Глава 15. Грязные руки

— О, пресвятая богиня, дай свое благословение нашей еде и нашему скромному крову. Озари нас своим светом, о, Халазия, и подари нашей дочери Ким Боён крепкого здоровья… — всё вторил и вторил дядя, неистово, до красных следов потирая друг об друга ладони и прислоняясь к ним лбом. — Пусть наша девочка вырастет здоровой и сильной… молю, пусть она выздоровеет. Пусть златая осень не отнимет ее у нас, как недавно она отняла Ёнхи… — продолжал он, всё тря и тря свои грязные, все измазанные поскони, моси и стеблями пуэрарии. И ладно бы только ими… другие материалы цветами совсем не пахли. Покорно сидящий и искренне старающийся повторять то же самое и обращаться светлыми мыслями к Халазии, Ёсан отвлекся и взглянул на сидящую между отцом, руки которого пахли стухшим мясом, и дядей Ким Ынбёлем, растрепанную мать. На ее губе запеклись пузыри крови, куска брови словно не было, и временами она, жена простого мясника, тихо всхлипывала, то и дело оборачиваясь на маленькую трехлетнюю девочку, что спала на дырявой подстилке в черном, запачканном сажей углу. А Сону без отрыва глядел на нее, родную сестру Ким Боён, из которой капля за каплей, каждый день уходила жизнь. Ёсан не стал смотреть на них долго, вместо этого обратив внимания на руки матери. Они такие грязные… и все в занозах, ссадинах и мозолях. — О, богиня, пусть наша скромная трапеза даст всей нашей дружной семье силы выжить этой осенью… — продолжал дядюшка Ким, всё не прекращая потирать друг об друга свои грязные черные руки. — Пусть твоя воля смилуется над нами, а сын твой, превеликий Хванун, одарит нас своим милосердием… Мы не враги и не отступники, богиня, поэтому прошу, пролей на нас капельку своего света. Хала! — завершил, низко склонившись над столом. — Хала! — повторили за ним остальные, в том числе и Ёсан. — Хала! Он взял ложку и склонился головой над столом. А потом взглянул на руки… Такие же грязные, мозолистые и окровавленные, как и у всех них здесь, руки. Мать прибрала сальные растрепанные волосы за ворот испачканной рваной рубахи, взяла глиняную тарелку с пустым супом куксу, который должен бы быть сытным и аппетитным, но на деле состоял из одной лишь воды, наваристого лука и оставшихся говяжьих костей, которые Ёсану не удалось продать. — Я зарублю больного теленка, — проговорил отец, пока мать кормила с ложки бедняжку Ким Боён. Та стонала в углу и явно ела через силу — ее детские, еще растущие кости торчали, а живот, напротив, вздулся от голода. Ёсан смотрел на всё это и понимал: не пройдет и месяца, как девчушки не станет. Но вслух он этого говорить не стал. — Теленок сразу родился каким-то больным, но может, хоть его кожа тебе для сапог сгодится, — добавил он, повернувшись к шурину, отцу Сону. — Если бы наш якбан не вез мясо из Чжунго и не продавал бы его от своего имени, то наши дела были бы куда как лучше. Я не верю, что там телята и коровы какие-то особенные, — фыркнул Ким Ынбёль, без всякой охоты выковыривая кусочек мяса из говяжьей кости. — Ёсан, завтра пойдешь со мной на охоту, надо поймать хотя бы кроликов. Не для других, так для себя. А потом мне нужна будет твоя помощь с сапогами. — Я подумал, что помогу отцу с ошкуриванием, раз мы собрались ловить дичь… — мягко возразил Ёсан, на что отец только невесело хмыкнул. — Мне работы одному хватит, пока нас кормит Ынбёль, поэтому слушай, что он говорит. Ты пойдешь с ним. Тем временем Сону, быстро выхлебав так называемый бульон и отодрав пару кусочков мяса, поднялся из-за папсана на ноги и направился к сестре, чтобы самостоятельно покормить ее. Госпожа Кан, пусть и неохотно, но оставила Боён, вернувшись за общий стол. Последняя свеча догорала, а у них не было денег даже купить себе новые. И Ёсана всё это злило. Он вновь взглянул на грязную избитую мать и, не выдержав, бросил отцу прямо в лицо: — Работы хватит только на одного, поэтому ты сам пойдешь пить, а маму оставишь у лавки, чтобы очередной возомнивший что-то из себя идиот избил ее и украл мясо для своей семьи? — словно змея, прошипел Ёсан, а потом скривился и чуть отвернул голову, когда господин Кан саданул кулаком по столу. — Правильно, доломай последнее, что у нас осталось! — Не учи отца, бесполезный наглый щенок! — свирепо прожигая сына взглядом, бросил отец, а мать тут же залепетала о том, что нужно успокоиться. — Я наглый щенок? — горько усмехнулся Ёсан. — Только пока ты пропадаешь неизвестно где, как последний пьяница, мама изо всех сил старается заработать, Сону без конца латает и целует чужие сапоги, а мы с дядей бегаем по лесам, чтобы нам было что пожрать на ужин! Так кто из нас бесполезный и наглый?.. — Ёсан зажмурился заранее, уже зная, что скоро на его лицо обрушится мощный удар тяжелой отцовской руки. Щека тут же запылала, а вниз по подбородку из лопнувшей губы побежала кровь. — Я еще раз тебе повторяю: закрой свой грязный рот! Сегодня будешь спать в хлеву! — Грязный рот?.. — Ёсан посмотрел на свои руки, а потом на руки отца, и из глаз прыснули слезы обиды. — Мой рот чище и правдивее, чем весь этот дом! И лучше спать в хлеву, чем снова рядом с тобой на полу! — он отодвинул от себя глиняную миску по направлению к отцу. — На, жри, не подавись! Может, я и наглый, зато ты — просто жалкий! Ёсан выскочил из дома и, не пройдя и нескольких шагов, закрыл лицо от хлестко бьющего в него осеннего ветра. Пресвятая Халазия, почему всё это происходит именно с ними?.. Еще три года назад их семья была самым крупным поставщиком мяса во всех окружных деревнях, пока наместник не решил, что иноземный продукт будет получше. И семья Кан, а за ней и семья сапожника Ким Ынбёля, разорилась. — Дорогой, он ведь еще ребенок, — донеслось до слуха Ёсана, и он медленно повернулся, выгнув брови домиком и ощутив тепло от материных слов. — Ему всего шестнадцать, он старается сделать лучше для нас всех и переживает… — в щелке приоткрытой входной двери было видно, как мать нежно положила ладони на плечи отца, но он тут же