Глава 16. Игла и бисер

Игла больно ткнула подушечку указательного пальца, и на ней выступила небольшая капля крови, постепенно становившаяся больше, шире. А потом она и вовсе потекла вниз, к самой ладони, и забралась под рукав, бесследно исчезнув. Больно не было, только чуть-чуть неприятно. Обычно в таких случаях люди машинально засовывают палец в рот, морщатся, чуть стонут, но Ханбёль смотрела на всё, что с ней происходило, отрешенно, безразлично, без доли удивления, радости, даже банального возмущения — за последние дни на ее лице никто не увидел ни единой эмоции, кроме напускной холодности, за мерзлым слоем инея которой пряталось жуткое волнение и горе. Даже в какой-то степени смятение. Впервые за долгое время Ханбёль почувствовала, что совсем не принадлежит себе и что ей не с кем поговорить, ее некому утешить. Когда в зале Совета прозвучали страшные слова — «принц Уён был ранен в бою, рана оказалась почти смертельной», она едва не грохнулась на пол без чувств. Кровь заледенела, тугой ком застрял в горле, слезы застоялись в глазах, когда те покраснели. Пришлось сделать вид, что она лишь чихнула, чтобы не вызвать очередную волну гнева матушки. И Ханбёль было нестерпимо больно от того, что она ничем не может помочь Уёну, что не ее власти распорядиться даже собственной жизнью и отправиться туда, к нему, чтобы хотя бы побыть рядом и поухаживать за ним. Ханбёль злилась за это на себя, на весь двор, на мать и даже на Сана, который не сдержал своего обещания. Конечно, головой она понимала, что это глупо, что в войне никто не застрахован от несчастного случая, и всё же ей хотелось кричать от того, как несправедлив этот мир. Но Ханбёль не могла кричать, у нее не было для этого голоса, а точнее — морального права его использовать. Она сохраняла эту бурю в душе, как кораблик в шторме из стеклянной бутылки, лелеяла ее там и выла, не давая буре вырваться наружу. Всё, что ей оставалось — просто сидеть здесь в окружении якобы подруг и вышивать бисером с одной только надеждой на то, что тот человек на портрете, который у нее получается, не похож на Уёна. Раненого, наверняка страдающего Уёна… с которым Ханбёль неистово хотела бы быть сейчас рядом. И плевать на опасность и неудобства. Если по-настоящему любишь кого-то, то пойдешь на всё. Через сутки пришло второе известие, уже от самого Уёна. Ох, сколько же внутренних сил пришлось приложить Ханбёль, чтобы не разулыбаться от облегчения и не заплакать от радости, пока матушка вслух читала его собственное письмо. Императрица Хаюн поджимала губы, бурчала, что ей теперь еще и поисками предателей заниматься, вслух рассуждала о том, с чего следует начать и кого проверить, пока Ханбёль молча засверливала отданное ей в руки письмо до дыр, вдыхая уже давно выветрившийся запах Уёна, представляла, как он выводит эти строки, как при этом чуть кривит губы и сосредоточенно думает о произошедшем. В итоге половина из того, что там говорила мать, пробежала мимо ушей. — Ханбёль, если ты не собираешься слушать то, что тебе говорят, тогда не мозоль мне глаза и отправляйся на примерку свадебного платья! — шикнула на нее Хаюн, а сама властно уселась за стол мужа, достав бумагу и чернила. Всё лицо матери исказилось гневом и недовольством, но даже это Ханбёль толком и не расслышала и не рассмотрела. Сейчас для нее любые слова были сродни фоновому шуму, растворяющемуся в воздухе. — Ханбёль! Ты меня не слышишь совсем?! О боги… о муки… — она до боли сжала волосы на собственном затылке. — Немедленно сотри эту нелепую улыбку со своего лица! У тебя скоро свадьба, а даже если бы ее не было, я тебе запрещаю не то что смотреть на Уёна и давить эту идиотскую довольную рожу, но и даже думать о нем! Поняла? Иначе я отправлю тебя в буддистский монастырь на остров Хала! Из-за тебя я начинаю думать, что лучше бы он… Но Хаюн решила не договаривать, хотя Ханбёль и так поняла, что мать хотела сказать. «Из-за тебя я начинаю думать, что лучше бы Уён погиб там, перестал мозолить мне глаза и отравлять мою семью». Вот только что-то… как-то это всё действительно странно… Когда счастье от того, что вера в лучшее помогла, начало таять, стала появляться и ясность ума. Ханбёль тоже было бы очень интересно знать, кто конкретно желал Уёну зла или, что вернее, кому он так сильно мешал, чтобы попытаться избавиться от него. И на ум приходил только один человек, хоть о нем и хотелось бы думать меньше всего. — Принцесса, встаньте ровнее, пожалуйста, — попросила швея, прикладывая на практически оголенное тело Ханбёль ткани. — Вот так, хорошо. Телу приятно? — Да, — сухо, с полным безразличием ответила она и пусто посмотрела в стену. Хаюн была вне себя от злости, когда вышла из покоев отца в тот злополучный день якобы откровенного разговора с Уёном у постели Кёнсу. Когда Ханбёль заявилась к матери по делу, то увидела, как из покоев выходил ее верный стражник, с которым у нее имелись некоторые секреты. А еще через толстую дверь доносились крики о том, что кого-то нужно убить. Но ведь это могло касаться кого угодно, да?.. Не обязательно это должен оказаться Уён, Хаюн наверняка еще не совсем из ума выжила, чтобы покушаться на принца, пусть тот и являлся бастардом? Пока на ее тело прикладывали ткани и снимали мерки, а также прикидывали, какую прическу лучше заплести, Ханбёль стояла, то поднимая, то опуская руки, и пялилась в пол. Впервые в жизни она пожалела, что ее не обучали премудростям управления государством в той же степени, что и братьев, потому что тогда бы она лучше смогла просчитать мотивы потенциальных убийц. Отец как-то случайно обмолвился о том, что возможно, следующим императором может стать Уён, это ведь наверняка кому-то, да не понравилось бы. Во дворце полно шпионов и доносчиков, об этом Ханбёль знала не понаслышке. Ей настолько не хотелось верить в то, что это могла быть мать, что она судорожно перебирала в своей голове всех тех, кто мог хоть как-то враждовать с Уёном или грубо с ним обращаться. В целом, это практически весь дворец. Ханбёль не могла избавиться от этих