Глава 18. Ищите и обрящете

Шуршание в кустах стало слышно так отчетливо, что сама жертва должна была понять: ей больше никуда не спрятаться и никуда не деться. Она попросту обречена. Маленькая наивная мышь так долго и упорно бежала по мху, унося лапы, подгоняемая страхом, что дрожанием выдала себя. В клюв ударил запах еще не пролившейся крови и проник глубоко в подсознание, пока голод кричал только одно: «давай, ну же, не медли, не жалей!» Захотелось загорланить охотничий вопль, но Сонхун сдержал его и уселся на ветку, решив выждать, пока мышь ослабит бдительность. Когда шевеление зеленых листочков стало тише и скромнее, птичьи лапы искривились в форме крюка. Злые острые когти были выпущены, и уже скоро маленькое окровавленное тельце в серой шубке оказалось в смертельной опасности. Орлиные когти проткнули мышь практически насквозь. Мертвая, она лежала с открытым ртом, обнажив желтые зубы, а пушок разлетелся и осел на листочках кустика — весьма хилого и ненадежного убежища. Будь Сонхун сейчас в облике человека, он был облизнулся, высунул язык, как крестьянский мальчишка, увидевший повозку с хлебом, но вместо этого он сначала откусил мыши голову и отбросил ее в сторону, а потом начал жадно хлебать кровь и внутренности, раскурочивая и без того порядком подранное маленькое тельце. Желудок наконец-то потихоньку начал наполняться мясом — сырым, свежим, еще теплым, и только проклятая шерсть мешала насладиться своим скромным ужином. Придержав мышь лапой, Сонхун содрал с нее шерсть вместе с кожей и швырнул в сторону, после чего кончиком клюва стал поддевать куски мяса и глотать их, не прожевывая, как и все птицы. Вот уже много дней приходилось только щипать траву и мох в облике оленя, и желудок исстрадался по нормальной еде. После того, что случилось, Сонхуну был отвратителен сам вид крови, напоминание о ее запахе, но скоро адский голод и животные инстинкты пересилили все чувства и завладели разумом. И всё же он не наелся. Обглодав мышь до голых костей, Сонхун обратил свой орлиный взор дальше — к стаду оленей, отчасти себе подобных. Но хотелось есть, как же до безумия хотелось выпить чужой крови, до жара в животе. Животное внутри человека просило этого, молило дать ему то, чего оно действительно жаждет. Бабушка всегда предупреждала: если пробыть в облике птицы или оленя слишком долго, это может обернуться печальными последствиями. И Сонхун как никогда чувствовал себя животным — голодным и страшным, которое ни перед чем не остановится. Он уже подлетел было к пастбищу и навострил когти, приметив себе самую слабую жертву — маленького, практически новорожденного олененка, жадно сосущего молоко матери. «Убей! Ну же, убей его! — кричал внутренний хищник. — Ты голоден, ты хочешь этого! Так убей же его, ну, давай!» Сонхун практически подчинился животной воле, широко распахнул крылья и приподнялся над веткой, но в последний момент, когда олененок весело запрыгал по лужайке, остановился. Дичь никогда не была чем-то из ряда вон выходящим на человеческих столах, но отчего-то именно сейчас жалость пробила на слезы. Сколько Сонхун уже прыгает по лужайкам и лесам оленем и летает птицей по всей Южной империи? Как давно, вылетев из окна покоев Кан Ёсана, не осмеливался вновь стать человеком? Так ведь не могло продолжаться. Если и дальше продолжать трусить, в конце концов животные инстинкты поглотят человеческий разум, и тогда всё станет неважным. Где-то в глубине души Сонхун хотел бы этого. Даже сейчас он смотрел на оленей и завидовал их легкости и свободе. Да, они в любой момент могли стать добычей охотников или хищников, что, в сущности, одно и то же, и всё же их разум не обременен отвратительной леденящей яростью и жаждой мести. Всех этих зверей не тяготили человеческие войны, не мучили кошмары по ночам и не призывало к стыду или совести их внутреннее «я». И всё же, не совладав с ненавистью при воспоминаниях о Кан Ёсане, Сонхун не сдержался и набросился на пробегавшую миму лесную мышку. Снова. Еще одна из них пала жертвой бездумной ярости и оказалась схвачена хитрыми острыми когтями. Но на сей раз голод уступил место стыду. И, набравшись смелости, Сонхун вновь превратился в человека, а потом рухнул на колени, потому что отвык стоять на своих двоих. Взяв убитую мышку в ладони, он погладил ее запачканную кровью голову и тяжело вздохнул. — Прости. Ты умерла, чтобы я мог жить, и я от всей души благодарен тебе за это… — тихо промолвил Сонхун и, проглотив ком в горле, откусил от мыши ее же плоть. Голодный живот жадно урчал, просил больше и вкуснее, и сейчас даже сырое мясо показалось деликатесом на вкус, всяко лучше травы и лишайника. — Прости, прости меня… — продолжал шептать Сонхун, думая, на самом деле, далеко не о своей несчастной добыче. — Я должен был понять и узнать это раньше… Я обязан был предотвратить то, что случилось. Зубы рвали тяжелое сырое мясо, прилипающее ко рту, а желудок всё ныл и ныл, прося больше. Взгляд опустился на обглоданное тельце мыши, и воспоминания вкупе с запахом крови унесли Сонхуна далеко, в тот самый день, когда Шим Джеюн погиб, когда его тело вот так же распотрошили и оставили там, на той скрипящей ветке, как какую-то тряпичную куклу или только что отловленную дичь. Прошло столько дней, и звериный разум прятал эти ужасающее картины глубоко в сознании, но теперь… Сейчас, когда Сонхун снова обратился в человека, чувства и сожаления нахлынули лавиной, ударной волной, от которой не спасет никакая перемена мест. Но ему нельзя быть слабым и предаваться скорби, позволяя Кан Ёсану и дальше пиршествовать на своем проклятом Канском острове, в этой крепости из камня, в которую он запер себя и свою душу, выбросив ключ. Сонхун отчетливо это понимал, но не знал, что ему делать, как быть. Ему хотелось причинить Ёсану, Ким Сону и Ночному охотнику такую же боль, которую наверняка испытывал Джеюн и которая сейчас терзала душу, распарывая ее на лоскуты. Порвать бы их так же, как эту мышь, оторвать голову, переломить хребет, отрубить эти грязные окровавленные руки, которые посмели замахнуться на то, к чему никогда не должны были прикоснуться. Прокручивая в голове то, как сделал бы всё это, Сонхун грыз кости мыши, вытирая рот и родинки на лице от крови, и тихо скрипел зубами. Ему нужно успокоиться и начать мыслить здраво. Физическая расправа здесь не поможет, Кан Ёсан заслужил куда более жестокой участи, чем просто сдохнуть, перекинься Сонхун из птицы в человека за его спиной и перережь ему горло. На улице уже вечерело, на лес, касаясь верхушек цветущих деревьев, опускались сумерки. И несмотря на теплую пору, здесь было так холодно, что ветер пробирал до костей. Сонхун решил не обращаться в птицу, чтобы поспать на ветке, как делал всё это время. Нужно было хорошенько обдумать план дальнейших действий, поразмыслить как человек, а не как ведомое инстинктами животное. И поэтому, словно учась ходить заново, Сонхун взял длинную ветку и оперся на нее, поковыляв в неизвестном направлении, чтобы найти место для ночлега и развести костер. Сонхун прошел несколько километров по лесу, сам не зная точно сколько, и заприметил неподалеку деревеньку. К людям ему точно путь заказан, а убивать невинных свидетелей очень не хотелось бы. Поэтому пришлось свернуть в противоположную сторону. Но тут на глаза попалось нечто, чего Сонхун не ожидал увидеть, хотя это было предсказуемо. Приколоченное к стволу дерева, на ветру болталось уже чуть оборванное объявление:

«Разыскивается предатель и убийца Пак Сонхун.