стряхнул их с себя и толкнул жену, единственную оставшуюся в доме женщину. — Дорогой… Давай вернем его домой, ему еще завтра бежать к сонби… — Прекрати его защищать! — шикнул отец, что еще недавно так неистово молился вместе со всеми. — Ему не всего шестнадцать, Минён, ему уже шестнадцать! Ёсан должен понимать, когда и при ком стоит открывать рот, а когда следует промолчать. Его амбиции чрезмерны, он уже возомнил себя хозяином дома, а что будет дальше? Скоро все его мечты разобьются о суровую реальность, и он поймет, что глупые книжки, которые он учится читать, пока я плачу за его обучение лучшим мясом, не помогут ему выбраться из этой ямы и из этой дыры! — становясь всё свирепее и свирепее, кричал отец. Кажется, он снова сегодня пил. — Мы только зря тратим наш товар на него, и он смеет еще что-то высказывать мне и открывать свою поганую пасть! А теперь всем спать! Немедленно! И он задул свечу. «Пока я плачу за обучение лучшим мясом…» — проговорив это про себя отцовским голосом, Ёсан фыркнул. — Ты не добываешь его, чтобы им за что-то платить. Я делаю это без твоей помощи, жалкий пропойца, — с этим он пнул камень и, обняв себя за плечи, направился в почти опустевший хлев. Кто остался? Два теленка, один из которых был больным, да уже старая корова. — Голодные? — спросил у них Ёсан, закрыв за собой дверь. В ответ раздалось тихое мычание. А сена практически не осталось. — Знаю… Я тоже. Одна из ставен давно сломалась, и в хлев, а затем и под кожу, начала заползать прохлада ветра, впиваясь во всё тело, словно ржавая игла, штопающая по внутренностям. Лошадь, которая раньше была им верным помощником и спутником и помогала развозить мясо по окрестным деревням, умерла прошлой зимой, и от нее остались только сбруя и седло, которым Ёсану пришлось накрыться, чтобы смочь поспать хоть чуть-чуть. Щека по-прежнему болела от удара отца, на губе запеклась кровь, а буря внутри никак не хотела униматься. Как, оказывается, легко быть дружной семьей, когда вы не богаты, но относительно зажиточны. Якбан лишил их всего — достатка, репутации, товара. Говорили, что скоро налогом будет облагаться даже охота в близлежащих лесах и рощах, а неуплата — караться принудительными работами на полях или же тюрьмой. Пока что Ёсан совсем не представлял то, как его семья выживет в таких условиях. Еще три года назад они не знали бед, даже могли платить сонби за образование, покупать матери и тогда еще живой и пылающей здоровьем госпоже Ким, матери Сону, новые наряды, посуду, какие-то румяна. И главное — все жили дружной семьей, но видимо, безденежье и нищета, которые наступили внезапно и скоро, начали ломать их одного за другим. В Ёсане скопилось так много ненависти, что каждый звук и даже собственные вздохи начали его раздражать. Но больше всего — слезы бессилия, которые сейчас катились по щекам, и сосущий все внутренности голод. Здесь было так темно… и так сыро. Подняв перед собой руки, Ёсан прищурился и сквозь мрак всё же смог разглядеть грязные пятна, занозы и кровоподтеки. Это ведь знак — клеймо глубокой нищеты. Таких людей, как он, никто не жалел, никто не останавливался перед ним и никто не проявлял хотя бы каплю уважения. Только швырялись вещами, грубыми словами, бессмысленными обвинениями и насмешками. Ёсан не собирался с этим мириться. — Эй… пс!.. — приоткрыв дверь в хлев, пропищал Сону. — Ты спишь? Я принес тебе одеяло, укрыться. Где ты? — Я здесь, — постаравшись тут же стереть все слезы и избавиться от хрипотцы в голосе, проговорил Ёсан. Он должен быть сильным и не показывать Сону своих слабостей. Тот еще был слишком мал, чтобы понять масштаб трагедии, а потому пусть отвечает за веру в лучшее и за храбрость, ему еще рано отчаиваться. — Иди на голос. Зачем ты пришел? Если мой отец узнает, что ты здесь, то накажет. — Я знаю… — он чиркнул чем-то и осторожно поставил на пол огрызок от свечи. Ёсан тут же увидел округлое сияющее лицо Сону с торчащими в стороны ушами. Почему-то тоже захотелось улыбнуться. — Я принес свое одеяло, в доме тепло, тем более когда мы там все вместе. А тебе нужнее. И света у тебя совсем-совсем нет. А еще… — Сону с пола взял что-то небольшое. — Я принес твою штучку с буквами. Сможешь мне почитать? — Знаешь, малой, я думаю, что ты уже вырос из того, что тебе читают книжки, — сказал Ёсан, взяв книгу. Это был небольшой сборник старых сказок и легенд, которую сонби отдал для тренировки в чтении и запоминании. Сону тут же обиженно выпятил нижнюю губу, но затем ощутил, как его ласково треплют по волосам. — Потому что тебе самому пора учиться читать. Сонби не станет тобой заниматься, за это надо платить, но у тебя ведь есть я. Накрой нас одеялом и садись рядом. Сону растянул губы чуть ли не до ушей, забросил одеяло себе на спину, потом укрыл Ёсана, сел в позу лотоса и подпер голову кулаками, принявшись слушать внимательно. И казалось, что даже ветер снаружи стих, а в хлеву вдруг стало теплее, чем в покоях императора. — Смотри, каждая буква обозначает определенный звук, все вместе они складываются в слово, — принялся терпеливо объяснять Ёсан. — Вот это буква «к», она пишется очень просто. Попробуй найти ее на этой странице. Сону подумал и начал несмело указывать пальцем. — Молодец, правильно. Запомни, как она выглядит, а теперь попытаемся отыскать «а», — Ёсан снова указал на нужную букву. Так они и сидели вдвоем, ища буквы и пытаясь соединить их в слова, до тех пор, пока не догорел плохой обрубок свечи. Домой Сону не вернулся, хоть и знал, что его накажут, вместо этого оставшись здесь, в хлеву, с кузеном. Ёсан был благодарен за это — за единственного человека, который всё еще был на его стороне и готов был самоотверженно выполнять любые просьбы и поручения. Лишь бы только злой рок не унес и Сону тоже, как уже унес его старшего брата, а сейчас собирается забрать и младшую сестру. Перед тем, как окончательно заснуть, Ёсан поклялся себе: он найдет, как выбраться из этой грязной ямы и из этого захолустья.