мыслей много дней, разговаривала со многими, кто был близок с Уёном или, напротив, враждовал с ним, старалась осторожно выведать хоть что-то, что даст подсказку. Если чему и стоило поучиться у матери, так это умению вести «переговоры»: задавать нужные вопросы кокетливым тоном, изображать из себя дурочку, прося объяснить всё поконкретнее да попонятнее, шутить и смеяться, прощупывая реакцию на эти самые шутки. И решила Ханбёль начать с советника Ли. Точнее, сама она навязываться не стала, но обосновалась с шитьем в беседке в саду, по которому как раз кружили «стервятники». И пусть рядышком сидит одна из придворных дам, чтобы не возникло никаких подозрений. — Принцесса! — воскликнул советник Ли, подойдя к ней, а Ханбёль сделала удивленное лицо, будто не напевала специально для привлечения его внимания. — Позвольте заметить, что у Вас прекрасный голос! Ваше Высочество, — он глубоко поклонился и заложил руки за спину. — Вы обладательница редкой девичьей красоты и грации. Даже не знаю, на кого вы больше похожи: на императора или на императрицу. — На всех по чуть-чуть, видимо, — Ханбёль широко улыбнулась и сделала пригласительный жест. Советник Ли тут же сел напротив нее. — Сегодня чудесный день для прогулок, всех потянуло в сад. Вот и мне захотелось заняться рукоделием здесь, а не в душной комнате. — Я впервые за много дней имею счастье наблюдать то, как Вы улыбаетесь. Да уж, представляю Ваше волнение за нашего светлейшего императора. Да и Вы чисты душой, наверняка переживаете за каждого солдата, даже если не знаете всех их в лицо, — кокетливо разговорился советник Ли, но это Ханбёль и надо было. Она снова ярко улыбнулась, отложив вышивку бисером, и кивнула. — Ну и конечно, да, за будущего мужа Вы тоже волнуетесь. — Я попросила генерала Чхве вернутся живым к нашей свадьбе. Раз уж мы должны стать одной семьей, то конечно, я за него волнуюсь. Я ведь помню его с самого детства, — пожала плечами Ханбёль, заметив перемену в лице советника Ли. — Я знаю, что вы любезно настаивали на моем замужестве, но претендентом на мою руку от вас был Кан Ёсан. Вы хорошо его знаете, господин? Уверена, вы желаете мне только добра, поэтому пытались настоять на своем варианте. Пусть считает, что она глупая наивная принцесса, которая не понимает, что за всем стоит выгода, а вовсе не пожелания добра и счастья. Пусть и дальше делает добродушный вид и льет в уши мёд. — Разумеется, моя задача — печься о семье императора, а в особенности — о принцессах, которые не вольны выбирать себе мужей. Я ведь занимаюсь торговлей, а Вам наверняка известно, что ни одно хоть сколько-нибудь прибыльное дело не проходит мимо господина Кан Ёсана. Я имел удовольствие с ним общаться, ему не везло в любви. Думаю, ему бы подошла такая невеста, как Вы. — Такая — это какая? — Милосердная, добрая, любящая всем сердцем и без оглядки. Кан Ёсан может казаться черствым, на него часто наводят клевету, мол, он жаждет только выгоды и денег. Но Вы ведь в курсе его происхождения. Он сам не понаслышке знает, что такое жить в лишениях и бедности, поэтому пытается помочь крестьянам. Я бы хотел заручиться его поддержкой в одном деле, он изобрел некие франшизы. — Фран… шизы?.. — переспросила Ханбёль, услышав диковинное слово и сделав пометку в голове, что советник Ли очень желал бы посотрудничать с Кан Ёсаном. Значит, он ради этого пытался продать ее ему замуж. Или есть что-то еще? — Да. Каждый крестьянин, накопив денег, может открыть свое дело. Проценты будут отходить Кан Ёсану, но большая часть прибыли — самому крестьянину или другому человеку, который на это решится, из иного сословия. Это шанс разбогатеть для любого. Скоро торговое дело зацветет новыми бутонами, — пояснил советник Ли, а Ханбёль сделала непонимающий и даже скучающий вид. — Ах да, не пристало с молодой девушкой, тем более с принцессой, общаться о таких вещах. Торговля — ремесло мужчин. — Вы правы, господин, это так, — согласилась с ним Ханбёль, уже сделав верные выводы. — Но увы, я буду принадлежать не благородному господину Кан Ёсану, а генералу Чхве. Вы упустили еще одного человека, о котором я волнуюсь, — сказала она, премило улыбнувшись. — Мой брат. Он был ранен в бою, это такой ужас! Наверняка вы уже знаете, что убийц подкупил кто-то из наших соотечественников. — Ах да, Чон Уён, бедный мальчишка… — поцокал господин Ли, изобразив сожаление. — Интересно, кто мог на такое решиться, зная, как император его любит… Умным такого человека уж точно не назовешь. Признаться честно, я относился к принцу Уёну с пренебрежением, но потом подумал о Кан Ёсане и понял, что даже человек из низкого сословия при должном умении может преобразить наш мир к лучшему. Иногда знать забывает, что с остальными их роднит одно… — Мы все люди, — продолжила за него Ханбёль. Каков лицемер! — И каждый человек достоин счастья. Матушка уже ищет того, кто это сделал с Уёном, и она его найдет, да и отец точно не останется в стороне. Как и я. Должна признаться, — она чуть поёрзала на деревянной скамейке беседки, — вас я тоже знаю столько, сколько живу на этом свете, и наша семья вам доверяет. Поэтому я попрошу вас об одолжении. — Ради Вас я готов на что угодно, милая принцесса! — с восторгом воскликнул советник и поклонился. — Расспросите своих друзей и знакомых. Знаю, вы это умеете, в отличие от меня. Редкий женский ум столь же прозорлив и столь же хитер, сколь мужской. Я этим даром обделена, — с сожалением сказала Ханбёль, ударяя в свое уязвимое место — в мужское самолюбие. Пускай советник Ли потешится чувством собственного превосходства над нею, это сыграет на руку. — Да и к тому же, у вас намного больше полезных знакомств. Так что, если вы что-то услышите или узнаете, прошу, сообщите об этом мне. В первую очередь мне. Я собиралась поговорить с вами об этом лично позже, но раз уж сейчас подвернулась удача побеседовать в столь прекрасный день… — Ну как я могу обмануть доверие самой прекрасной девушки во всех корейских землях? — усмехнувшись, спросил советник Ли, а затем встал. — Вы разукрасили мой