Поймать только живым за награду от императора

в 100 золотых монет»

И разумеется, ниже красовался весьма искусно нарисованный портрет самого Сонхуна, однако кое-что здесь было не так: взгляд. Здесь он выглядел жаждущим крови, принадлежал алчному хладнокровному убийце, который поднял руку на собственного друга. Вот только настоящие животные в человеческом обличии так не выглядели, уж теперь-то Сонхун это знал, потому что стоял напротив одного из них. В глазах Кан Ёсана не углядеть ни жестокости, ни той самой алчности. Его взгляд был пуст, как высохший холодец, как окрепший январский лед — такой же бездушный, моросящий, обжигающе холодный. И при этом Ёсан мог отлично играть на публику и подстраиваться под любого человека, превращаясь в милого и обходительного мужчину. Поразительная, истинно демоническая способность. Сонхун содрал с ветки объявление и разорвал его на клочки, а затем отправился дальше — в чащу, в которой нашел небольшую пещеру. Набрав хвороста и камней, он развел внутри слабый костер и подставил к нему руки. Ладони обдало жаром, дерево затрещало под напором пламени, а в остальном стало тихо, как в могиле, словно лес умер или уснул беспробудным волшебным сном. Сонхун призадумался, любуясь огненными язычками, лижущими замерзшие пальцы. Он понимал, что ни на Севере, ни на Юге ему не будет места и покоя, поэтому ему нужно лететь дальше, в одно из княжеств, в которых у императоров своих дел было по горло, им не до какого-то там убитого счетовода и его друга. Сонхун отмотал свои воспоминания чуть дальше, за пару часов до трагедии, которая свершилась практически на его глазах. Ян Чонвон и другие пираты. Что такого они ищут, что настолько долго обсуждают с императором Пак Сонхва? Здесь крылось что-то странное, что-то такое таинственное, о чем остальному миру лучше было не знать под страхом смерти. И в этом «чем-то» нуждался еще и Кан Ёсан, раз отправил наемника в пиратский дом, пока сами пираты, все, кроме сонби, отсутствовали. Раз это такая ценная вещь или знание, то Сонхун мог продать его подороже кому-нибудь еще за собственную безопасность и крышу над головой. Мстить, как и мыслить, нужно масштабно. Ёсан ведь из бедняков, и Сонхун бился об заклад, что единственным страхом этого изверга было и остается вернуться в ту дыру, откуда он и прикатился, как феникс, возродившийся из пепла. А значит — у него нужно отобрать всё, чего он с таким большим трудом добился, стереть всё это в порошок, обратить в пыль и скинуть Ёсана в жерло вулкана, из которого он и вылез, столь же черный и закаленный, как обсидиан. Но для этого Сонхуну были просто необходимы заинтересованные помощники и влияние. Если что сейчас и можно сделать, так это расстроить планы Ёсана по добыванию того, что ищут пираты и Пак Сонхва, будь он трижды проклят за свою глупость и наивность в отношении делового «партнера». Сонхун не хотел умирать до тех пор, пока не станцует на костях того, кто отобрал всё, что у него было. Северянам такую сделку не предложить, сейчас они с южанами находятся в слишком тесном взаимодействии, а вот Силла, Когурё или Пэкче… Когда Сонхун улетал, Когурё и Силла вступили в войну, и только Пэкче держалось особняком, словно не принадлежало этому миру вовсе. Тогда, может, туда и стоило наведаться, чтобы разведать обстановку? Так хотелось быстро всего и сразу, но необходимо было запастись терпением, чтобы раздавить этого ядовитого аспида, кем бы он там себя ни мнил. Сонхун решил, что пока что это лучший план, оставил тлеющие угли вместо костра и, свернувшись калачиком на каменной земле, постарался уснуть. На такой долгий и серьезный полет нужны силы, а как раз их-то сейчас и не осталось.