◇─◇────◆─◈─◆────◇─◇

— Держи локоть прямее, — Ким Ынбёль подошел к Ёсану со спины, приподнял его локоть параллельно земле и отодвинул назад. — Не забывай, что так стрела пролетит по более четкой траектории и попадет в цель с большей силой. Вот так, — дядюшка, брат матери, всегда сопровождал все свои советы действиями, для наглядности, и в этот раз сделал так же — медленно выпрямил спину, расправил плечи и, туго натянув тетиву, пустил стрелу в пробегающего мимо зайца. — Там есть еще один, но он наверняка спрятался после моего выстрела. Попробуй найти его. Ёсан уверенно кивнул и тихо, стараясь не наступать на сухие ветки, подошел к зарослям кустарника, пытаясь уловить тихое шевеление. Умение слушать природу — ключевое умение охотника, а без него можно распрощаться с дичью. Этого нельзя было допустить, особенно когда на кону стоит ужин для всей семьи. Постояв на месте с минуту или чуть дольше, Ёсан сделал еще пару шагов, крепко стискивая грязной и потной от волнения ладонью лук. Заяц показал ушки. Не успел он сделать и пару осторожных прыжков, как стрела прилетела прямо ему в горло. Какое-то время лапка еще дергалась, но вскоре бедный зверек распрощался с жизнью. — Молодец, — Ким Ынбёль похлопал Ёсана по плечу и, взяв зайца за уши, отправил его в старый потасканный мешок. — Нужно зайти поглубже в лес, там дичи явно побольше. Если повезет, встретим кабана или оленя, тогда мясо будет еще и на продажу. У тебя сегодня есть занятия с сонби? — Да, к вечеру, — ответил Ёсан, достав из колчана новую стрелу. Лук дядя сделал ему сам из самой хорошей древесины, которую только смог найти, и пока что им везло с тем, что дичь всё еще обитала в этих лесах, а оружие служило верой и правдой. Вот только надолго ли? — Интересно: нам действительно введут налог на охоту в этих лесах? — спросил Ёсан, наверняка зная, что говорить об этом с дядей безопаснее, чем с родителями. — Что если да? И на сбор веток, древесины? Как мы тогда выживем? Ким Ынбёль остановился и застыл, понурив голову и плечи. Видимо, он уже думал об этом, просто до этого времени молчал. — Не забивай голову всякой ерундой, — сказал, наконец, он. — Ты еще даже не совсем взрослый, чтобы думать о таких вещах. — Отец считает иначе. — Твоему отцу ведь тоже нелегко, — начал Ким Ынбёль, при этом осматривая деревья и заглядывая под каждый куст, приподнимая при этом листву концом плеча. — Он винит себя в том, что не может обеспечить свою семью и что как раньше уже не будет. И что бы он ни делал, твой отец никак не может это исправить, поэтому ему кажется, что легче пойти напиться и забыться. Мы должны быть сильнее, потому что Сухо не справляется. Ким Ынбёль услышал легкое шевеление, натянул тетиву и не глядя выстрелил в еще одного зайца, попавшегося на их пути. Ёсан присвистнул. Для него лицезреть высокие умения дяди было не в новинку, но каждый раз удивляло. Если повезет, то сегодня они наловят побольше дичи, потом обработают, и тогда, возможно, смогут пережить зиму. А пока осень, нужно выжать из нее максимум пользы. Если что Ёсан и вбил себе в голову за последние пару лет, так это то, что из всего можно извлечь выгоду. Из любого времени года, ситуации и даже человека. Главное — найти правильный подход. Ёсан хотел сделать это — найти того урода, который недавно избил мать, раз уж отец вершить правосудие не собирался. Подонок, трус и жалкий червь, для которого нет ничего важнее его самого. Взять бы сейчас этот лук и эту стрелу и прострелить негодяю-незнакомцу глаз или для начала руки! Но мать упорно молчала, не хотела вмешивать Ёсана во «взрослые дела». Она не понимала, что он уже не ребенок, а отец не понимал, что он еще не настолько взрослый. В груди пылало и жаждало жизни юношеское сердце, неспокойное и взволнованное, как горный ручей. И при этом занятое только болью и страхом. Тему отца сейчас лучше было свернуть и какое-то время не поднимать: и так становилось яснее ясного, что нет в этой семье человека, который разделял бы мнение Ёсана относительно господина Кан Сухо, слабого и жалкого пропойцы, в которого он постепенно превращался. Такое не прощают. Это предательство себя, своих принципов и своей семьи, которая голодает вот уже который месяц. И даже то, что госпожа Ким и ее дочь, старшая сестра Сону, погибли страшной смертью, замерзнув и мучительно заболев, не могло отрезвить Кан Сухо. А мать и дядя будто бы не замечали этого, будто бы не видели того, что у них перед носом, не понимали, чьи деньги господин Кан забирает, чтобы потратиться вечером на выпивку. — Ёсан, позади тебя! На ветке! — крикнул Ким Ынбёль, и Ёсан тут же обернулся, натянув тетиву так, что та чуть не лопнула. Прищурившись, он собрался выстрелить в тетерева, но, положив руку на напряженное плечо, дядя прошептал: — Нет, не так. Ты сужаешь себе обзор. Нужно открыть оба глаза. Только тогда ты сможешь попасть в цель и никогда не промахнешься. — Открыть… оба… глаза… — одними губами повторил Ёсан, широко распахнул веки и, несмотря на то что солнце слепило его, выпустил стрелу. С ветки, пронзенный в самое сердце, с глухим стуком грохнулся окровавленный тетерев.

◇─◇────◆─◈─◆────◇─◇

— Вести счет своих расходов и доходов — это то, что должен уметь делать каждый человек, особенно если у него достаточно ума и сообразительности, чтобы добиться от императора разрешения открыть собственное дело, — рассказывал сонби Хон, показывая Ёсану расчерченные чернилами таблицы. Они сидели на поляне, на одеяле, недалеко от деревни, и обложились книгами. Осенние листья летали по воздуху и шелестели в сухой траве, навевая тоску, так плотно въевшуюся в грудь. — Если ты сможешь правильно планировать расходы, то сможешь отделить нужное от ненужного, необходимое от необходимого… — Якбан не отделяет, — тихо и задумчиво проговорил Ёсан, поправив ленту на волосах и взглянув на виднеющуюся отсюда покатую крышку дома якбана. — Он просто покупает то, что ему кажется красивым или интересным, и не размышляет о том, что ему нечем платить за еду, огонь или корм для скота. Лишь живет и… — Ёсан поджал губы, подняв в земли желтый сухой листок и внимательно взглянув на него. — Он живет. Здесь столько листьев… А у него столько же золота. Боюсь представить, сколько его у императора Когурё. — Много. Но это то, что называется «свободные деньги», — продолжил объяснять сонби Хон, начав писать что-то кистью на бумаге. — Если все базовые потребности в еде, крове и безопасности закрыты, то при наличии денег ты сможешь повышать их качество. Есть не похлебку из овощей, а морских крабов с лучших рынков. Не спать в землянке, а купить себе хороший дом. А если часть средств сохраняется, то ее можно отложить на черный день или купить себе что-то ненужное. Но здесь необходимо быть осторожным: бездумные траты и вложения могут стать очень рискованными. Например, игра в кости. — В кости?.. — переспросил Ёсан. — В игорном доме? — Да. Много людей так потеряло свое состояние, нажитое непосильным трудом. Одна неудача, и ты можешь лишиться всего, — назидательно проговорил сонби Хон. — Эй… — почти ласково позвал он, заметив, как сильно Ёсан задумался. — Я понимаю, что сейчас ситуация в семье у тебя не из легких, но даже не думай играть. Даже если тебе будет благоволить удача, остановиться на достигнутом будет трудно, и в конце концов, из-за твоей жадности Халазия от тебя отвернется. Понял? Ёсан медленно кивнул. — А что если свободных денег становится меньше?.. И начинает не хватать? — Тогда стоит пересмотреть свои траты и взглянуть на то, от чего на данный момент можно избавиться. Но это только временное решение, потому что что-то не так с прибылью. В таком случае нужно находить нужные источники денег, как люди в деревнях вроде нашей роют новые колодцы. Когда старый загрязняется, мы ищем новые источники чистой воды. Денежные потоки стоит искать по точно такому же принципу. Но! — сонби Хон выставил указательный палец. — Мудрый купец или торговец знает: не нужно ждать, пока старый ключ иссохнет, необходимо постоянно находить новые и новые, чтобы избавляться от прежних без сожалений. А еще надо знать, как правильно делать вложения. — Сонби Хон? — позвал Ёсан, внимательно выслушав всё сказанное. — Раз вы всё это знаете, почему вы не самый богатый человек в Когурё, а то и во всех империях? — Потому что другие люди знают кое-что, чего не знаю я, парень, — ответил сонби Хон, и Ёсан взглянул на него с большим интересом, ожидая продолжения. — Я не знаю того, как избавиться от своей совести, чтобы построить себе дорогу наверх из чужих голов и золота. Деньги, большие деньги, всегда требуют крови.