день, и он стал еще более прекрасен. Сделаю для Вас всё что смогу, — он откланялся и направился к остальным советникам, оживленно обсуждающим что-то чуть поодаль. — О, благодарю… — нараспев протянула Ханбёль ему в спину, но советник Ли этого уже не слышал. — Вы сослужите мне добрую службу, я буду в это верить. — Ваше Высочество, а то, о чем он рассказал по поводу Кан Ёсана — правда? Я слышала, что он ко всему прочему еще и большой чистюля, а также хорош собой, — пролепетала, захлопав ресницами, придворная дама, Ёнсу. Ханбёль сделала над собой усилие, чтобы не закатить глаза. — Хотя генерал хоть куда мужчина, Вы счастливица, что Вас хотят взять в жены такие прекрасные господа. — Не говори того, о чем не знаешь. Кан Ёсан рано или поздно навестит нас, можешь попробовать его охмурить. Только остерегайся его кузена Ким Сону: обесчестит, и глазом не моргнет, — строго проговорила Ханбёль, уже собрав достаточно сведений и слухов об этих двоих, когда только зашла речь о возможном замужестве и кандидатуре Кан Ёсана. — Посмотрим, что из всего этого выйдет…

◇─◇────◆─◈─◆────◇─◇

— Знаю, это не то, к чему вы привыкли, обычно вы сидите на моем месте, — проговорила Сурё, глядя на себя в зеркало, пока Ара осторожно расчесывала ее длинные волосы. — Но обещаю, это временные неудобства. Под моей защитой, как моя придворная дама, здесь вы будете в безопасности. А то я уже имела «счастье» наблюдать то, как на вас смотрит Кан Ёсан, — сказала она и тяжело вздохнула. Ара только кивнула. — Простите, что всё так получается, наверняка вы чувствуете себя пленницей. Но это лучше, чем скитаться с пиратами. Я люблю Хонджуна, знаю его уже давно, но… понятия не имею, какой он с другими. — Жесток, но честен, — легко ответила Ара, начав заплетать из нескольких прядок, идущих от затылка, тугую косу, а затем чуть вскинув уголки губ. Надо бы забыть о том поцелуе, да что-то никак не получалось. — У него есть определенные представления о благородстве, пусть и очень извращенные. По крайней мере, я видела, что он хороший капитан, который заботится о своей команде. Почти не тронул меня, хотя мог, этого уже достаточно. Но тут я должна больше благодарить Чонвона, он… заботился обо мне. — Сонби Ян действительно совсем не похож на пирата, — охотно согласилась Сурё. — Умен и хорош собой, а еще он отзывался о вас с улыбкой. Кажется, вы ему нравитесь, — она улыбнулась и подмигнула в зеркало. Ара хихикнула, смутившись. — Жаль, что нам не дано выбирать. Мне в том числе. Но… я… чувствую себя виноватой, — добавила Сурё, когда Ара завязала косу внизу. — Виноватой, Ваше Высочество? Почему же? — Я подвергла человека опасности, которой он не смог миновать, — ответила Сурё и прикусила губу, чтобы не расплакаться. — Сегодня похороны, а я даже не знаю, как буду смотреть на него, мертвого по моей вине. Если бы отец не собрался выдать меня за него, он сейчас был бы жив. — При чем же тут вы, Ваше Высочество? — спросила Ара, отойдя в сторону и взяв в руки белый ханбок — цвет смерти. — Давайте я помогу вам надеть, — она расправила чан, когда Сурё начала раздеваться. — Так почему же вы чувствуете себя виноватой, если Шим Джеюна убил его лучший друг, которому он доверял? Я по себе знаю, Ваше Высочество, что иногда друзья на самом деле завидуют тебе и желают самого худшего. В вынужденном походе с пиратами мне и не такие правды открылись. Всё, чему я верила и что считала незыблемым, оказалось ложью. И дружба в том числе. — Если бы всё было так просто… Я могу доверить вам секрет, Ара? Возможно, это будет опрометчиво с моей стороны, но всё же я чувствую, что вы не такая, как мои придворные дамы, что вы сохраните мои мысли втайне ото всех и не используете против меня, хотя другие могут попытаться узнать обо мне больше, — сказала Сурё, так и оставшись сидеть. Ара была смятена, но всё же согласно кивнула. — Я еще не говорила об этом отцу, он назначил вознаграждение за поимку Пак Сонхуна, который убил Шим Джеюна и потом ворвался в покои Кан Ёсана в обличии птицы. Но если так подумать… зачем Сонхуну это делать? Какова цель? — Может, было между ними что-то, о чем мы не знаем? Я недавно во дворце, но уже слышала о том, что… что Шим Джеюна и Пак Сонхуна, кхм, связывало нечто большее, чем дружба… думаю, вы понимаете, о чем я говорю… — Ара вдруг почувствовала, как к ее лицу приливает краска стыда. — Быть может, между ними действительно были… э-э-э… полюбовные отношения?.. Приревновал к тому, что вас собираются выдать за Шим Джеюна, поссорились, и произошло то… то, что, собственно, произошло. — Я не знаю, какие у них были отношения, и не хочу возводить напраслину на хорошего человека, которого уже нет с нами. Я плохо знала Джеюна, но он был добрым и достойным, милым, скромным, преданным, и мне бы не хотелось думать о нем в таком ключе, — Сурё отвернулась, закусив обе щеки. — Да и это не имеет к делу никакого отношения. Зачем Пак Сонхуну в таком случае нападать на Кан Ёсана?.. Для чего, зачем? Так рисковать своей головой, чтобы… чтобы что? Ара призадумалась и посмотрела в окно, постаравшись осмыслить то, что сказала Сурё. — Думаете, это был Кан Ёсан? — Уверена в этом, — отчеканила Сурё раньше, чем Ара успела договорить. — Сами подумайте: он добивается моей руки, а тут вдруг появляется Шим Джеюн и рушит все планы. Я даже не сомневаюсь, что господин Кан — жестокий человек, который мягко стелет, да жестко спать. Я должна буду обсудить это с отцом, но сначала я хотела поговорить об этом с вами, чтобы понять, не звучит ли мое предположение, как полная нелепица. Но проговорив свои подозрения вслух, я только в них убедилась. Ох, бедный-бедный Сонхун… — Сурё накрыла лицо руками и стерла одну-единственную слезу. — Мне тяжело представить, каково ему сейчас. Он потерял друга, не смог отомстить, а теперь обвиняется в убийстве. — Ваши подозрения имеют под собой много оснований. Думаю, вам следует поговорить об этом с императором, может быть, получится что-то придумать. Я только беспокоюсь, что вас теперь могут выдать за Кан Ёсана. — Не бывать этому! — воскликнула