◇─◇────◆─◈─◆────◇─◇

На своей памяти, Сонхун еще ни разу не отправлялся настолько далеко, зато теперь понимал, почему птицы обычно держатся клином: одному ветер и порывы воздуха в открытом небе над морем преодолеть было сложно. И все же крылья обычной, ничем не примечательной чайки справлялись с этой ношей. Пара выловленных рыбин, быстрый перекус, и вот Сонхун снова в норме. Иногда с высоты своего полета он видел огромные фрегаты, маленькие рыбацкие лодчонки, простые торговые корабли и один пиратский, но увы, принадлежавший не Морскому тигру, чтобы можно было еще раз взглянуть на ту карту и загадку. Пахло солью и камнем, и почти чистое голубое небо купало в облаках, ласкало лучами солнце. Последние капли жадных секунд свободы Сонхун провел в этой идиллии, облачаясь в человека и падая спиной вниз, к воде, а в последний в миг вновь обращался в чайку и задевал крылом морскую гладь. Остаться бы здесь вот так, забыть обо всем и отпустить ужасы, оставить их в прошлом. Наверное, Джеюн бы тоже этого хотел, желал бы, чтобы Сонхун нашел свое счастье, а не купался в жажде мести и яде из злобы, но он не мог так, покуда знал: его друг уже никогда не увидит это мерцающее в воде солнце. Соммуль раскрылся как на ладони, и маленькие точки-люди там буднично суетились: что-то продавали, что-то покупали, играли, таскали воду, гребли веслом по водным каналам, общались и веселились — жили своей простой жизнью, о которой теперь можно было только мечтать. Но Сонхун стремился ввысь, к башням великолепного, окинутого скалами дворца, со всех сторон защищенного самой природой. И скоро чайка обратилась любимым пернатым воробьем, который ни у кого не должен вызвать подозрений. С погодой повезло: грех императорской чете Бан было не искупаться в солнечных ваннах и насладиться отдыхом. Всем, кроме, наверное, императора Чана, расположившегося в беседке с кучей бумаг вместе со своим то ли советником, то ли секретарем. Сонхун приземлился у скамейки и взглянул по другую сторону, в которой сидел, обмахиваясь крупным веером, принц Хёнджин, попивающий холодный фруктовый чай. Чуть поодаль, заняв еще одну беседку, передавали из губ в губы виноград двое влюбленных. Кажется, еще на Юге Кан Ёсан записывал в свою книжицу свадебный подарок для принца Минхо и его жены, дочери якбана Чхона. — Ваше Величество, взгляните еще на это! Уже сколько недель прошло с того инцидента, мы не можем оставить его без внимания! — теряя терпение, воскликнул секретарь или советник, и император Бан Чан лениво повернул к нему голову, оторвав взгляд от бумаг. — Из нашего музея пытались похитить ценную реликвию! Пираты Пак Сонхва устроили резню на улицах города! Вы до сих пор не отдали почести погибшим стражникам, которые защищали Соммуль! — Пираты Пак Сонхва? «Морской тигр»? — без особого интереса спросил император. Сонхун подлетел поближе и заметил на бумагах цифры. Кажется, велся подсчет затрат. — Если так, то нам нужны железные доказательства, что это поручил именно Пак Сонхва, а иначе всё это — пустая болтовня. — Я не утверждаю, что это сделал он, но Ваше Величество, реликвия!.. — Она была украдена? — не глядя спросил император Бан, опуская кисть в чернила. — Нет, наш любезный Ли Хисын вернул ее, но… — Тогда и говорить не о чем! И с чего вы взяли, что это был «Морской тигр»? — начав гневаться, спросил Бан Чан. Вместо ответа перед ним положили весьма кривой портрет, на котором, тем не менее, несложно было узнать Ян Чонвона. — Кто это? Какой-то мальчик из подданных, укравший хлеб? — император выгнул бровь, случайно брызнув чернилами на стол беседки. — Давнее изображение, но это Ян Чонвон, он убил сына одного из наших якбанов, а потом скрылся с пиратами, как поговаривают. Ходил слух, что сейчас он служит на корабле Ким Хонджуна, поэтому в том, что кража — дело рук «Морского тигра», сомневаться не приходится. Нам нужно с этим что-то делать, Ваше Величество, к тому же потом наши дозорные застали на горизонте флаг «Кровавой розы». Нихонские контрабандисты снова начали промышлять в наших краях. И если мы не накажем одних пиратов, то сюда прилетит еще кто-нибудь! «Нихонские контрабандисты? А вот это важное сведение», — подумал про себя Сонхун. — Дорогой мой советник Хон, отрада очей моих, ты мне здесь для чего, скажи на милость? — спросил император Бан преувеличенно ласковым тоном. Советник тут же вжал голову в плечи, а потом и вовсе сглотнул, когда его потрепали за щеку и отвесили по ней два лживо нежных шлепка. — Я верю в твои способности и в то, что ты разберешься с пиратами и отдашь почести погибшим сам. У моего сына и его молодой жены праздник, можно же хоть иногда мне порадоваться без твоих постоянных тревог? — Боюсь, советник Хон прав, Ваше Величество. Поначалу Сонхун подумал, что грубый низкий голос принадлежит уже очень взрослому мужчине-вояке лет за сорок, но когда повернул голову, то увидел перед собой небывалой красоты юношу. Черты его лица были довольно женственными, но за ними угадывались стойкость и непоколебимый характер. Овал лица вытянут, четко очерченные скулы подчеркивали аристократизм, пухлые приоткрытые губы жадно ловили воздух, как после бега. Длинные светлые волосы рассыпались по плечам, но что было наиболее примечательно — ресницы и брови обладали цветом утреннего инея, словно усеянные хлопьями снега. Тонкие длинные пальцы юноши лежали сплетенными на животе, и скоро молодой человек поклонился императору. — Ёнбок, почему ты встал с постели? — Бан Чан взволнованно подскочил к юноше и внимательно рассмотрел его лицо, как будто пытался найти на нем следы повреждений. — Вчера ты едва не погиб, ты должен лежать и не двигаться! — Всё прекрасно, отец, мази и повязки шамана Ли Хисына творят чудеса. Я всего-то ударился коленом, — заверил тот, кого назвали Ёнбоком, и в его голосе начали читаться нотки раздражения. Однако Бан Чана эти слова не убедили, и он усадил молодого человека подле себя. — Отец, мне уже двадцать лет, я не маленький