◇─◇────◆─◈─◆────◇─◇

Сидя с большой грязной иглой в руках, Ёсан сшивал телячью кожу и временами колол пальцы, тихо шипя и дальше, несмотря на проступающую из подушечек кровь, продолжал свое дело, пока мысли были далеко отсюда, в том лесу… Бесшумно на землю падал снег и забирался под одежду завывающий время от времени ветер, и даже возможности прикрыться не было, потому что входная дверь мастерской недавно сломалась. Ёсан мельком взглянул на залетающие внутрь мастерской снежинки, и воображение перенесло его в утопающий в лютых сугробах лес — туда, где фыркал от злости кабан и норовил выбрать себе вторую жертву. По белоснежному ковру, сотканному из мельчайших кристалликов, расплывались пятна крови. Сломанный лук, раздавленный могучими копытами, валялся у голого куста, стрелы — подле. Ёсан помнил, что бежал, задыхаясь от выжигающего горло холодного воздуха и от страха. Тогда не было времени думать о том, что дяди не стало, в голове только «бежать прочь, бежать прочь!» Попался пригорок, и надеясь, что получится спастись, Ёсан забрался туда, а потом вновь услышал то хрюканье и рев разъяренного животного. — Открыть оба глаза… — теплым воздухом разошлось в пустоту, и несмотря на кружащийся вихрем снег и дрожь в руках, Ёсан выпустил стрелу. Первая прошла мимо, зато вторая попала точно в цель — в грудину кабана, который забился в агонии гнева и боли. Третья — в копыто, чтобы обездвижить его. Четвертая — в шею. Ёсан вернулся домой, неся в мешке разделанную тушу кабана и держа в руке его голову. Одежда пропиталась кровью, а в душе стало так пусто и тяжело, что язык едва ворочался, чтобы рассказать о том, что на самом деле там случилось. Дядя Ынбёль остался там, одиноким трупом лежа на белом покрывале снега. Ёсану было всё равно на отца и мать, он не знал, как об этом сказать Сону, играющему с постепенно угасающей Боён, которая и так держалась слишком долго. Их отца больше нет. Лук был слишком плохим. Боён тогда не поняла ничего, она и говорила-то плохо, родилась уже нездоровой. А Сону… Он долго плакал и не мог успокоиться, а Ёсан не знал, что ему сказать, потому что у самого в груди образовалась зияющая дыра. И не только потому, что Ким Ынбёля не стало, а еще и потому, что теперь рассчитывать можно только на себя, себя одного, и никто в этой семье — не помощник. Сону еще слишком мал, отец начал пить всё чаще и чаще, а мать… Что взять с уставшей женщины, которая болела чаще, чем любая другая в ее возрасте? С тех пор Ёсан работал за всех — ходил на охоту, продавал мясо, латал и шил сапоги, практически не спал. Зиму удалось пережить и даже Боён смогла продержаться так долго, что никто и не предполагал. И в доме их всегда, в любое время суток, было темно и холодно. К весне, когда снег принялся таять, а на дороги и улицы покрылись слоями слякоти, Ёсан выдохнул чуть свободнее. Всё самое страшное пока было позади. И вот он снова, уже ни о чем не думая, сидел в мастерской и прибивал подошву, пока Сону выполнял все необходимые поручения. Он стал взрослее, сегодня на нем была продажа мяса и забота о Боён. — Это мастерская обуви? — спросил кто-то, и Ёсан кивнул, прежде чем увидел, кто к нему пришел. Это стало ясно только тогда, когда пришлый пнул стол с инструментами. — Положено вставать, мальчишка, когда к тебе обращается якбан! Будь у меня сейчас возможность, я бы обратился за помощью вовсе не в эту дыру, а к нормальным сапожникам. Вот, — якбан поставил на колено Ёсана ногу и показал на дырку в сапогах. — Ума хватит залатать? По цене сочтемся. Ноздри Ёсана раздулись от злости, но вместе с тем здравый смысл подсказывал, что нужно проглотить обиду и смолчать. Этот заказ — мечта, и возможно, что на время он поможет выбраться из долговой ямы. И хоть иногда поесть не голое мясо без соли и специй. — Сделаю к завтрашнему дню, возьмусь уже сегодня, — ответил Ёсан, взглянув на дыру, и сделал сидячий поклон. — Но мне ради этого придется отодвинуть другие заказы, поэтому цена будет выше. — Ты меня не понял. Поторопиться — это приказ, а не услуга, мальчишка, — ответил якбан, отчего-то очень злой и разъяренный. Наверное, случилось что-то. — Ваша семья, кажется, занимается мясом, так? Сделаю тебе подарок и предупрежу лично: со следующей недели охота в моих лесах без уплаты налога или специального разрешения будет жестоко караться. Любая продажа пойманной дичи — вдвойне. — Но так нельзя! — Ёсан смахнул с себя чужую ногу и вытянулся во весь рост, посмотрев на якбана чуть сверху вниз и встав к нему вплотную. — Это единственное, что еще кормит мою семью и моих кузенов! — И что? Это моя земля! Не нравится — переезжайте со своей семьей. На первый раз я прощу тебе эту дерзость, но в следующий… — Это не ваша земля, — бросил Ёсан, стиснув зубы едва ли не до хруста. — Эта земля принадлежит нам всем, и вы не имеете права даже!.. Он смолк, когда по лицу ударила железная перчатка стражника, что всё это время стоял позади якбана. Щеку и бровь рассекло, в одном глазу тут же поплыло от затрещины, и ноги едва-едва смогли удержаться, чтобы не заплестись. И следующим стал пинок в живот, заставивший таки свалиться. Сплюнув изо рта кровь и медленно подняв голову, Ёсан повернул ее и оскалился. В голову словно выстрелили из лука мыслью — это из-за этого самодовольного человека все проблемы их семьи. Это он разорил их. Если бы не он, то родители Сону были бы живы, а Боён могла родиться не в каком-то подземелье, а в нормальном доме и сейчас бегать по лужайке, собирая слякоть, как нормальный ребенок. Ненависть разлилась по венам, и жажда кары захватила всё существо. Но тут ничего ведь… совсем ничего не сделаешь. — Я зайду за заказом завтра, — якбан плюнул Ёсану в лицо и убрался восвояси. Молча вытерев слюну ребром ладони, Ёсан приподнялся на кулаках. От злости и обиды по щекам заструились слезы. Но даже если отбросить это глупое унижение, произошедшее забавы ради, то дела становились хуже некуда. Единственный источник пропитания, который кормил их всё это время, перекрыт. Такими темпами они не доживут даже до лета, померев от голода. Ёсан судорожно соображал, что ему делать, и только потом, встав, заметил оставленные якбаном сапоги, и пнул их так, что те улетели в стену. На сегодня мастерская будет закрыта, нужно немедленно сообщить обо всем матери. Когда Ёсан вернулся, то увидел еще менее приятную сцену — из дома с криком вылетел Сону, а вдогонку ему неслись проклятья отца. — Воришка! Проклятый разбойник! Если я еще раз узнаю, что ты стащил из чьего-то курятника яйца, я тебя за твои к крыше привяжу, понятно тебе?! Кормишь, поишь его, сироту, а он!.. Могли бы уже давно выкинуть вас обоих, нам бы больше досталось! — господин Кан наступал, держа в руках металлический подсвечник, и Ёсан тут же со всех ног бросился к Сону, обняв его и пригнув к земле, чтобы удар пришелся не по нему. — Ты!.. Зачем ты вернулся?! У тебя работы еще невпроворот! — Не бейте брата, дядюшка, не бейте брата!.. — завопил Сону, когда подсвечник пришелся Ёсану по пояснице. — Я только хотел Боён накормить, ей плохо! Я больше не буду, не буду! Обещаю, я больше не украду!.. — Тише, не плачь… — мягко проговорил Ёсан, одним ударом ноги свалил отца на землю, сел на него сверху и со всей силы ударил кулаком в лицо. Злость в душе закипела, распрыскивая яд, так, что господин Кан не смог подняться от того, насколько сильными были пощечины его сына. — Сону хотя бы что-то пытался сделать для своей семьи! Но ты!.. Лучше бы сдох ты, а не Ынбёль! — кричал Ёсан, продолжая наносить всё больше новых ударов. — Пропойца! Скотина! Конченая мразь! — Сынок! — мать насилу оторвала Ёсана от мужа и отбросила в сторону. — Что ты делаешь?! — Я больше не маленький ребенок и поднимать на себя руку я не позволю! И на Сону, и на тебя — тоже! — закричал он в ответ матери в ухо. — Пусть контролирует себя и думает, прежде чем что-то сделать. Иначе я всажу топор тебе в голову, ты меня понял?! — заорал он, обращаясь уже к отцу. — У нас и так большие проблемы! И если я их не решу, никто из вас их не решит! — Боён… — невпопад сказал Сону, услышав писк, который в ушах Ёсана отразился эхом. Когда они оба ворвались в дом, Боён уже лежала, пустыми глазами глядя в потолок.