Сурё и топнула ногой. — Я не буду жить под одной крышей с таким жестоким человеком, который постарается узурпировать мою власть. Если я права, то не пройдет и пары лет, как он устроит и мне несчастный случай. Я не могу ждать, нужно поговорить с отцом до похорон. Пожалуйста, помогите мне одеться! Спасибо вам за этот разговор. Ара тут же подняла чан ханбока, и вот уже через несколько минут Сурё стояла, наряженная в белое, как и весь дворец сегодня. Каждая служанка, каждый якбан, каждый конюх стал похож на маленькое облако, кружащееся в небесах. И ленты, висящие под потолком, раскачивались от врывающегося в открытые окна ветра, как косые линии дождя, плача и скорбя. Ара не знала ни Шим Джеюна, ни Пак Сонхуна, но сочувствовала горю Сурё, которой обещали доброго и послушного мужа вкупе с уверенностью в будущем, а потом вероломно лишили всего этого. В этом они обе были похожи. Когда Ара ехала сюда, то поклялась никому не доверять, избегать близости с любым, кто собирался сделать видимость сочувствия или доброжелательности, но Сурё — другое дело. Казалось, что они понимали друг друга как никто другой и вместе с этим сопереживали. И то, что она доверила такой секрет, стало для Ары добрым знаком. Они ведь обе принцессы, вопрос замужества для них был очень болезненным. Они метались от неопределенности собственной судьбы, которая должна была решиться уже скоро. Тоже переодевшись в белое в своих небольших покоях, Ара не могла перестать думать об этом. Ей нужно было разработать какую-то стратегию поведения, но мысли так путались, что пока приходилось просто за всеми наблюдать. — Принцесса! — окликнул ее кто-то. — Ваше Высочество, прошу, подождите! Аре показался этот голос смутно знакомым — грубый, гундосый, словно его обладателю ломали нос не меньше пары раз, а то и больше. Она обернулась и ненадолго зависла, увидев перед собой улыбающегося Кан Ёсана. Таким он казался словно на десять лет моложе, чем есть. Ко всему прочему, он выглядел добрым и искренним, а родинка в виде сердечка на лице добавляла ему миловидности. И хотела бы Ара доверять этой примечательной и вполне симпатичной внешности, да только знание о том, каков Ёсан на самом деле, всё перечеркивало. Лучше держаться от него как можно дальше, хотя Шим Джеюна это не уберегло. — Нас не представили как следует, — Ёсан глубоко поклонился, и Ара сделала ответный реверанс, затем сложив вытянутые руки друг на друга на белом чане. — Предпочитаю сделать это сам и в приватной обстановке. Кан Ёсан, всегда к Вашим услугам, — он подставил свою руку, и Ара, стараясь не показывать своего отвращения, сложила ладонь на предложенный локтевой сгиб. Ёсан тоже сегодня был в белом, и легкий ветер играл с ленточкой в его волосах. — Как Вы здесь обустроились? Должно быть, соскучились по горячей пище, мягкой кровати и спокойному сну без качки? — До этого плаванья не подозревала, что морская болезнь может пройти, если привыкнуть к морю, — осторожно ответила Ара, параллельно думая о том, стоит ли ей сразу показать Ёсану, что друзьями они не станут, или, напротив, быть с ним милой и доброй, чтобы позже понаблюдать. — Всё было не настолько ужасно, насколько можно предположить, но я действительно готова вернуться туда, где меня ждет сытный ужин и теплая перина. Мне не хватало этого на корабле. — Вам наверняка было страшно. Одинокая девушка, всеми брошенная, даже родным отцом, да еще и в лапах пиратов… Ёсан поцокал и с притворным сожалением опустил голову. Вернись Ара на несколько недель назад, в тот день, когда она уезжала из Силлы, и встреть она тогда его, то легко бы купилась на эти фальшивые игры. Но не теперь. От этого маскарада стало не по себе, будто бы в кожу всосались сразу несколько сотен клещей-кровопийц. И самое худшее — Ёсан замечал эту перемену в настроении. — Вам неприятно вспоминать об этом, правда? Знаете, я слышал, что жертвы насилия или пленницы часто скучают по своей темнице, какой бы страшной та ни была. Разум привыкает к ужасам, а без них, в покое, чувствует себя… — Ёсан явно попытался подобрать нужное слово. — Без кошмаров, что пережила жертва, она начинает тосковать по той определенности, которая кажется счастливой после освобождения, пусть даже от нее у обычного человека кровь стонет в жилах. Я знавал одну девушку в прошлом, — продолжил рассказывать он, сбив Ару с толку. О таком она как-то не задумывалась. — На моем острове завелся некий убийца, нам долго не удавалось установить его личность, но убивал он всегда одинаково. И вот однажды одной жертве удалось сбежать и попросить помощи. — И как? Вы ей помогли? — спросила Ара с непритворным интересом. — Мы дали ей кров, еду, я выделил ей покои. Она была так худа, избита и измучена… — погрузившись в воспоминания, продолжил рассказывать Ёсан. — Но по какой-то причине та девушка почти не смогла описать своего убийцу, так, пара черт, которые ничего бы не дали. И я отправил ее отдыхать, сказал, что ей нужно набраться сил. Следующие пару недель она горько плакала, а потом вдруг в припадке истерики у нее вырвалось, что она хочет вернуться и что мы якобы удерживаем ее здесь насильно. Признаться честно, я действительно приказал не выпускать ее из замка, потому что опасался за ее жизнь. — Но она всё равно сбежала туда? Обратно в этот плен? — спросила Ара, накрыв рот ладонью. В голову закралась опасная мысль: а вдруг то, что она скучает по пиратам, выглядит так же безумно? Вдруг то, что она спутала со свободой, на самом деле было ужасом? — Не молчите же, господин Кан! — Девушка пыталась сбежать, крича служанкам, что хочет «к нему». А потом сбросилась с башни, — тяжело вздохнув, ответил Ёсан, заставив Ару сглотнуть. — Но эта история точно не о Вас, Ваше Высочество, я вижу перед собой не слабую плаксу, а сильную девушку, которая может преодолеть любые невзгоды, — он ярко улыбнулся, но слова кольнули Ару прямо в сердце. Оно наполнилось сомнениями. — Пираты дурно с Вами обращались? — Со мной — нет, а с моими дамами… Ара замолчала, вдруг вспомнив ту отрубленную руку и выброшенную