ребенок и способен о себе позаботиться сам. «Отец? — спросил сам себя Сонхун. — В династии Бан есть третий принц?» — Да, вот только кое-что не проходит, — хмыкнул принц Хёнджин, и Ёнбок тут же одарил его уничижающим взглядом. — Ну что? Мы же просто волнуемся за тебя, потому лежал бы да не высовывался, а не гулял тут. Камень, перышко, стол, заноза — и всё, нет тебя! — он говорил это весело, иронично, и Сонхун отчего-то не слышал в голосе принца Хёнджина никакой жалости, скорее наоборот. Ёнбок скрипнул зубами. Но теперь Сонхуну стало до ужаса интересно, почему среди черноволосых представителей династии Бан, всех как на подбор прекрасных, затесалось одно бледное пятно, похожее на белую ворону. Принц Хёнджин собирался сказать что-то еще, но император жестом приказал ему молчать и по-отцовски нежно погладил прядь волос Ёнбока, что качалась на ветру. — Ты еще бледен, тебе не стоит выходить на улицу, — настаивал Бан Чан, но принц Ёнбок убрал от себя его руку и отсел подальше. — Ты что-то хотел сообщить? — Я имел удовольствие поговорить с советником Хоном, и он поведал мне о команде «Морского тигра» и «Кровавой розы», а также об их злодеяниях. Не так давно вернулся мой слуга, я просил его поискать сведения об этих двух мерзавцах. И я выяснил нечто удивительное, — спокойно, но гордо проговорил Ёнбок, и Сонхун готов был поклясться, что этот принц закричал о своем успехе, если бы мог. — Один умелец проследил за Нишимурой Рики, капитане «Кровавой розы», и узнал, что где-то есть пиратское логово, в котором собираются разные команды и торгуют друг с другом, делят воды и добычу. Возможно, если бы мы нашли это гнездо, то могли бы положить конец морским грабежам. К слову, — Ёнбок выдержал паузу, — Ким Хонджун, кажется, о том ни сном ни духом, потому что работает с Пак Сонхва. — Именно поэтому я стараюсь отгонять этого паршивца от своих земель, но не преследовать, — отрезал император Бан. — Если за ним стоит Пак Сонхва, то нам лучше держаться в стороне, чтобы не прийти к войне. Юг и Север слишком могущественны и сильны, чтобы переходить им дорогу, а у нас нет средств на то, чтобы вести битвы. Поэтому я не предлагал Минхо или Хёнджина в качестве мужа ни принцессам Силлы, ни принцессам Когурё, ни тем более принцессе Ханбёль или принцессе Сурё. Чем дальше мы держимся от их распрей, тем лучше. — Я не хотел бы спорить с тобой, отец, а тем более выказывать недовольство твоими решениями, — несмело заикнулся Ёнбок, заставив отца нахмурить брови. — Однако из-за твоей миролюбивой политики мы кажемся слабыми. Ты не думал о том, что если мы не будем хоть изредка демонстрировать свою силу, то однажды нападут на нас? — весьма резонно заметил он, на что Бан Чан только тяжело вздохнул. — Если мы хотя бы сможем покончить с морскими грабежами, то окажем всем остальным империям большую услугу, за которую нас будут благодарить. — Или дадим им в руки козыри, которых у них быть не должно, — возразил принц Минхо, обнимая свою новоиспеченную супругу за талию. — Ты не думал, что наш город и наша империя в целом защищены от пиратов больше остальных? — спросил он и, угостив Чхон Йону долькой персика, подошел поближе к отцу и брату, явно довольный произносимыми собственным ртом речами. — Именно поэтому мы в более выгодном положении, и пока остальные империи дербанят пираты, мы здесь не причем, — принц Минхо пожал плечами, заставив Ёнбока стиснуть зубы. Кажется, эту карту ему крыть было нечем. — Возможно, это и неправильно, но мой долг как императора защищать свой народ, а не вмешиваться в дела остальных империй — лучший путь для достижения этой цели. Когурё, Силла, Юг и Север пролили немало крови из-за пиратов в бессмысленной войне, теперь они ослаблены, а мы продолжаем процветать, — наставническим тоном проговорил Бан Чан, а потом вернулся к своим бумагам. — Сейчас они будут лакомым куском для «Морского тигра» и всех прочих, поэтому позволим делам обстоять так, как они обстоят сейчас. — Но так ведь нельзя! Страдают обычные люди! — Ёнбок подскочил со скамейки и приложил ладонь ко рту, которая окрасилась каплями крови. Сонхун пригляделся: что такое случилось? — О, пресвятая Халазия! — испуганно воскликнул император Бан. — Позовите, кто-нибудь, Ли Хисына! Срочно! Советник Хон! Минхо, Хёнджин! — Отец, не надо, у меня просто снова закровоточили десны, как обычно! Ёнбок отмахнулся, а Сонхун напрягся. Что такое вообще творится с этим принцем и почему все так копошатся? Но весь спокойно отдыхающий минутой ранее двор вдруг встал на уши: кто-то притащил салфетки и постарался впихнуть их, сам император ухватился за рукав раздраженного сына, советник побежал во дворец, а бедная Чхон Йона испуганно разводила руками, не зная, что ей делать. И вот через несколько минут, несмотря на все возражения Ёнбока, во дворе появился облаченный в шаманские одежды невысокий человек с вытянутым длинным носом и весьма выразительными ушами. Судя по всему, это был Ли Хисын, за которым успели послать. — Скоро станет легче, мой принц, — спокойно проговорил он, и ему поднесли деревянную чашу, а также колбу с несколькими видами трав. Быстро перемолов всё это, Ли Хисын попросил горячей воды, и по воздуху пронесся аромат свежего варева, что учуял даже Сонхун своим птичьим клювом. — Выпейте, и поскорее, сейчас кровь остановится, — шаман всучил Ёнбоку отвар, который незамедлительно исчез в горле. Постепенно десны действительно перестали кровить. Чудеса, да и только! Сонхун во многое верил, сам ведь был демоном из сказок и поверий, о существовании которых простые люди могли только догадываться. Но чтобы какое-то варево так быстро останавливало кровь, он видел впервые. Ли Хисын спокойно и удовлетворенно кивнул, а затем сложил руки в широкие рукава своего синего ханбока. Император Бан облегченно выдохнул и приказал всем вернуться к своим делам, а Ёнбок, судя по красноречивому выражению его лица, чувствовал себя опозоренным. — Сын, тебе нужно прилечь и отдохнуть… — продолжил