◇─◇────◆─◈─◆────◇─◇

Это были тяжелейшие полгода за всю его жизнь. После того, как Боён без всяких церемоний и шамана пришлось сжечь и похоронить самостоятельно, а глашатай якбана объявил о налоге, вся деревня зажила хуже, чем в грешники в подземном царстве под охраной великана. Рынок заполонили товары Чжунго и Нихона, все ремесленники и торговцы обеднели в считанные недели. И куда бы Ёсан ни шел, он видел воровство, попрошайничество, нищету и голод. Плохие времена требовали отчаянных мер, и поэтому ничего не оставалось, кроме как пойти против закона. Недавно Сону страшно заболел. У него был жуткий жар, хрипящий кашель, лихорадка не спадала несколько недель. Ёсан смотрел на это и понимал, что он не может потерять последнего дорогого ему человека, а потому делал то, на что никогда бы не пошел раньше — ночами воровал целебные травы у местного лекаря тайком от всех, делал настойки, а ночами брал лук и уходил в лес, надеясь, что его никто и никогда не заметит. Но однажды удача изменила, хотя как оказалось, к лучшему. С тех пор Ёсан втихую ловил разного размера дичь и ночами бегал по домам, продавая мясо нуждающимся, тем, кто еще остался в этой проклятой деревне. Приходилось даже самостоятельно плести сети, а потом, какой бы ни была погода, по колено заходить в холодную воду и доставать оттуда рыбу. В окрестностях дела шли не лучше, как и во всех землях якбана, а потому заказы пришлось доставлять и туда. Но самой любимой частью этой работы для Ёсана было приходить в дом торговца пряностями, потому что там, на пороге, всегда встречала очаровательная девчонка Хая. — Благодарю вас, господин Кан, — каждый раз отвечала она, глубоко кланяясь и принося деньги. А потом застывала на пороге, чтобы, как казалось Ёсану, поговорить с ним немного подольше. — Если бы не вы, моя бедная мать уже давно бы скончалась. Отдает нам лучший кусок, понимаете? — Хорошо понимаю, — с такой же счастливой улыбкой отвечал ей Ёсан. И однажды их короткий разговор закончился поцелуем, а потом — сексом на стоге сена в месте, которое когда-то, до обеднения, было конюшней. В тот день Ёсан познал настоящую, неподдельную радость и тепло женского тела. Хая отдавалась с пылкостью и жаром, прыгая сверху, ложась под ним и сладко постанывая на ухо «ты мой спаситель, любимый, ты — мое всё». Было приятно, что хоть кто-то действительно видит его таким и благодарен за то, что он делает. Но видимо, Ёсану не везло в любви точно так же, как не везло во всем остальном. Только-только он поверил, что кому-то нужен, даже раздумывал, как переехать в какую-нибудь другую деревню и жениться на Хая, как случилось непредвиденное — в дом ворвались стражники и без лишних слов забрали Ёсана под руки. Сону кричал, бросался вещами, кидался на доспехи, но его только толкали, да и это не помогло бы — якбан был намерен наказать преступление, и наказать жестоко. Всё в тот день было как в лихорадочном бреду, как в самом страшном сне. На главной площади деревни собрались все и каждый — Ёсан знал их в лицо, и среди них была она — Хая, которая только и делала, что шептала одними губами «прости, прости, прости». — Ты знаешь, в чем тебя обвиняют? — спросил стражник, встав у поставленного на колени Ёсана. Тот вместо ответа только пнул под железные ноги, не собираясь признавать свою вину. И не потому что он никогда не нарушал закона, а потому что он считал сам закон несправедливой тиранией над людьми. — Привяжите его. Двадцать пять ударов плетью на голое тело — Ёсан считал каждый из них. И все смотрели на него, охая и ахая, но не вступившись. Никто из них, ни единый человек, не выступил против происходящего зверства. Один только Сону продолжал кричать, пытался броситься к столбу, к которому крепко привязали Ёсана, но тот только мысленно ругался на глупенького преданного кузена, надеясь, что стража не будет так жестока, чтобы высечь еще и его. Спина окрасилась в алый, липкая вонючая кровь забиралась под штаны, кожу жгло пламенем, а палач специально не наносил удары один за другим, а выжидал какое-то время, прежде чем взмахнуть плетью снова. Чудо в том, что Ёсан вообще остался жив. Он вернулся домой, еле переставляя ноги и опираясь на плечи Сону, а потом впал в беспамятство на несколько дней. Хая, уж незнамо почему и по какой причине, выдала маленькую тайну всей деревни. Теперь ни у кого не будет мяса. Теперь эти трусливые люди будут голодать и умирать один за другим. Едва встав на ноги, Ёсан пошел работать обратно в мастерскую. — Я думал, ты сдох. Мой сапожник снова в поездке, так что придется тебе починить мои сапоги, — якбан небрежно бросил обувь перед поклонившимся параллельно полу Ёсаном и усмехнулся. — Целуй сапог, тогда заплачу тебе больше, чем нужно. Пусть будет так. Эта мразь сейчас наслаждалась последними часами своей праздной жизни и даже не знала об этом. Осталось дело за малым — сесть на колени, наклониться и коснуться губами пыльного сапога. Ёсан сделал это и взглянул на свои руки: они снова были грязными. Якбан пнул его в грудь и ушел, наслаждаясь своей маленькой победой, решив, что сломал дух того, кто и без этого был сломлен физически. Вот только… оставалось только совсем немного подождать. Ёсан проводил следы якбана прожигающим взглядом и ухмыльнулся. — А зачем мы в лесу? Нам же запретили охотиться! Давай уйдем отсюда! Ну давай! Я не хочу, чтобы в следующий раз тебе отрубили голову! — взмолился Сону, бросившись на плечо Ёсана. — Ну прошу, я тебя люблю, я не хочу снова этого видеть! — Не робей, мы здесь не за дичью. Мы пришли сюда ловить змей. Знаешь, кто такая короткохвостая мануши? — спросил Ёсан, поднимаясь всё выше и выше по горному склону. Сону отрицательно покачал головой. — Это змея леопардового окраса, один укус, и всё. Очень ядовита, поэтому будь осторожен. Нам только нужно перейти через эту гору, добраться до болота и поймать ее. — А как же мы будем ловить, если она ядовита?.. — Не бойся, у нас же есть сети, — Ёсан с улыбкой показал Сону собственноручно сплетенную сеть, привязанную к обычной палке. — Как набросишь, так и не выберется. Он и сам хотел бы на это надеяться, но на сей раз риск оправдывается благой целью. Наплевать, кто там придет после нынешнего якбана, этого уже никто и ничто не спасет. Когда Ёсан и Сону начали спускаться вниз, в ноздри ударил запах вонючей трясины. Здешнее болото было пустынным и заброшенным местом. Говорят, раньше здесь водились мульквисины, но теперь даже они брезговали