястье, не причиняя боли, но и не позволяя вырваться. — В тебя стреляли, Суджин. И теперь ты говоришь, что не знаешь, стоит ли бояться?       Он шагнул ближе, заслоняя её собой от всего мира. Его тень накрыла её, а в глазах бушевала буря из гнева, страха и чего-то ещё, чего она не могла понять. — Ты знала о покушении. Знала, что будут стрелять. Но ты не знала, что выстрелят и в тебя. Так? — он говорил тихо, но каждое слово било точно в цель.       Суджин молчала, глядя куда-то мимо его плеча. Её молчание было красноречивее любых слов. — Кто он? — прошептал Хосок, наклоняясь так близко, что его дыхание коснулось её щеки. — Тот, кто должен был стрелять только в меня? Тот, кого ты пыталась предупредить или остановить?       Она зажмурилась, перевела дыхание и вновь посмотрела ему в глаза. Суджин помнила весь тот, год, что они провели вместе, каким спутанным и мягким был Хосок раньше. Он боролся со своей слабостью, которая в её глазах выглядела как сила — лишь он мог презирать то, как откровенно и грязно люди вокруг него отбирали чужие жизни. И Суджин решается довериться ему. В конце концов он ведь всё тот же Хосок, в которого она влюбилась, словно в героя из множества прочитанных ею книг. — Я не могла позволить им убить тебя, — вырвалось у неё сдавленно. — Но я не знаю кто стрелял. Изначально заказ на тебя поступил… Это должен был сделать мой папа.       Она выдыхает, ощущая себя ужасно уставшей от всего этого разговора. Папа признался ей, что стрелял не он. Он предпринял попытку засечь сделавшего это, но безуспешно. После ему пришлось бежать, чтобы не попасть в лапы к псам Хосока. И сейчас он скрывался, дожидаясь пока всё уляжется.       Хосок замер. Его пальцы разжали её запястье, но он не отошёл. Казалось, даже воздух в комнате перестал двигаться. Все его теории, все догадки рухнули в одно мгновение, разбившись о жестокую и нелепую реальность. — Твой… отец? — он прошептал, и в его голосе было не столько недоверие, сколько попытка осмыслить абсурд. — Заказ на меня… от твоего отца? Но… зачем? — Я не знаю. Ровно как ты держишь в стороне от своих дел семью, делает и мой папа, — в голосе Суджин прозвучала отчаянная убеждённость. — Со мной… Он никогда бы не выстрелил в меня, поэтому я рискнула на этот шаг. Но видимо там был кто-то ещё, — она сделала шаг к нему и её рука мягко опустилась ему га грудь. — Хосок… Из нас двоих в опасности лишь ты. — Уверена?! — резко оборвал он её, перехватывая её за запястье и нависая сверху. — Они видели, как ты бросилась под пулю. Они видели, что я забрал тебя. Они не идиоты, Суджин! Они ждут. Следят. И решают, что делать дальше. С тобой. Со мной. Со всеми нами. Ты единственная слабость, которую я позволил себе за столько лет. Умный человек этим воспользуется.       Она не сопротивлялась. Вся её уверенность, вся её бравада испарились, оставив лишь холодное, пронизывающее осознание собственной наивности и того, в какую бездну она его втянула. — Ты никуда не уйдёшь. Ты останешься здесь. Под моей защитой. Под защитой моего дяди. Это единственное место, где у тебя есть хоть какой-то шанс выжить. Твой отец знал, что ты будешь в порту? — Нет. Я не знаю как он узнал, что я могу вмешаться, но он запер меня в комнате. — И как ты выбралась?       Суджин хмурится. Из комнаты её вытащил Тео, и он же отвёз её в порт. В противном случае она ничего не успела бы. Но говорить о младшем брате девушка была не готова. В конце концов они обещали друг другу не раскрывать общее происхождение, пока не придёт время. — Я нашла способ открыть дверь. Это произошло в моей мастерской.       