вслед за ней в море подругу, а затем вообразив себе лик предательницы Эрин и поёжившись от тех образов, что зароились в голове. А еще подумав о той девочке, отца которой Хонджун убил у храма. Ара с ужасом поняла, что уже не помнит их имен. — Я была нужна, капитан меня не тронул, несмотря на свои непристойные намеки… — замямлила она. Перед глазами Ары вдруг пробежал облик обнаженного Хонджуна, купавшегося в ванне, его руки на ее груди под рубашкой, терпкий и грубый поцелуй, от которого кровь приливала к вискам, а тело немело, наливаясь при этом жаром. Почему всё это так ужасно и так прекрасно одновременно?.. От мыслей Ару отвлек новый вопрос: — Ваше Высочество, я сказал что-то не то?.. Простите мне мое любопытство, я вовсе не имел намерений Вас обидеть, но теперь вижу, что из-за меня Вы вновь разнервничались. Может, принести Вам воды или вина? — ласково спросил Ёсан, сжав руку Ары и остановившись у окна. Та только отрицательно покачала головой, а в голове закрутился только один вопрос, который она пообещала себе обдумать позже. — О пресвятая Халазия, Вы бледны, Ваше Высочество! Право слово, простите мне мою оплошность! Вы столько выстрадали, привыкнуть к дворцовой жизни для Вас нелегко… — прогундосил он. — Вы правы, господин Кан. Это действительно нелегко, и я чувствую, что сменила один плен на другой, — ответила Ара, повернувшись к Ёсану и вперившись в него взглядом. Ей наконец удалось совладать с собой. — Знаете, чем мы с вами отличаемся? — с вызовом спросила она. — У вас была возможность выбирать, а у меня не было. Я не могу решать свою судьбу, и меня передают из рук в руки, как те товары, которыми вы торгуете, прикидывая ценность и прощупывая качество. Сколь бы ни были красивы дворцы и какой бы прекрасной ни казалась здесь жизнь, для любой женщины это всё та же клетка, в которой я — раненая напуганная тигрица, попавшая в капкан еще юной и не знающая, что такое свобода! — горячо воскликнула Ара, стараясь не заплакать от переполняющих ее чувств. — И у меня, в отличие от вас, нет возможности это изменить, я не могу ее найти. Ёсан хмыкнул, вскинув уголок губ и наклонившись к уху Ары. — Возможности не ищут, принцесса, — прошептал он, убрав прядку ее волос за ухо и пощекотав его дыханием, — их создают. И я живое доказательство того, что мои слова правдивы, — Ёсан сделал три шага назад и поклонился, оставив оцепеневшую Ару стоять у окна. — С умной женщиной очень приятно беседовать, Ваше Высочество, а с напористой и уверенной — еще приятнее. Извлекайте пользу из того, что имеете, и вылепливайте из этого возможности. Только тогда Ваша лапа выберется из капкана. Ёсан удалился, насвистывая какую-то счастливую мелодию, а Ара осталась здесь, в полном непонимании. До сегодняшнего дня она была уверена в том, что говорила, также она не сомневалась и в том, что Хонджун — не зло во плоти, а сложный человек с некогда раненой душой, который, сам того не признавая, нуждался в любви, да и вся команда такая. Истории многих из пиратов наглядно это показали, в особенности Чонвона. Ара безумно скучала по нему, без него она словно лишилась единственного человека, который мог ее понять и защитить, которому она могла открыться в полной мере. Здесь есть Сурё, но она не заслужила такой же степени доверия, что и Чонвон. А теперь Ара уже не понимала: всё то, что она испытывает — это искренние чувства или игра разума, который пытается убедить сам себя, что всё было хорошо? Вдруг Ёсан прав?..

◇─◇────◆─◈─◆────◇─◇

Сурё бежала в покои к отцу со всех ног, но нашла его уже в коридорах в сопровождении свиты, всего в белом. Это выглядело ужасающе — болезненную кожу Сонхва замаскировали так, что теперь она стала похожа на фарфор и слилась в одеждой, и только смоляные черные волосы да прищуренные ястребиные глаза, медленно переводящие взор из угла в угол, напоминали, что это не статуя, а живой человек. Заметив, что отец чуть было не упал из-за неустойчивости и слабости, Сурё тут же подбежала к нему и быстро взяла под локоть, крепко сжав тот обеими руками. Императору могут простить всё что угодно — грубость, крик, жестокость, несправедливую войну, но никогда — слабость. И никто из лицемерной знати, что презирала семью Шим, не должна думать, что Пак Сонхва ослаб. Он поймал жест дочери и понял его цель, о чем сигнализировал его благодарный кивок. — Мне будет приятно пройтись с дочерью и разделить с ней горе, — замаскировав так свое «спасибо», бархатным голосом проговорил Сонхва, а затем свернул за угол впереди свиты. — Ты направлялась ко мне, дочь моя? — Я хотела поговорить с Вами, Ваше Величество, — как и всегда, при остальных обратившись по титулу, ответила Сурё. — Есть несколько важных вопросов, которые мне срочно необходимо было с Вами обсудить. Но я поняла, что ошиблась, нужно было сделать это после проводов… только… Она скорбно опустила взгляд в пол, не в силах договорить. Вдруг подумалось, что сейчас там, в ханоке, специально выстроенном для проводов первых людей империи, будет стоять не бедный Пак Сонхун, являвшийся единственным, настоящим близким человеком Джеюна, а толпа лицемерных коршунов, кружащих над падалью. А еще он, тот, кто за всем этим стоял. Сурё не стала продолжать свою фразу, да и Сонхва не настаивал: оба понимали, что все важные вопросы должны решаться наедине и за дверями императорской спальни или кабинета. Говорить здесь было бы слишком опрометчиво и опасно. Они прошли через сад и оказались у вместительного ханока на несколько комнат. Там уже стояла вся приехавшая знать, Кан Ёсан собственной персоной, подающий дамам платки Ким Сону и много других лиц — и знакомых, и нет. Женщина протянула белые хризантемы, и уже вместе с ними Сонхва и Сурё триумфально вошли внутрь. Страх ярился в груди напополам со скорбью, и эти чувства ничем не притуплялись до тех пор, пока в самой дальней комнате ханока не показался открытый черный гроб. Ощущая, как у нее дрожат колени, а пальцы до боли сжимают стебли хризантем, Сурё шагнула первой и не без содрогания посмотрела на некогда скромное и улыбчивое