обитать в подобном месте, уж настолько оно со временем стало для этого непригодно. Зато змей здесь — пруд пруди, на это Ёсан и рассчитывал. — Я побуду приманкой, — сказал Ёсан, увидев одну из манушей в кустах, — а ты поймаешь ее, когда она на меня набросится, хорошо? — Ой, нет, это ты меткий! Лучше я постою и позлю ее! — возразил Сону, тоже заметив змею. — Мне нужно ее напугать, так? А ты будешь ловить? Ёсан кивнул, решив, что мысль здравая. Им попалась маленькая мануши, всего сантиметров тридцать в длину, не больше, и как раз такая-то и была им нужна. Сону вновь включил ребенка и, намеренно топая громко, хлюпая обувью в трясине, закричал. Насторожившаяся змея сначала свернулась в клубок, телепая языком. Она чувствовала опасность и осторожничала, но чем более вызывающе и агрессивно действовал Сону, тем больше она напрягалась, и вот уже втянула шею и приоткрыла рот, чтобы напасть. Метнувшись, словно юркая стрела, мануши прыгнула на Сону, и тут-то Ёсан подставил сеть и затем обвил ее веревкой для надежности. Якбан должен был вернуться за своими сапогами сегодня, поэтому стоило поспешить. Хотя какая разница? Теперь-то уже никакие наказания будут не страшны. Однако подставлять под удар Сону, если что-то пойдет не так, не хотелось, поэтому Ёсан отправил его домой, а сам отправился в мастерскую и стал дожидаться тяжелых шагов железных лат. И вот он — тот час, который должен изменить всё раз и навсегда. — Иди-ка сюда, радость моя пятнистая, — ласково и тягуче проговорил Ёсан, достав голодную и уставшую змею за шею и хвост так, чтобы ее клыки не смогли дотянуться до руки, пусть те и были в перчатках. — Отправляйся-ка в новый дом и затаись, — он осторожно посадил ее в зашитый недавно сапог, наверняка зная, что мануши любят всякие нечистоты. — Успел? — без всякого приветствия спросил якбан, войдя в мастерскую, заложив руки за спину. Ёсан глубоко поклонился и кивнул, быстро схватив и поднеся сапоги. — Отлично, это мои любимые, эти неудобные, — он скинул старую обувь и обулся сначала в правый сапог, а затем взял в руки левый, в котором притаилась мануши. Ёсан потер руки друг об друга, словно муха, и чуть высунул кончик языка, смотря на якбана налитыми кровью глазами и ожидая, что вот-вот, еще чуть-чуть, и… По мастерской разлетелся болезненный вскрик. Стражник тут же подошел к своему хозяину, спросив, что случилось, получил слабую оплеуху и отошел в сторону. Сапог отбросили от себя, и из него выползла усталая и злая мануши. Но Ёсан не спешил ее ловить: он просто смотрел и не произносил ни слова. Якбану начало плохеть от постепенно прилипающему к крови яду, но это продлится еще некоторое время. Он забыл о Ёсане, о своих сапогах и поспешил вон из мастерской. До вечера осталось недолго, совсем ничего, и уже ночью должны были сообщить радостную весть — якбан скончался. Оставалось только пересидеть некоторое время, а потом надеть плащ и выйти к центральной площади. Так Ёсан и поступил, сразу смекнув, что беспорядки уже начались: много кто видел, как якбан уходил из мастерской, прихрамывая и постанывая от боли. Меньше бы кричал, ублюдок, может и продержалась бы его маленькая империя еще некоторое время. Затерявшись толпе, взволнованно скопившейся на площади, Ёсан принялся просто наблюдать. Прошла пара часов, прежде чем из дома якбана вышла служанка и со слезами на глазах сообщила, что их «светлейшего хозяина больше нет». И вот тогда началась самая настоящая вакханалия — это скопище трусов просто взревело от радости, а потом все бросились врассыпную, кто куда, повытаскивав первое попавшееся в руки оружие. Но все они, каждый, направился к складам продовольствия якбана, собираясь вытащить оттуда всю еду и все полезные вещи, до которых только смогут дотянуться. Стража пыталась сдерживать людей, но они вихрем опрокидывали ее, пусть некоторые и погибали в этой агонии безумия, а Ёсан спокойно молча, накрыв лицо капюшоном, проходил мимо них, как вестник смерти, как бог, который запустил бешеное колесо правосудия. Окна потрескались, на землю упали ставни, кто-то начал драться за хозяйские одеяла и полотенца, люди охапкой брали мясо, рыбу, зерно, овощи и фрукты и выносили из подвалов и закромов. Кто-то уже решил напиться лучшим фруктовым вином, которого отродясь никогда не пробовал. Оскалившись и прищурив глаза, Ёсан махнул плащом и направился к себе домой. — Сынок, что там?! Что за беспорядки?! Что происходит?! — закричала мать, оттолкнув мужа. — Куда все бегут?! Что там за пожарище?! — продолжала сыпать вопросами она, вглядываясь в огниво, что пылало там, за окном. — Я убил его, — ответил Ёсан, широко растянув губы в улыбке, а затем захохотав. — Я уничтожил эту мразь, которая так долго отравляла нам жизнь. Что ж… а я в ответ отравил его, — он схватился за живот и, опершись одной рукой на дверной проем, громко рассмеялся, вспоминая испуганное лицо якбана там, в мастерской. — Представляете?.. Он думал, что меня сломал, а я!.. — и Ёсан снова рассмеялся, вот только никто не разделил его веселья. — Отец, теперь всё будет хорошо! Понимаешь?! Теперь у нас всё будет прекрасно! И вместо ответа господин Кан отвесил сыну звонкую пощечину тыльной стороной ладони. — Яд — орудие трусов и женщин! Ты не мужчина! Ты самый настоящий изверг и… демон!.. — зашипел отец, нависнув над улыбающимся омытыми кровью зубами Ёсана. — Прочь! Со мной под одной крышей не будет жить убийца! Вон, я сказал! Ты мне не сын! И только теперь Ёсан посерьезнел. — Так, значит? Тогда представлю, что ты мне не отец, — спокойно ответил он и взглянул на сидящего в углу Сону. — Идем. Нам с тобой здесь нечего делать. Отныне и впредь мы с тобой свободны, — Ёсан распростер кузену руку, широко расставив пальцы. — Ну же… Здесь ты ничего не увидишь, кроме нищеты и этих извергов. А там я научу нас жить по-новому, с нуля… Идем же! Робко, мелкими шагами, Сону дошел до дверной рамы и встал подле Ёсана, прижавшись к нему плечом. Мать что-то закричала, забившись в истерике, а отец слал и слал проклятья до тех пор, пока его голос не стих в тишине, а затем не затерялся среди возгласов продолживших грабить дом якбана людей. Ёсан попросил Сону подождать здесь, вошел в погреб, сложив в первый попавшийся мешок побольше еды и денег, закинул себе на спину, потом поймал за узду чью-то лошадь и запрыгнул в седло. — Уезжаем отсюда! — крикнул Ёсан и протянул Сону руку, посадив его позади себя, а затем пришпорив лошадь и уехав в неизвестность.