Хосок отпустил Суджин, но покой не пришёл — вместо него в груди закипела слепая ярость, отчаянная и беспощадная. Он вышел через боковой выход их крыла и шагнул в прохладную ночь фруктового сада. Воздух был густым и сладким, но он не чувствовал аромата цветов — только металлический привкус собственной ярости на языке.       Он прошёл через спящий сад к обрывистому берегу. Внизу, во тьме, бились о камни волны, с грохотом откатываясь и унося с собой осколки ракушек и светящийся планктон. Где-то вдали, в туманной дымке, проплывал корабль, и его басовитый гудок разрезал тишину, словно крик одинокого чудовища.       Хосок шёл по краю обрыва, песок осыпался из-под его кед. Внутри всё закипало — неконтролируемо, дико, как в те годы, когда он был подростком и любая эмоция выливалась в разрушение. Он сжал кулаки, чувствуя, как дрожь бессилия сменяется холодной, целенаправленной яростью. Ему нужно было действие. Боль. Шум, который заглушит голоса в голове.       Он достал телефон. Набрал номер. — Ты где? — его голос прозвучал хрипло, сдавленно. — Готов снести кому-то голову, — почти сразу ответил Чонгук. — Сижу в офисе, разбираюсь с долгами одного неразумного контрагента. — Мы с Тэхёном будем в «Полигоне». Приезжай. — Сегодня дерётся Пёс, — голос брата стал чуть живее, в нём послышалось знакомое Хосоку оживление. — Буду.       «Пёс». Это имя било точно в цель. То, что сейчас было нужно. Подпольные бои без правил, которые Чонгук курировал в подвале переделанного казино. Место, где можно было легально выпустить пар, раствориться в рёве толпы и на время забыть, кто ты есть. Хосок развернулся и быстрым шагом пошёл назад, к дому. Он зашёл в пристройку, где жила охрана. Две собаки — Чиз и Красавица — лежали на коврике у входа. Увидев его, Чиз поднял голову, слабо вильнул хвостом и издал скулящий звук, подставляя мокрый нос под его руку. — Выглядишь дерьмово, — без предисловий констатировал Тэхён, откладывая в сторону разобранный пистолет. — Если думаешь кому-то выстрелить в голову, давай не здесь.       Хосок молча потрепал Чиза за ухом. Собака тыкалась мордой в его ладонь, чувствуя напряжение. Им пришлось позаботиться о том, чтобы животные не пересекались с Суджин. — Поехали в «Полигон». Чонгук тоже будет.       Тэхён вздохнул, но спорить не стал. Он снял с крючка ключи от чёрного внедорожника, накинул на плечи кожаную куртку. — Поехали.              «Полигон» сиял будучи центром всей ночной жизни Пусана. Очередь желающих попасть внутрь тянулась через всю улицу. Но для главных гостей двери открылись без слов — охранники узнали машину и молча расступились.       Со входа их встречал оглушительный вал звуков — шипящие дым-машины, тяжёлый бит, смех, звон бокалов. Золото, бархат, полуобнажённые тела в свете софитов. Но это был лишь фасад. Они прошли через зал, мимо лифта, спустились по узкой лестнице вниз — и попали в ад.       Здесь пахло потом, кровью и адреналином. Несколько прожекторов били в центр бетонного подвала, освещая окровавленный ринг, огороженный металлической сеткой. Толпа ревела, сбитая в единый, пьяный от насилия организм. В воздухе висела пыль, смешанная с паром от разгорячённых тел.       Чонгук стоял у колонны, безучастно наблюдая за бойней в клетке. Увидев их, он кивнул в сторону ринга. — Наш Пёс сегодня злой. Этому мусору, — он мотнул головой на избиваемого бойца, — осталось недолго.       В клетке огромный детина с татуировкой волка на груди методично, с тупой жестокостью, долбил противника в корпус. Тот уже почти не сопротивлялся, хрипел, захлёбываясь собственной кровью. Хосок смотрел на это, и его собственная ярость нашла наконец точку приложения. Адреналин ударил в голову, смывая остатки сомнений. — Я выйду, — сказал он, и его голос прозвучал чужим, низким и спокойным.       