настаивать император Бан. — Нет, у меня занятие с мастером Интаком! — взбунтовался Ёнбок. — Обещаю, я буду осторожен, надену перчатки, вареную кожу и всё остальное, чтобы не пораниться! И в случае чего, шаман Ли будет неподалеку, — сквозь плотно сжатые зубы процедил он и, махнув полами ханбока, направился куда угодно, но только внутрь замка. — Стоять! — грозно приказал император Бан. — Я сказал: тебе нужно отдохнуть, и точка! Начнешь заниматься с мастером Интаком, когда восстановишься после вчерашнего инцидента, и только на деревянных мечах! — Я не ребенок! — в противовес своим словам, Ёнбок капризно топнул ногой, и от ярости его лицо перестало сиять настолько кристальной белизной. Щеки разалели. — Ты не можешь вечно меня держать в этих покоях! Я ни разу не сражался на турнире, как мужчина, я практически не выхожу в свет! Всё, что я видел в этой жизни — стены дворца и эту каменную ограду, которую соорудили! Мне даже выезжать в другие резиденции с вами нельзя, потому что ты не позволяешь! — Я обещал твоей покойной матери, что ты переживешь меня, и я сдержу свое слово! — грозно закричал император Бан, потеряв всякое терпение. — Это всё малая плата за то, что ты до сих пор жив и дышишь! — Да лучше умереть завтра, чем жить вот так! — огрызнулся Ёнбок, и судя по выражению лиц императора и принцев, сказал он что-то в таком духе впервые. Весь двор вдруг погрузился в молчание. — Шаман Ли, прошу за мной, чтобы мой отец был спокоен, зная, что если я поранюсь, то рядом со мной будет кто-то надежный, — уже куда спокойнее, взяв себя в руки, проговорил принц Ёнбок и скорым шагом направился во дворец. — Не запнись… — взволнованно проговорила принцесса Йона, но в ответ ее окатили ледяным злым взглядом. — Пожалуйста, осторожнее, глупый. Император Бан так и остался стоять с открытым от гнева, возмущения и боли ртом, но теперь Сонхуну это было уже не интересно. Ёнбок представлял из себя куда более любопытную фигуру с очевидно хилым здоровьем, но стойким характером. Такие, как он, обычно бунтуют и идут до конца, так может вот он, этот шанс и взаимная помощь? Радоваться раньше времени не стоило, однако нутро подсказывало Сонхуну, что принц Ёнбок вряд ли будет послушно сидеть взаперти вместо того, чтобы действовать, особенно если вбил себе в голову что-то там про пиратов. Сонхун вновь взметнулся в воздух и поднялся к высоким окнам, заглянув в каждое. И вот в одни из покоев вошли Ёнбок и Хисын, молчаливые и задумчивые. Стоило послушать, что еще интересного они могут рассказать, чтобы потом было, что предложить принцу в обмен на кров. — Отец так и продолжит считать меня за маленького мальчика! Я держал обычный меч раз в своей жизни, даже не порезался, но он всё равно думает, что я не смогу управиться с этой железкой?! Уму непостижимо! Сначала Ёнбок плюхнулся на кровать, а затем выдохнул и выглянул в окно, у которого, махая крыльями, расположился Сонхун. Послышался звон стали о сталь. С такой высоты всё равно можно было рассмотреть тренирующегося принца Хёнджина, который управлялся с мечом ловко и одновременно очень грациозно. Тонкая талия, напоминающая тростник, тоже шевелилась, но руки с силой ударяли по манекену, а заплетенные в высокий хвост прядки черных волос качались в одном направлении с движениями тела. Тоскливо взглянув на брата, Ёнбок погладил деревянную твердь подоконника. — Я просто хочу быть как он, таким же нормальным. Ездить верхом, сражаться, общаться с людьми. Минхо станет будущим императором Пэкче, Хёнджин — генералом нашей армии, а я? Кем стану я, если ни на что не годен и мне даже не дают себя проявить? — обращаясь скорее к себе самому, чем к Хисыну, спросил Ёнбок. — Не воин, не советник, не полноценный принц, а только узник в собственном доме, который не видел ничего, кроме этих стен… — Я говорил тебе, что твое время наступит, — спокойно отозвался на эту тираду Ли Хисын, присев в позу лотоса. И только сейчас Сонхун понял, что этот шаман — слепец. А так, если не смотреть в глаза, и не скажешь. — Тебе нет необходимости в мече, ведь можно резать словом. И тебе не нужно доверие отца, чтобы заслужить свое место в этом мире. Я вижу твое будущее, и поверь, оно куда интереснее, чем ты его себе представляешь. — Ты третий год твердишь мне это, — фыркнул Ёнбок, — но я всё так же пленник собственного дворца. Ничего с тех пор не изменилось, так может быть, будущее, которое ты видишь — лишь плод твоего воображения? Или это такое издевательство? Попытка удержать меня на месте до смерти? — Ты слишком раздражен и зол, мой друг. Держи эмоции под контролем, только так ты сможешь добиться всего, чего пожелаешь. Твои чувства выдают твои намерения, а ты не можешь себе этого позволить, — Ли Хисын достал из кармашка какие-то бобы и аккуратно рассыпал их на полу, начав перебирать все по очереди. — Ждать осталось недолго. Скоро твой отец пригласит всех прочих императоров на турнир в честь свадьбы принца Минхо, и там-то настанет твой черед действовать. — Хочешь сказать, я смогу тихо надеть доспехи и покорить всех на турнире? — недоверчиво хмыкнул Ёнбок. — И как же я это сделаю, если тренировался только на деревянных мечах? И то, мастер Интак щадит меня, в отличие от других учеников. — О, мой принц, вы слишком буквально воспринимаете мои пророчества, — Хисын тихо, как-то по-отечески тепло рассмеялся. — Колесо великой Судьбы уже запущено, оно неуклонно катится вперед, и поверь, даже некоторым простым смертным уготована важная роль в этом спектакле. Скоро мир навсегда изменится, — заверил он, а Сонхун посмаковал эти слова в голове. Слишком туманно и загадочно. — Ты — семя, которое постепенно взращивала Халазия, тебе только осталось самостоятельно помочь ему пробить землю. Я вижу кое-кого, кто протянет тебе руку помощи, не отказывайся от нее. И первые плоды своих стараний ты увидишь на турнире. — Ты говоришь загадками, — устало промолвил Ёнбок. — Что должно измениться? — Мне было видение, что два связанных