◇─◇────◆─◈─◆────◇─◇

Поставив себе на стол свечу, Ёсан зажег ее и уселся на удобный стул с мягкой подстилкой. Бумаг перед глазами было множество, еще больше — цифр, но каждая из них казалась теперь какой-то родной и нужной. Здесь было записано всё: количество крестьян, домов, даже скотины, а еще уплаченные и неуплаченные налоги, расходы, прочие доходы, корабли, которые должны были приехать и единицы товаров, которые они намеревались сюда привезти. Просматривая всё это, Ёсан параллельно считал и про себя думал, какую сумму он тайком сможет изъять на этот раз. Просмотрев всё, он подвел итоги, записал себе в книгу несколько цифр и подошел к окну. Из него было видно прекрасное перламутровое море. Пришлось приложить много усилий, чтобы оказаться здесь. Услышав, что якбан этих земель сейчас на войне, поэтому послал наместника, Ёсан и Сону подкараулили в лесу нужный портшез и, забравшись на дерево, выстрелили с двух сторон прямо в голову ни в чем неповинному человеку. Облачившись в чужие небедные одеяния, они оба явились в новые для них земли и представились наместником и его верным слугой. — Вы молоды, — сказала главная служанка, что следила за домом якбана. — Я думала, что господин Ким пришлет кого-то повзрослее. — Я старше, чем выгляжу, — усмехнулся тогда Ёсан и, сняв перчатки, вложил их в руки довольно старой служанки. — Проводите меня в мои покои, пожалуйста, и нагрейте воду для ванны. Мы с моим помощником очень устали с дороги. — Да, конечно, господин Кан, — служанка поклонилась и показала Ёсану довольно просторную комнату. Первым делом он решил дать привыкнуть к себе. Вторым — навести железные порядки, чтобы каждый крестьянин платил налоги как следует, а приезжие купцы не смогли даже заикаться о том, чтобы отнекиваться от пошлины. С тех пор в этом бесконечном хаосе и казнократии появился немалый просвет — дороги начали строиться, дома ремонтироваться, скот пастись на зеленых лугах. Ёсан сделал всё, чтобы его либо любили, либо ненавидели, так оно и произошло. Всех воришек и лгунов — в расход, остальным — раздолье да порядок. Но было кое-что, о чем не знал никто, кроме Сону: из казны якбана, что сейчас воевал с Пэкче и Севером, золото отщипывалось по кусочку и утекало в чей-то конкретный карман. Жалование, конечно, было хорошим, но если Ёсан хотел разбогатеть, приходилось играть с людьми и деньгами в кости. И в прямом, и в переносном смысле. И сейчас, глядя на синеву моря, Ёсан сложил локти на подоконник и закрыл глаза, наслаждаясь тем, как ветерок колышет его чистые, вымытые лучшими мылами волосы. Больше никакого мяса, никаких штопаний сапог, а только чистая работа с белой бумагой и чернилами. Дела постепенно шли в гору: удалось договориться с несколькими поставщиками сырья и нанять людей, и вот уже в этих землях открылось несколько точек торговли пряностями. При этом Ёсан старался не повторять ошибок якбана, которого убил четыре года назад, а соблюдать баланс. В его мастерских и его лавках работали только здешние, чтобы все оставались сытыми и довольными. И всё же Ёсан понял, что на самом деле глупо было злиться на того якбана за этот налог. Каждый зарабатывает и ищет свои источники доходов так, как может и умеет, а неосторожность и глупость — это уже другое дело. Именно за них та мразь в свое время и поплатилась. И спасибо за это. Следующий шаг — расчетливость. Пока что вестей о гибели якбана не было, да и его сын сейчас жил при дворе, учился там по красному свитку. Ёсан старался тоже не отставать: он нанял для себя сонби по истории, грамоте, даже религии и математике, а также нашел учителя по фехтованию. Но этого недостаточно, нужно было забраться рангом повыше, туда, где Ёсан будет вне зоны досягаемости. Позже он открыл точку страхования грузов и мелким шрифтом писал выгодные только одному ему условия. И никто ничего не мог сказать в ответ, потому что удачливым Халазия освещала путь, и они получали свои деньги в полном размере, а неудачливым приходилось платить втройне. — Господин Кан, — в покои без стука вошел Сону и поклонился. Для него Ёсан тоже нанял учителей, ведь должен же он стать по-настоящему надежным помощником, и одних братской любви и преданности для этого было мало. — Я отправил того человека, которого… В общем, я выполнил поручение. — Замечательно, — широко улыбнулся Ёсан, потерев ладони. — Можешь идти отдыхать. Будем ожидать благую весть, а завтра тебе предстоит новое задание. Ты же уже приказал сделать мне новые кости? — Конечно. — Вот и хорошо. Иди, набирайся сил, — Ёсан прикрыл ставни и, когда Сону ушел, скинул надоедливую обувь, улегшись на кровать, погрузившись в свои думы. Как на самом деле хрупка и ненадежна человеческая жизнь!.. Уже четыре года, четыре долгих года он жил здесь, и скоро, когда якбан скончается в затяжной войне, ни у кого не возникнет вопросов или подозрений. Ёсан тщательно изучил законы: если якбан умирает и не оставляет наследников, то земли передаются доверенному лицу — то есть наместнику. Несмотря ни на что, этот дом и эти земли пока не принадлежали ему, Ёсану, а значит — нужно было это исправить. И он считал, что заслуживает всего того, что сейчас перед ним. Правильно говорил тогда сонби: нужно искать новые и новые ключи, источники дохода, и если старые иссохнут, непоправимого ущерба это не нанесет. И всё же Ёсан старался делать всё для того, чтобы каждый новый колодец давал как можно больше чистой воды, даже если для этого придется замарать руки. А вырученные средства он старался использовать на благо себе: открывал мастерскую за мастерской, торговые лавки, и не только за этих землях, страховал корабли и внимательно следил за всем этим. Каждый, кто старался обмануть, был жестоко наказан, но только не выпорот — нет-нет, не хватало еще Ёсану, чтобы кто-то решил подсунуть ему змею. Поэтому обманщики просто лишались головы, а их семьи запугивались и устраивались на выгодные местечки, чтобы ни одна мысль о мести не могла проникнуть в их головы. Помимо всего прочего, Ёсан учился искусству речи и убеждения, а потому многим казался добрым и приятным человеком. Новый шаг — это налаживание связей. С крестьянами, купцами, дельцами, другими якбанами — каждый, кто мог хоть как-то пригодиться, был обласкан помощью, деньгами и вниманием. Иногда приходилось плевать на свою любовь к одиночеству и присоединяться к компании потенциально полезных людей, которые могли позже сослужить добрую службу. «Потому что другие люди знают кое-что, чего не знаю я, сынок. Я не знаю того, как избавиться от своей совести, чтобы построить себе дорогу наверх из чужих голов и золота. Деньги, большие деньги, всегда требуют крови». Эти слова заменили Ёсану молитву. И он ни разу не мучился чувством вины, потому что давно понял — все люди одинаковы. Неважно, крестьяне они, горожане, ремесленники, военные или императоры, у всех внутри живет жажда наживы, и внутри каждой семьи есть какой-нибудь господин Кан, который будет пить вместо того, чтобы помочь своей семье выбраться наверх. Амбиции? Пожалуй. Отец ошибался, когда говорил, что Ёсан ничего и никогда не добьется. В итоге кто и где оказался? И всё же для Ёсана это было недостаточно высоко. И потому он спокойно переступал через чужие трупы, не жалея никого, зная, что выжить в этом мире ему не поможет никто, кроме него самого. На следующий день он пришел в местный и очень крупный игорный дом со своими костями, а потом приплатил работнику за то, чтобы он положил на стол именно их, когда настанет нужный момент. Игра — это тоже искусство, и очень тяжелое. Ёсан верил в собственный успех и в то, что наделяет ею вещи, а еще чувствовал себя достаточно умелым для того, чтобы обыграть всех на раз-два. Говорят, кости — это игра на удачу. Ничего подобного. Ёсан знал как взять и помешать их в руке так, чтобы они выкинули нужное ему число. И потому, глядя на своего визави и его разочарование от очередного проигрыша, внутренне ухмылялся. А еще иногда проигрывал, чтобы ставки постоянно повышались. — Господин Кан! Еще одна игра, ну прошу Вас! — воскликнул якбан, только что проиграв всё свое состояние. Притворившись, что хочет уйти, Ёсан махнул широким рукавом и направился прочь, но его тотчас догнали и встали перед ним на колени. — Умоляю! Дайте возможность отыграть хотя бы свой дом! Прошу! — А у вас есть что ставить? — усмехнулся Ёсан, дожидаясь последнего козыря. — Есть! Вот это… — якбан порылся в карманах и достал красный свиток. — Подойдет?.. Я добыл его с большим трудом! Кто угодно мог пойти на обучение в школы к талантливым сонби, но красный свиток доставался только самым богатым и зажиточным семьям, потому что обучение проходило при дворе императора Когурё. И жадный до знаний Ёсан рассмеялся внутри себя, сделав вид, что пока он в раздумьях. Ставки сделаны, теперь будут говорить кости. Очень опрометчиво со стороны этого якбана было пойти дальше, но видимо, в своей голове он молился на удачу. И проиграл. Придя в школу при императорском дворце, Ёсан не упускал ни единой возможности научиться чему-то новому, будь то знания в экономике, фехтование, стрельба, охота или любые науки, и старался искать полезные знакомства, но избегать одного человека — сына несчастно погибшего на войне якбана. А точнее, зарубленного по приказу. Ни у кого не должно было возникнуть и тени подозрения, что Ёсан каким-то образом мог посодействовать смерти всей их семейки. Поэтому дело осталось за Сону: нанять какую-нибудь шайку разбойников, чтобы по дороге домой сыночка ждал сюрприз, а земли отошли самому Ёсану. Он ни разу не молился, но всё получилось.