лицо. Голова Джеюна покоилась на подушке, но это был уже не он. Губы исказились в непонятливой предсмертной гримасе, проткнутая шея, хоть и была прикрыта воротником нарядного ханбока, всё же выглядела ужасно, зияла сквозной дырой, которую, к сожалению, нельзя залатать простыми слезами. И сам Джеюн тоже был белым, как одежда всех присутствующих, как молоко, как горный мел. Сурё очень не хотелось видеть, что за увечья скрывались там, под одеждой, но она и не попросила бы об этом. Искренняя слеза прокатилась по щеке, и скоро у гроба, в котором покоился Джеюн, легли первые белые хризантемы. Следом подошел Сонхва, а затем и все присутствующие по очереди, каждый оставив по одному или несколько цветков. — Покойся с миром, Шим Джеюн, да пребудет тебе счастье и светлая радость в загробном мире, — важным тоном проговорил шаман и положил в рот Джеюна ложку риса. Сурё смотрела на это, изо всех сил стараясь сдерживать слезы, и чувствовала, как рука отца обнимает ее за плечи. Шаман начал петь поминальную понпхури, а служанки тем временем принесли на жертвенные столы три чаши с едой и напитками. Сурё знала, что должна что-то съесть, но кусок в горло не лез. А когда к гробу с Джеюном подошел последний человек, то и вовсе захотелось уйти отсюда. Ёсан с непроницаемым, выточенным из камня лицом положил огромный букет белых хризантем и, проводив покойного прощальным взглядом, поклонился ему. Сурё больших усилий стоило остаться на месте вместо того, чтобы подойти к Ёсану и закрыть от него гроб своей грудью. У Джеюна отняли жизнь, так теперь еще и умереть спокойно не дают. Сонхва говорил прощальную речь, пока шаман продолжал распевать понпхури, толпа требовала найти того демона, который убил «столь светлого молодого юношу, у которого следовало бы поучиться доброте». А Сурё глядела по сторонам, надеясь найти хоть намек на птичье крыло или оленьи рога. Она хотела знать, как это было. — Вам нужно что-то съесть, — прошептала Ара, пододвинув Сурё чашку с рисом. — К сожалению, ваша скорбь его уже не вернет. Наверное, он был хорошим человеком. — Лучше многих из тех, кого я знала, — кивнула Сурё, взяв крупицу риса палочками и отправив себе в рот. — Возможно, я никогда не полюбила бы его, — она снизила свой голос до практически неслышного шепота, — но он мог бы стать моим верным другом и помощником, в котором я была бы уверена. А этого в нашем положении не просто достаточно. Это много. Сурё и Сонхва ушли, когда солнце склонило лучи к горизонту, а затем ханок практически опустел. Остались только родственники Джеюна, по сути никто ему, но три дня кто-то должен был находиться там, у гроба, перед тем, как его опустят в землю. И несмотря на теплый и ясный день, сердце и душу ничто не согревало. Сейчас впору было бы идти проливному дождю, смывающему оседлый запах пыли и грязи, но видимо, Халазия решила проводить светлого человека своими лучами. И это по-своему успокаивало. Сурё помогла отцу добраться до покоев и бережно усадила его в кресло. Только теперь Сонхва мог дать волю кашлю, совсем не царственно прикрывая рот обеими ладонями. — Что я могу сделать, чтобы помочь тебе? — спросила уже даже не испуганная, а скорее отчаявшаяся Сурё. — Я так сильно хочу, чтобы тебе стало лучше, но не понимаю, что мне нужно для этого сделать. Если что-то… — Ничего, ничего, дочь моя, — он потянулся за кубком, и Сурё тотчас налила туда вина. Промочив горло, Сонхва отдышался и вымучил улыбку. — Лучше расскажи мне, готова ли ты к поездке. Уже завтра тебе предстоит длинный путь, впервые во главе и в одиночку. Страшно ли? — Немного, но я готова. Я хотела… хотела спросить тебя, может ли принцесса Ара поехать со мной. Если нам суждено стать одной семьей, так хоть пусть привыкает ко мне. Отец, ей очень страшно и одиноко, я не могу и не хочу ее оставлять, — напирала Сурё, стараясь прочитать по взгляду Сонхва, что он об этом задумался. — Думаю, со мной ей будет лучше. Не будь так жесток к ней. — А что если она пойдет против нас? — спросил Сонхва строгим тоном. — Она явно не питает ни ко мне, ни к Югу симпатий, к тому же она знает слишком много тайн, которые касаются сокровища. Не хотелось бы мне, чтобы Ара в отместку за ее похищение и удержание здесь отомстила и рассказала обо всем самозванцу Юнхо, — одновременно говоря и раздумывая, промолвил он, а затем потер подбородок тремя пальцами. — Да и жениться я не собирался, это было лишь обещание для отвода глаз. После смерти твоей матери я поклялся больше никого и никогда не брать себе в жены. — Папа, я тебя очень прошу, — Сурё села перед Сонхва на колени и взяла его за бледную руку. — Мало ли Ара выстрадала? Позволь ей хотя бы сделать вид, что она принцесса в гостях, а не пленница. Я хочу ей помочь. Знаю, ты выберешь для нее достойного мужа, если сам не женишься, но пока нам нужно дать ей привыкнуть к нам. Не ты ли говорил мне, что верность заслуживают не силой, а добротой и милосердием? — Но удерживают потом всё равно силой, — поправил Сонхва. — Я беру Ару под свою ответственность, — с напором сказала Сурё, сжав руку отца. — Правитель принимает тяжелые и рискованные решения. Вот увидишь, если ты разрешишь мне, то я завоюю для нас надежную союзницу, которая будет служить при моем правлении верой и правдой. Сонхва посмотрел на нее сверху вниз и, подумав еще немного, неуверенно кивнул. Сурё тут же вскочила на ноги и расцеловала отца в обе щеки. — Но есть кое-что, чего я опасаюсь, дочь моя. Кан Ёсан едет с тобой. — Что?! — У него на Севере какие-то дела, поэтому он отправляется вместе с вами, — пояснил Сонхва, поскрежетав зубами. — Но я уверен, что торговля — не единственная его цель. Ёсан предложил этот план с переманиванием Силлы на нашу сторону, и я согласился, что это мудро, но все мы знаем, что действовал он не из наших интересов. Он что-то планирует, постарайся выяснить, что именно, но будь осторожна. И постарайся проследить за Мин Арой, чтобы она не попала под чары этого мерзавца! — Сонхва сделал еще глоток вина и положил руку на грудь, чуть покашляв. Возмущение плохо