судьбой сердца уже встретились, а возможные воины Халазии подняли свои клинки, — как ни в чем ни бывало ответил Ли Хисын. — Если я, конечно, не ошибаюсь, и это действительно они. Всем им, в том числе тебе, предстоит доказать, что в вас есть свет самой богини, чтобы пройти этот путь до конца. Так что жди, мой принц, осталось совсем-совсем недолго, скоро ты поверишь в мои слова, даже если сейчас считаешь их чепухой или обманом. — Я хочу тебе верить, — примирительным тоном проговорил Ёнбок, повернувшись к слепому Хисыну, так и перебирающему бобы. — Правда, очень хочу, ведь при этом дворе ты мой единственный друг. — О, это совсем не так, твоя семья любит тебя, даже если глумится. Всё, что они делают, исходит из любви, а любовь — самая большая сила, тот самый свет, который нам завещала Халазия, когда покинула мир смертных и отправилась на небеса. Темные времена скоро отступят, — Хисын философски посмотрел на небо в окно, — и всё встанет на свои места. А пока обдумай свои действия относительно пиратов, тебе это пригодится, будь уверен. Однако, — он остановился у раздвижных дверей и повернулся, посмотрев на Ёнбока занавешенными бельмом глазами, — никогда не вставай на пути Морского тигра. — Почему? Он ведь тоже грязный пират! — Всё верно, но у этого пирата тоже свой путь, и чем меньше будет на нем препятствий, тем лучше. Ким Хонджун и Ян Чонвон — слишком важные фигуры в этой игре, у них и без того хватает забот, — посмеялся Ли Хисын, словно о чем-то вспомнив. — Поверь, скоро ты всё поймешь. А теперь отдыхай и набирайся сил. Оттачивай не владение клинком, а свой ум и терпение. Только так ты найдешь то, что ищешь. Ли Хисын покинул покои принца Ёнбока, а Сонхун решил еще чуть-чуть проследить за этим шаманом. Их во всех корейских землях было не счесть. Одни хранили тайные свитки и обитали в храмах, другие помогали страждущим, третьи врачевали в деревнях и городах или вовсе при императорах, четвертые вели аскетичный образ жизни. Но таких шаманов, как Ли Хисын, Сонхун никогда ранее не встречал. Этот слепец говорил убедительно, сам веря в свои слова, казался каким-то неземным героем из сказок и старых преданий. Стоило обмозговать всё то, что он тут успел наговорить Ёнбоку, и уже потом решить, что с этим делать. — Ваше Величество, — Хисын поклонился императору Бану и получил в ответ кивок с немым вопросом в глазах. — Принц Ёнбок отдыхает, прилег почитать и обещал быть осторожным. К сожалению, вам придется воспользоваться услугами шамана Ха Джемина. Я уже научил его всему, что он должен знать. — Отправляетесь куда-то, шаман Ли? Надолго? — взволновано спросил Бан Чан. — Я боюсь, что в ваше отсутствие с Ёнбоком может что-то случиться. Он уже делал ночные вылазки в тренировочный лагерь, на каждом шагу его подстерегает опасность. Мне во много раз спокойнее, когда вы рядом с ним, да и он вам доверяет. — Вам не о чем волноваться, будьте уверены, ненадолго я укротил вспыльчивый норов Ёнбока. И всё же постарайтесь разрешать ему больше, — попросил Ли Хисын, заставив Бан Чана тяжело и обреченно вздохнуть. — Пусть принимает участие в веселье двора, смотрит спектакли и распивает чаи в компании братьев. Разрешите ему наблюдать за тренировками принца Хёнджина и принца Минхо. Это пойдет на пользу, чтобы принц Ёнбок почувствовал Ваше доверие. Он сам понимает, что ему нельзя играть с собственным здоровьем, в этом Вы можете положиться на его благоразумие. — Не уверен… И всё же надолго ли вы уезжаете?.. — Всего на пару недель, Ваше Величество. Мне нужно посетить мой Пунсангак, потом отправиться на Север, чтобы разрешить одно дело, а затем я снова вернусь к Вам, — Ли Хисын снова поклонился. — Выезжаю я немедленно, завтра меня уже не будет в городе. Не сомневайтесь в умениях моего ученика, он окажет всю необходимую принцу помощь в мое отсутствие, если в том возникнет нужда. — Даже не знаю, как мне вас благодарить… — Бан Чан устало потер виски. — Конечно, поезжайте, и всё же я хотел бы видеть вас на турнире в честь женитьбы Минхо. Все императоры съедутся, важные люди. Их распри и недавняя война ведь не сможет помешать веселью, правда?.. — с надеждой спросил он. — Нет, всё пройдет хорошо, — кивнул Хисын, а потом вдруг встал как вкопанный и пусто посмотрел своими устрашающими глазами в одну точку. Сонхуна передернуло, заставило пощекотать перышки. Почему-то вид этих белых, занавешенных пеленой зрачков казался жутким. — Но опасайтесь Мин Юнги. В Силле что-то зреет, и Вам лучше приглядывать за ним, чтобы не произошло никаких неприятных эксцессов. — Как всегда собирается всем добавить проблем… треклятый перебежчик… — проворчал император Бан. — Благодарю вас, шаман Ли, более не смею задерживать. Сонхун опустился на беседку и подпрыгнул поближе, однако разговор уже закончился. Уважительно поклонившись Бан Чану, Ли Хисын выпрямил спину и, засунув руки в рукава так, что кисти перестали быть видны, медленным расслабленным шагом направился к главным воротам дворца. Решив еще немного последить за этим шаманом, Сонхун присел на золотую статую волка, расположенную у отвесной скалы, и принялся ждать сам не зная чего. И тут вдруг Ли Хисын остановился совсем рядом. Он хмыкнул и медленно повернул голову, впившись в хрупкое воробьиное тельце пустым взглядом. Однако Сонхун испугался, ощущая, как будто его внутренности протыкают слепым взором. — Вы долго сюда добирались, — нараспев проговорил Ли Хисын, украдкой улыбнувшись одним уголком рта. — Добро пожаловать в Пэкче, Пак Сонхун. С этим он вновь отвернулся и вышел за ворота, открытые специально для него стоящими на посту стражниками. Сонхуну очень захотелось последовать за Хисыном, но, уже взлетев, он передумал и опустился обратно на статую. «Я вижу кое-кого, кто протянет тебе руку помощи, не отказывайся от нее. И первые плоды своих стараний ты увидишь на турнире». Эти слова, адресованные Ёнбоку, забрались под кожу и облили водопадом понимания. Неужели этой помощью должен стать он, Сонхун?