◇─◇────◆─◈─◆────◇─◇

Ёсан вновь оказался в стенах замка, но на этот раз смотрел в свое собственное окно — на расстилающееся море и на то, как там, снаружи, строили огромную стену. Этот остров формально принадлежал Югу и Пак Сонхва. Тот легко дал разрешение на покупку, потому что по сути всё, что находится здесь — кусок камня, совсем не плодородный и потенциально никому не выгодный. И только Ёсан догадался, как можно действительно использовать его по назначению. Он окружил себя стенами и соленым морем, создав собственный мир, кокон, который даже при желании никто не сможет пробить. Теперь здесь он по-настоящему мог чувствовать себя в безопасности. — Господин Кан, Вам нравится эта комната? — спросил главный строитель. — Это самая высокая башня замка, отсюда прекрасный вид. — Да, но я нигде не вижу камина. Разве я не четко сказал, что он мне необходим? — строго спросил Ёсан, оглядев комнату. Вся эта башня будет принадлежать ему. — И пусть Сону разместится где-то рядом со мной. Он мой первый помощник и мой кузен, а не какой-то простой мальчишка, поэтому его устройте со всеми удобствами. — Камин… Мы можем попробовать достроить его здесь и сделать дымоход, — ответил строитель, и Ёсан кивнул ему. — Вот и займитесь этим. Никогда, больше никогда я не буду спать в темноте… — уже тихо, себе под нос проговорил он и взглянул на собственные руки. Они были белыми. Ни мозолей, ни занос, ни царапин, ни грязи. Вдруг вспомнился тот дом, а точнее — та старая пыльная и грязная коморка, в которой на столе стояла единственная горящая свеча. Ёсан так и не смог приехать туда, потому что не хотел смотреть в глаза своему прошлому и той нищете, из которой он вылез. Смешки и разговоры о его происхождении до сих пор задевали за живое. Хотелось убить всех, кто собственными глазами видел унижения Ёсана и ту бедность, в которой он существовал, а также всех, кто об этом знает. Но скоро так и будет. Вдруг вспомнились те пресловутые молитвы. «Халазия, помоги нам, защити нас, благослови наш кров и нашу еду. Хала!» Ее не существует, иначе она не позволила бы случиться тому, что случилось. В этом мире выживают только сильнейшие, и Ёсан поклялся: если он и будет верить в кого-то, то только в себя; если его руки и будут в крови, то только в чужой. Он уже стал богатейшим человеком во всех корейских землях. Деньги — это сила, это власть, это и есть истинный Бог. И тот, у кого золото, будет править миром. Но Ёсану этого было мало, и сейчас, стоя на террасе собственного каменного замка, он пообещал сам себе: его следующий шаг — стать императором всех объединенных земель. Иначе не будет.

◇─◇────◆─◈─◆────◇─◇

— Я разобрался быстро и без лишних криков, — хриплым низким голосом проговорил Сон Минги, стоя в борделе Ёсана, моющего руки. — Этот счетовод даже не трепыхался, так что я считаю, что достоин более высокой платы. — Разумеется. Но не уезжайте далеко, господин Сон, потому что ваши услуги мне еще могут пригодиться, — размеренным тоном ответил Ёсан и вытер тыльные стороны ладони. — Сону, у тебя что? — Похоже, что эта принцесса необычная. Мин Ара или как там ее? — спросил Сону, почесав в затылке. — Одна шлюха сказала мне, что пираты поднимали за нее тосты, а еще говорили, что, мол, сонби Чонвон и капитан Морский тигр к ней неровно дышат. А вторая, с которой он трахался, передала, что он что-то ищет, какое-то сокровище, которое вроде того что перевернет мир, и что богатства императоров перед ним — ничто. Выудить побольше не удалось, но она будет очень стараться. — Кстати, про сокровище. Я нашел у Шим Джеюна вот это, — Минги вынул из сумки исписанный лист и книгу, подписанную как собственность принцессы Сурё. — Он долго сидел над этим, не знаю, что это значит. Но может, вам пригодится, — он протянул всё Ёсану, но тут же убрал назад. — Но-но! Только за отдельную плату. Ёсан хрипло рассмеялся. — Мне нужно сначала взглянуть на товар, чтобы понять его ценность, — он жестом показал отдать ему книгу и бумагу, и, цокнув, Минги так и поступил, а затем сложил руку на рукоятку меча. — Хм… «Храм принцессы Пари», загадка, сокровище… — Ёсан призадумался, постучав книгой по подбородку. — Мне нужно подумать над этим. Сону, заплати господину за его прекрасную работу. Пак Сонхва предупрежден, лучше ему больше не искать женихов для своей дочурки, но доказать он ничего не сможет, — он усмехнулся и взглянул на поцарапанную птичьими когтями руку. — Нужно организовать собственный отряд для поисков Пак Сонхуна, он может создать нам проблемы. Господин Сон, вы сможете этим заняться? Сону, заплати сразу. — Смогу, но это будет тяжелее, чем найти обычного человека. Этот Пак Сонхун ведь синсэ, — ответил Минги, приняв мешок с золотом. — С вами приятно иметь дело. Надеюсь, шлюха сможет обслужить меня бесплатно в награду за мои старания? — с явным нажимом спросил он, показывая, что не терпит возражений. — Да-да, конечно, выбирайте любую, — отмахнулся Ёсан, пристально глядя на эту загадку. — Сонби Ян и капитан Ким не поделили бедную принцессу Мин Ару, значит?.. Что ж, тогда мне придется с ней пообщаться. Возможно, она расскажет нам больше.