сказывалось на его здоровье. — Хорошо, я… я постараюсь что-то узнать, — кивнула Сурё, пока еще не имея ни малейшего понятия о том, как она это сделает. — Есть еще кое-что. Возможно, я ошибаюсь, вдруг это сейчас прозвучит, как бред, но… Мне кажется, что не Пак Сонхун стоит за смертью Джеюна. Знаю, ты уже назначил награду за голову Сонхуна, но… — Я назначил награду за то, чтобы его привели ко мне живым для правосудия, — оборвал Сонхва на полуслове и медленно повернулся к Сурё. — Понимаешь, почему? — Хочешь сказать, что тебе нужно поговорить с ним?.. — предположила она после недолгих раздумий. — Мне нужно знать, что на самом деле произошло, — поправил Сонхва и чуть поменял положение тела с полулежащего на сидячее. — Вернее, даже не так. Пак Сонхун сколько угодно может обращаться в птицу и оленя, я закрою глаза даже на то, что он из рода предателей, но я точно уверен в одном: Джеюна он не убивал. А раз он напал на этого торгаша, то вывод напрашивается сам собой: Сонхун точно знал, кто убийца, и пришел мстить. Мне нужно знать, сколько он услышал и что выведал о Ёсане, прежде чем сбежать, — Сонхва раздраженно отбросил от себя длинный рукав, перекинув его через подлокотник кресла. — Думаю, Ёсан даже хотел, чтобы мы поняли, что это был он, сделал мне что-то вроде предупреждения, мол, у меня нет никаких иных вариантов, кроме того, чтобы выдать тебя за него. Не бывать этому! — Раньше ты говорил иначе, — неуверенно сказала Сурё, стараясь прокрутить у себя в голове всю эту многоходовку Ёсана, больше похожую на винтовую лестницу. — Раньше я не думал, что он так нагло пойдет против меня. Специально дает мне достойные хорошие советы по военной тактике да передает слухи и сведения от своих шпионов, но при этом вынуждает меня принять решение, от которого мне тошно. Но Пак Сонхун несколько изменил планы Ёсана, став врагом и свидетелем, — Сонхва таки встал и, показав Сурё жестом не помогать ему, подошел к окну. — Поэтому я хочу найти его. Кан Ёсан слишком распоясался, и пора остановить его аппетиты. Они приобретают императорские масштабы. Я надеюсь на тебя, дочь моя, — Сонхва повернулся к Сурё через плечо. — Умасли Чон Юнхо и расскажи ему о том, что случилось. Терпеть его не могу, но это тот момент, когда ненадолго мы должны попытаться стать союзниками. Сурё вышла из покоев отца, перепоручив заботу о нем служанке, и ушла к себе на подгибающихся ногах. Голова пухла. С одной стороны, хотелось приключений и путешествий, а с другой — ехать придется с Ёсаном и с грузом огромной ответственности за спиной. Чон Юнхо еще недавно был врагом номер один, прошла кровопролитная битва, а теперь придется объединиться с ним, чтобы не допустить падения империй, но при этом скрывать правду о сокровище, за которым вот-вот уже собирались отправиться Хонджун и его команда. Да и эта загадка… Сурё практически нашла решение, ей осталось совсем-совсем немного, они с Чонвоном вроде как дошли до умных мыслей о том, что это анаграмма, осталось только понять, что именно в ней спрятано. А еще Сурё до сих пор не отпускала скорбь. Она переживала не столько о Джеюне, сколько о том, что могут сделать с Сонхуном, если его найдут, и дело не только в том, что он нужен им живым, но и в том, что невинные души не должны страдать, будь они хоть трижды прокляты и обращены демонами. Прежде всего они люди. По крайней мере, так мыслила Сурё. И Халазия да Хванун только знают, кто следующий сложит голову в этих бессмысленных интригах. В покоях оказалось шумно. Придворные дамы как раз должны были набирать для Сурё ванну и укладывать в дорогу последние вещи, но что-то уж больно развеселились, судя по голосам, достающим аж до коридора. Чон Мина пыталась успокоить остальных болтушек, делая им замечания, пока Ара сидела и в одиночку укладывала вещи возле кровати. Пройдя вглубь покоев, Сурё тут же получила в свой адрес вопрос: — Ваше Высочество, а Вы уже слышали, что нам предстоит там увидеться не только с императором, но и с его сыном-бастардом? — спросила Юна, крутясь перед зеркалом. — Говорят, он… — она закусила губу и кокетливо подергала плечом. — Весь в отца, хорош собой, хоть и не так высок, а еще ходит молва, что он добр, образован, что он человек искусства. Я бы не прочь намекнуть маменьке с папенькой, что это неплохая партия для замужества. — Это бастард, Юна, — строго укорила ее Сурё и присела на подстилку, ожидая, пока ее начнут расплетать. Стало мерзко: Сонхва никогда не позволял себе изменять жене даже после ее смерти, а вот Чон Юнхо был до этого охоч при живой-то супруге. — А бастарды, дорогая моя, ни у кого никогда в почете не были, даже признанные. — Ну кровь, как говорится, не водица, а от императора в нем многое есть. К тому же император Чон Юнхо его очень сильно любит, а значит, он в почете, — продолжила щебетать Юна под хихиканье остальных дам. Даже Ара улыбнулась и закатила глаза. Только Сурё оставалась серьезной. — И всё же я к нему присмотрюсь, бастард — не бастард, а на красивых мужчин всегда посмотреть охота. К тому же он был ранен, когда сражался сразу с… не знаю, но со многими! — Мужчина! — вторила Юне Мирэ. — Девушки, прекратите, вы должны помочь принцессе! — воскликнула старшая придворная дама. — О мужчинах потом наговоритесь! — Ну он же наверняка красивый! — заныла Юна. — Да как вам не стыдно! — утробно, сквозь зубы, зарычала Сурё и вскочила на ноги. — Сами же плакали на церемонии прощания, а теперь хихикаете так, словно ничего не случилось?! Как вас после этого назвать?! — она по очереди поглядела на их пристыженные лица. — Добрый, хороший человек погиб чудовищной смертью, а вы оскверняете траур своими девичьими глупыми визгами! — ее голос эхом отразился от стен, а тело задрожало от злости. — Все вон, думать над своим поведением! Не хочу вас видеть! Мина, проводи их всех, мне поможет только Ара! Бесстыдницы! Сурё проводила их строгим взглядом и села обратно. Ей точно было не до того, чтобы думать о каком-то бастарде Чон Уёне. Он и его отец — проблема будущих дней. А сегодня нужно было оплакать Джеюна.