Чонгук медленно повернулся. Его глаза сузились, изучая брата. — Ты? — Разве не за этим мы здесь? — в глазах Хосока горел тот самый дикий огонь, который Чонгук видел лишь у самых отчаянных головорезов.       Уголок рта Чонгука дёрнулся в подобии улыбки. — Ладно. Развлеки нас, братец. Готовьте клетку! — крикнул он распорядителю. — Следующий бой — особенный!       Тэхён молча наблюдал. Он знал, что это неизбежно. В Сеуле Хосок часто искал утешения в подобных кровавых катарсисах. Пока делались ставки и толпа гудела от предвкушения, Хосок прошёл в кабинет Чонгука. Он скинул футболку, остался в чёрных спортивных шортах. Тэхён молча протянул бинты. — Руки хоть побереги.       Хосок проигнорировал его. Его взгляд был пуст и сосредоточен на одной цели — физической боли, которая должна была затмить всё остальное. Когда он вышел к клетке, Пёс уже ждал его, скаля зубы в голодной ухмылке. Он знал, кто перед ним, и видимо, уже предвкушал лёгкую добычу.       Хосок не стал ждать. Он ринулся вперёд и нанёс первый удар — резкий, яростный, неотразимый. Началась грубая, примитивная драка. Удар в корпус отозвался огненной болью, но она была желанной — острой и очищающей. Хосок отскочил к сетке и снова пошёл в атаку. Он не думал, не рассчитывал. Он чувствовал.       Они кружили в клетке, как два зверя. Кровь из рассечённой брови заливала лицо Хосока. Вкус железа на языке был знакомым и почти успокаивающим. В какой-то момент Пёс поймал его на захват и с рёвом бросил на окровавленный настил. Мир опрокинулся. Тяжесть тела противника придавила его, выжимая воздух из лёгких. Грубая ладонь вдавила его голову в липкий пол. Толпа взревела.       И в этот момент Хосок увидел лицо Чонгука в первом ряду. Он не кричал, не подбадривал. Просто смотрел. С холодным, почти научным интересом. Этот взгляд стал последней каплей. С рыком, который вырвался из самой глубины его существа, Хосок выкрутился, сделал резкий бросок бёдрами и сбросил с себя противника. Он не думал о технике. Им двигала слепая, животная ярость. Он набросился на соперника, нанося удары — в корпус, в голову, в шею. Мир сузился до размеров клетки, до хрипов противника и собственного тяжёлого дыхания. И вдруг — тишина. Звон в ушах стих. Вокруг повисла оглушительная, давящая тишина, нарушаемая лишь его собственным хрипом.       Всё кончено.       Его отвели в кабинет. Тэхён вошёл следом, молча протянул ему бутылку воды и полотенце. Хосок сидел на кожаном диване, его руки дрожали, с тела капала вода, смешанная с кровью и потом. — Минус один хороший боец. Зато ты развлёк публику. Надеюсь, это помогло? — Что ты хочешь сказать? — Я догадываюсь, что тебя так вывело. Точнее кто.       Хосок поднял на него взгляд, но не успел ничего сказать. Дверь открылась, вошёл Чонгук. Он бросил на низкий столик прозрачный пакет с бледно-зелёными таблетками. — Очередной «малахит», — усмехнулся Чонгук. Его голос был спокоен, но в глазах читалась тревога. — Ага. Но даже на глаз — одна из самых паршивых подделок из тех, что я видел, — ответил Тэхён. — Выяснил, откуда ноги растут? — С территории кампуса. Студенты балуются, покупают через посредников.       Хосок поднял голову. Его взгляд упал на таблетки. Малахит. Проклятие и надежда их семьи. Уникальная формула, приносившая когда-то баснословные деньги, была утеряна, а рынок наводнили дешёвые подделки. Вернуть контроль над этим делом означало вернуть могущество. Хосок видел в этом единственный шанс избавиться от влияния Коза Ностры навсегда.