◇─◇────◆─◈─◆────◇─◇

Лошадь отбивала ритм копытами, двигаясь тихой рысцой, и в такт этому звуку доносилось тихое пение всадника, укрывшего голову широкополой шляпой. Недавно услышанная в таверне песенка не давала покоя. Она рассказывала легенду о сонгакси, полюбившей обычного деревенского парня пламенной любовью. Сопротивляясь своей природе призрака, сонгакси каждый день оставляла у его лодки цветы. Он же всё никак не мог понять: что за диво такое чудное? Расспросил всех девушек, которых знал, и все как одна твердили, что это не их рук дело. Однако смотрел молодой человек на их алеющие щеки и сомневался, а потом решил-таки разузнать, кто эта дева, что радует его каждый день новым букетом. Остался он заночевать у реки, притаился за камнем и стал наблюдать. — Красивый веночек плела из цветов, Бродя по полянке, милая дева. А как собрала много милых даров, Ночи дождавшись, во все горло запела: «Милый мой путник, странник души, Ты так прекрасен, и видала богиня, Что тебя лучше нет. Только ты мне скажи, Из каких же волокон она тебя сотворила», — пел хриплый низкий голос, убаюкивая уже порядком уставшего в дороге коня. Услышал нежный голосок тот парень, прикрыл глаза и стал наслаждаться пением. Думал он, стоит ли выйти на свет луны и показать себя, однако решил подождать. Потом выглянул он из-за своего убежища и поразился бледности красавицы, которая нежно укладывала цветы в его лодку. А потом, как только встала та девушка во весь рост, так ахнул от ужаса. Космы ее болтались так, будто над головой пролетел вихрь, в груди ее зияла черная дыра, а вся кожа испещрилась черными вздутыми венами. — «О, свет луны, за что так глумливо Ты посмеялся над любопытством моим? Это не девушка, это демон тоскливый, И жить ему здесь, знаешь ты, не дадим!» Обет свой суровый парнишка дал свету И помчался туда, куда глядели глаза. Не знал он, что девушки той добрей нету И что любовь ее чистая творит чудеса. Привел на следующий день парень всех мужчин из своей деревни, и бросились они всеми вместе на бедную сонгакси. Пришли девушки и, увидев такую уродину, тут же начали рвать на ней остатки одежды да глумиться над ней, что посмела она влюбиться в человека. А бедная сонгакси, поняв, кто натравил на нее толпу, разозлилась. Почувствовав небывалую силу, она схватила того парня, что так посмеялся над ее любовью, а потом утащила с собой в воду, только их и видели. — Сгинул тот злобный парнишка навек Вместе с веночком и полевыми цветами. Кто же здесь демон, а кто — человек, Вы, добрый слушатель, ответите сами. Допев песню, путник затянул ее снова, но позже, заметив, что приближается к своему городу, отставил веселье. Поправив шляпу, а затем и вовсе натянув ее на нос, он повел лошадь шагом, чтобы не привлекать лишнего внимания. Кошель с золотом, уже наполовину опустевший по дороге, тихо гремел, а вместе с тем в голове роились мысли. Минги помнил глаза того парнишки, что пытался прийти на помощь счетоводу, заказанному Кан Ёсаном, и поёжился. Редко чья боль пробирала ледяную душу, настолько привыкшую к убийствам и крови, но здесь был случай особый. Но да какое теперь до них дело? Пак Сонхун — или как там его? — был и остается следующей целью. Кан Ёсан нехило позолотил ручку и обещал втрое больше, если удастся избавиться от демона-синсэ. «Кто же здесь демон, а кто человек, вы, добрый слушатель, ответите сами», — снова пропел Минги в своей голове и усмехнулся. Нечисть, люди — все они по своей сути одинаковы, и нет никого в этом мире, кто отличался бы от другого. Все охраняют свое и временами зарятся на чужое. Да и жизнь — это охота, в которой ты сам должен выбрать: охотник ты или дичь. И Минги однозначно выбрал первое. Если дела и дальше пойдут в гору, то уедет отсюда подальше в какие-нибудь новые земли с накопленным золотом и будет только и делать, что пить в тавернах, трахать шлюх и жить в свое удовольствие. Просто возьмет и уйдет туда, где его перестанут преследовать эти яростные фанатики Халазии, считающие себя праведниками. Минги никогда не любил возвращаться в родной город. По сравнению со всеми прочими землями он казался запустелым, каким-то блеклым, серым и пропащим. Завидев путника, подбежали какие-то мальчишки-оборванцы, но стоило только коню встать на дыбы, как любого человека и след простыл. Раздраженно вздохнув, Минги направился дальше и, остановившись у неприметного дома, спешился. Принюхался к себе, приподнял ворот плаща, надеясь, что от него не пасет макколи, пивом, соджу и прочей сранью, которую он пил ночью в таверне. В этом треклятом городе была всего одна жемчужина, ради которой Минги хотел выглядеть прилично. Только один человек мог заставить его смущаться, толкал, сам не зная того, на любую жестокость, алчность и безумство, и заставлял стремиться к большему. У порога сердце налилось свинцом, радость и предвкушение встречи после долгой разлуки смешались с неуверенностью в том, что его помнят и ждут. Однако Минги всё же занес руку и постучался в дверь одного из самых неприметных, на первый взгляд, домов. Ни к чему выделяться в этой треклятой дыре. — Господин Сон! Вы вернулись! — воскликнула обрадованная кухарка-прислужница, и почему-то Минги показалось, что она стала куда старее с их последней встречи. — Проходите скорее, я как раз готовлю чанджамён! Вы вовремя подоспели! — госпожа Ма отступила в сторону, дав пройти. — Ынха сейчас занимается правописанием, она скоро выйдет! — Конечно, госпожа Ма, — с искренней радостной улыбкой кивнул Минги и, сняв обувь и плащ, оставил их у входа. Сердце бешено затрепетало. — Как Ынха? Она хорошо занимается? Есть успехи? — Сонби Хван помогает ей, если что-то не получается, но она большая умница! Думаю, она покажет вам свои умения, но после ужина. Бедная девочка переутомилась. Она