◇─◇────◆─◈─◆────◇─◇

— Тише, тише, уже почти дома, — проговорил Уён, нежно погладив уставшего жеребца по мягкой шее. — Вон, уже крыши дворца виднеются, ты глянь! Совсем чуть-чуть, родной, осталось только немного поднажать. Ехать с недавним ранением было нелегко, Юнхо настаивал на том, чтобы сын, как член семьи и заслуживший уважение воин, добирался обратно в императорском портшезе, но Сан снова запретил, да и сам Уён отказался. Конечно, бок тянуло, саднило, неприятно кололо, на лице иногда отражались боль и мука, но дышать свежим воздухом и видеть оставшихся в живых воинов было куда приятнее, чем глядеть на однотонную ткань и скучающе молчать. Солдаты временами пели песни о победе, желая приободриться, хотя радоваться, если говорить прямо, было в самом деле нечему. Хлипкий мир заключен, но какой ценой? Раненых принца и императора, известием о предательстве союзника и ничьей, ради которой погибло так много людей. Уён старался не думать об этом. Временами он пускал своего жеребца рысью вдоль пехоты и кавалерии и начинал петь первым, а за ним подхватывали остальные. И только в эти минуты войско, ощущающее, будто потерпело поражение, начинало хоть сколько-нибудь улыбаться и идти или скакать быстрее. Сан смотрел на это и одобряюще кивал, он и сам пытался хоть как-то поднять своим подчиненным дух, несмотря на то, что и сам поник. Мир был слишком уж шаток для того, чтобы радоваться возвращению домой. И всё же, заметив возвышающиеся башни и покатые крыши, Уён начинал улыбаться. Он соскучился по сестрам, по братьям, по своей постели и вкусной еде, но больше всего — по ощущению безопасности. Там, на поле боя, каждая клеточка тела, каждый нерв стояли на страже, готовясь к атаке или защите, но теперь в этом не было нужды. Они вновь дома. Уён не успел проскакать в седле даже пяти минут, как услышал радостный визг: — Мама, Уён приехал! Уён приехал! — радостно закричала Дахи и, несмотря на приказ матери стоять на месте, со всех ног побежала вперед. Уён тут же спрыгнул с жеребца почти на скаку и, несмотря на боль в раненом боку, подхватил сестру на руки, крепко обнял и закружил ее. — Как я рада, что ты живой! Мне говорили, что ты можешь не вернуться! — Вот уж глупости, в следующий раз сразу давай ногой под зад за такие слова! — возмущенно воскликнул Уён и подмигнул. — Не учи мою дочь тому, что не подобает принцессе, — тут же встряла Хаюн, но как только Уён встал, таки расцеловала его в щеки. — С возвращением. Я получила твое письмо, и уже ищу того, кто отважился на такой ужасный поступок. Обещаю, они будут наказаны, — сказала она, но Уён решил не продолжать эту тему и просто медленно кивнул с усталой улыбкой, а потом почувствовал, как его мягко разворачивают к себе и заключают в объятья. — Я чуть с ума не сошла, когда узнала, что с тобой произошло, — Ханбёль сжала его шею так сильно, что Уён чуть не задохнулся, и всхлипнула. — Я очень переживала, правда. За всех вас, не только за тебя, но за тебя особенно сильно. Уён ничего не успел ответить, обернувшись в поисках Сана, чтобы как-то свести и заставить поговорить этих двоих, но тут взгляд уцепился за радушно и полюбовно обнимающихся отца и мачеху. Впервые в жизни весь двор увидел, что Хаюн может настолько крепко и сильно прижимать к себе мужа, обычно она чуралась душевности, но в этот раз вызвала удивленные и восхищенные вздохи. Уён тоже был рад, а вот Ханбёль, так и не отцепившаяся от его руки, почему-то вдруг приуныла. — На самом деле, сам бы я не выбрался, если бы не новобранец Чхве Чонхо, — сказал, наконец, Уён, когда Сан скрылся из поля зрения, донельзя уставший. Он вымотался больше всех остальных. — Позже я вас представлю друг другу, но сейчас очень хотелось бы посидеть на чем-то мягком, седло не считается. Да и я ужасно голодный! — Как хорошо, что ужин уже готов! — воскликнула Ханбёль и взяла Уёна под руку.

◇─◇────◆─◈─◆────◇─◇

А через несколько дней они все снова собрались здесь, но на этот раз почти без стражи и солдат, каждый наряженный в то, что было у него самым красивым и парадным. Вся императорская семья выстроилась в шеренгу, начинающуюся с Юнхо и замыкающуюся на Дахи. Та последние полчаса болтала без умолку, радуясь, что приедет новая принцесса, но Хаюн быстро заставила дочь замолчать. Сонхо и Минсо скучающе зевали, а вот Уён и Ханбёль старались держать лицо. Нечасто случалось такое, что член императорской семьи Юга приезжал на Север, и наоборот, поэтому принцесса Сурё, да еще и сопровождаемая принцессой Арой, была для многих таинственной незнакомкой, встречу с которой все очень предвкушали, пусть и не знали, чего от нее ожидать. И вот, наконец, послышался стук копыт о землю. Уён смотрел вдаль внимательно, силясь разглядеть получше хоть кого-то, и вот скоро, когда вся делегация наконец прибыла, показалась всадница. Ее длинные черные волосы были собраны в две косы, соединяющиеся к концу, точеный профиль худого лица с четко очерченными скулами сокрушил несколько мужчин одним махом. А ястребиные глаза смотрели на всех по очереди, практически ничего не выражая. Уёна хлопнули по плечу, и он тотчас вспомнил, что должен сделать. Только он почему-то ожидал, что принцесса будет ехать в портшезе, а не самостоятельно на лошади, да еще и в брюках под походной юбкой. — Ваше Высочество, — Уён поклонился, привлекая внимание Сурё, и она грациозно опустила голову, взглянув на него. — Я принц Севера Чон Уён, рад приветствовать Вас в наших землях. Должно быть, дорога была долгой и изнурительной. Позвольте помочь Вам спуститься, — галантно проговорил он, отчего-то нервничая, а Сурё только хмыкнула. — Нет нужды. Думаю, что справлюсь сама, — она запросто спрыгнула с лошади, при этом не потеряв ни капли изящества, сделала реверанс и встала напротив Уёна, смело, совсем без робости, глядя ему в лицо. — Я тоже рада сегодня быть здесь, Ваше Высочество. Благодарю, что так любезно и самолично встретили меня. Уён поднял глаза, и какие-то пару секунд они с Сурё просто смотрели друг на друга.