спрашивала о вас, — со всей любезностью пролепетала госпожа Ма, достав всю необходимую посуду и начав накрывать на стол. В животе заурчало. Давно Минги не ел домашней стряпни и очень скучал по ней. Но еще больше — по своей девочке. — Так, она скоро закончит… — госпожа Ма обтерла руки о юбку платья и зажгла еще одну свечу. — Сразу поставлю ей приборы! Минги не спешил садиться у папсана, вместо этого осмотрев дом. Посторонних сюда не пускали, а господин Такахаси и господин Накамура, два бывших наемника из Нихона, бдели вокруг дома посменно, чтобы не подпускать неизвестных недоброжелателей. В городе давно развелось ворья, насильников, мошенников и прочего сброда. Минги знал, насколько все они опасны, потому что сам был одним из них, пусть и классом повыше, и не мог допустить, чтобы в его отсутствие что-то произошло с той, кто ему действительно дорог. Госпожа Ма, несмотря на свою больную спину, держала дом в чистоте. Пусть внешне он и был похож на развалюху, половицы внутри не скрипели, мебель вся как новая, продуктов достаточно, чистая вода имеется. Здесь было больше, чем обычный здешний горожанин мог себе позволить, и Минги пока что это вполне устраивало. — Ынха! — закричала госпожа Ма. — Ынха, иди, будем ужинать! Тут подарок! — Подарок? — послышался из соседней комнаты детский звонкий голосок. — Что за подарок?.. — с сомнением спросила она, открыв раздвижные двери, а как только увидела Минги, сразу просияла. — Папа приехал! Папочка вернулся! — с воистину ребяческим восторгом закричала она и бросилась на отцовскую шею. — Почему ты так долго? Где ты был? А ты споешь мне новую песенку? Я так скучала! — Все подарки и песни потом, пока лучше расскажи, как у тебя дела, моя ягодка, — Минги крепко-крепко прижал к себе Ынху и закружил ее в воздухе. — Ты стала такой большой! И выросла. Ну-ка, подойди, — он подвел дочь к деревянной балке и поставил ее солдатиком, а потом взял нож и сделал зарубку. — Ого, сама посмотри! Как ты вымахала-то, улиточка моя! Скоро больше меня станешь. — Не, больше тебя не хочу, ты такой высокий и здоровенный! — возразила Ынха, заставив Минги нежно рассмеяться. Она потащила его к столу и, продемонстрировав свои манеры, принялась осторожно подцеплять палочками еду. К сожалению, особых сходств с собой Минги в дочери не находил, если отбросить далеко посаженные глаза, пухлые губы да форму ушей. Мать Ынхи он толком и не помнил. Это была какая-то шлюховатая девка из соседнего городка, которую он трахал несколько суток напролет. Всё, что врезалось о той девке Минги в память — ее здоровенные по меркам кореянок сиськи, сочная задница и тонкая при всем этом великолепии талия. И вот так как-то вышло, видимо, что она понесла от него. Одним прекрасным утром Минги проснулся в своем старом доме, вышел умыться в бочке, чувствуя головокружение после ночной попойки, и услышал писк младенца. Поглядев на крыльцо, заметил маленький сверточек из одеялец, внутри которого лежала девочка, а вместе с ней записка. Та сисястая девка написала, что, мол, это его дочь, которую она родила, но воспитывать нет возможности, а ты, папаша, занимайся. Минги, естественно, не поверил, хоть и допускал, что кого-то точно мог случайно обрюхатить со своими похождениями. Так что, недолго думая, потащил это прелестное дитя в местный храм Халазии. И тут вдруг у самых дверей писк, чих и показавшаяся наружу крохотная ручка. Минги тогда с сомнением посмотрел на младенца. А девочка неожиданно крепко схватила его за указательный палец и слезливо посмотрела крошечными грустными глазками. Сердце в это мгновение пропустило болезненный удар. Сам не понаслышке зная, что такое быть воспитанником чванливых шаманов, Минги отчего-то не смог тогда отдать им эту малютку. И с того самого дня никогда от себя не отпускал, назвав девочку Ынха, что означало — «вселенная». И для него его дочь, его кровь стала целой вселенной, ради которой он готов был умертвить весь мир, если понадобится. — Папа, ты же расскажешь мне новые истории? Научишь песне? — без умолку болтала Ынха, совсем забыв об ужине. — Конечно! И будем петь вместе, — сладко улыбнулся Минги, потрепав ее по голове. После ужина Минги сам натаскал себе воды, чтобы не напрягать старушку госпожу Ма, вдоволь выкупался и наконец-то надел чистую одежду. Он отсутствовал четыре месяца, за это время успел прикончить с десяток человек и сорвал куш в виде мешающего Кан Ёсану Шим Джеюна. И счастье Ынхи, ее улыбка, новые тряпичные куклы, с которыми она прямо сейчас сидела и играла, того стоили. Но Минги даст ей больше: огромный дом, украшения, статус, почет, богатство, сделает так, чтобы она ни в чем никогда не нуждалась и чтобы никто не посмел тронуть ее даже одним своим грязным пальцем. А как повзрослеет, найдет ей мужа, который будет относиться к Ынхе, как к своей повелительнице, с большим почетом, чем к самой богине. Они легли спать вместе, хоть это и не подобало в ее семилетнем возрасте. Но Минги так соскучился по звонкому смеху, по этой простой радости и домашнему уюту, что не мог отпустить от себя Ынху. Он пел ей песню о сонгакси снова и снова, снова и снова, хоть совсем и не умел, говорил о том, почему тот парень поступил неправильно, и наставлял, что если кто-то вот так ее обидит, то будет иметь дело с большим и грозным, как великан, папкой. И совсем вымотавшись, Ынха уснула, а Минги долго смотрел на ее расслабленное детское личико и улыбался. Да, Ынха не заслуживала жить в этом запустелом городе. Кан Ёсан платил много и щедро за хорошую работу, и если нужно убить какого-то там Пак Сонхуна или еще кого, он был к этому готов. Наверняка есть еще много людей, которых этот ушастый богач хочет сжить со свету, и Минги готов был зарезать их всех. Если это понадобится, то так тому и быть.