Глава 6. Падение

***

Единственно верная, непогрешимая истина, отлично усвоенная Альбертом Пиком за последние лет эдак шесть-семь, заключалась в одном очень простом факте:       — Королевская гавань — лучший город мира! Любой отыщет здесь желаемое. — весело болтал он, сияя что начищенный медяк. Да натурально сияя! То даже в синеватом свете стремительно сгущающихся сумерек видно было. — Что хочешь? Работу? Пруд пруди! Хоть медяшку да получишь! Тут еще попробуй с голоду подохнуть — не получится! Эйгон слыхал другое. Мол, в Блошином конце бывает и так, что целые семьи от голода мрут, что мухи, кварталы выкашивают болезни, а дети с малолетства продают себя за кусок хлеба. Но либо мальчишка Пик был далек от подобного, либо слеп, либо мир переменился и настал при Короле Эймонде Таргариене, первом сего имени, рай на земле. В последнее не очень-то верилось — за те тридцать минут, что троица блуждала по узким улочкам многотысячного города, цепкий фиалковый взгляд успел подметить и оборванцев, и потасканных девиц, призывно стреляющих глазками во всех, кто на их взгляд мог иметь монетку-другую в кармане, и мужчин весьма затрапезного вида, хищно присматривающихся к людскому потоку. Нет, довольством тут не пахло.       — Выучиться? Учись! Знаю мейстера, который грамоте учит запросто так! На красоты поглазеть иль прикупить чего? Запросто! И того, и другого в избытке! Замки, септы, порт, товары со всего света! Даже самый привередливый будет в восторге. — не унимался Альберт, расхваливая столицу, что давно заменила ему дом родной. — Развлечений? Пахло совсем другим. Сперва, конечно, носы северян, привычных к чистому прохладному воздуху, морщились от обилия противоречивых ароматов, что сплетались, не смешиваясь, образуя тот самый непередаваемый дух, присущий местам, где взбрело в голову набиться безумному количеству существ человеческих. Еда, блевотина, дерьмо людское и лошадиное, пот, дым дополнялись влажным морским воздухом, ароматом гниющей рыбы и водоросли. То тут, то там нос цеплял новые запахи, волнами набегающие из настежь распахнутых дверей и окон домов, лавок, таверн. И тогда вонь Гавани расцветала ароматами редчайших масел и благовоний, сухих трав и изысканных чаев, благородных приправ и пряностей, свежей выпечки и душистых фруктов, отличной выделанной кожи и дегтя. Но под всем этим ощущалось нечто совсем другое. Легкое и свободное. Эйгон вдыхал глубже, от чего изящные тонкие ноздри трепетали, словно у отлично вышколенной гончей. Иногда казалось, что вот оно — еще одна унция воздуха, и ответ придет сам. Но каждый раз лёгкие сдавались, отказываясь вобрать недостающее.       — Тут есть где развернуться! Кабаки, таверны, представления на площадях и улочках, азарт. — голубые глаза так и норовили закатиться под веки, а пухлые губы Альберта причмокивали от предвкушения. — Лучшая еда, вино, музыка, шлюхи… Все, что пристало желать мужчине! Даже бои! Если хочется… Чувствуете чем пахнет? А? Вот порыв ветра принес из-за крепостных стен одуряющий запах разогретой за день на солнце хвои. А вот из-за стены пахнуло свежеперекопанной землей и цветочной сладостью. Должно быть, там дремал цветник или и вовсе сад какого-нибудь знатного с ног до головы богатея. А вот от девицы, степенно шествующей под руку со старцем-отцом, повеяло юностью и… Красотой что ли. Эгг, не задумываясь, отметил, как хороша девчонка. Эйгон украдкой покосился на Джо, который, похоже, также порядком поплыл от обилия людей, запахов, шума, невозможной суеты, а больше — от болтовни Альберта.       —Свободой, дети мои! Свободой! — задрав нос повыше, Пик вдохнул нарочито глубоко и рукой еще замохал, нагоняя в нос побольше дивного воздуха. — И весной немного! Весной все свободны! Немножко влюблены, немножко пьяны. Почему мы кстати до сих пор трезвы?! Что? Что такое? Юные Старки переглянулись с некоторой опаской. Все же оба улизнули из замка без ведома родителей и особенно матери, которая затворилась в покоях, страдая мигренью. Конечно, оба успели поластиться к ней и получить обязательную порцию объятий, поцелуев и материнской нежности, а еще охи-ахи на тему, как мальчики возмужали за то время, что Люцерис их не видела. А потом тряпку на лоб, травяной чай внутрь и в постель — ожидать, пока Король отпустит лорда Старка из своих драконьих лап. Ну, чего спрашивается можно обсуждать до самого вечера? Особенно тем, кого привыкли почитать врагами. Одно дело просто ускользнуть, болтнув прислуге на всякий случай, что, мол, сын лорда десницы их в пиковский городской дом позвал погостить. А другое — пить посреди незнакомого города. Да они и дорогу назад не отыщут! Тут все путанее, чем у паука в паутине! Дома высоченные, улицы кривые. Святые Боги, да Эгг и Джоннел отродясь не бывали в настолько большом городе! Да и в просто большом, кстати, тоже. На Севере городишки малюсенькие — приткнутся у замковых стен, как бедные родственники, да и живут кое-как под защитой лорда. А здесь…       — Неужели думали, что старина Ал будет вам архитектуру показывать, по септам водить, прямо как благочестивых девиц? — заржал Пик, с любопытством рассматривая смущенные, немного простоватые лица гостей. — Нет! Нет! И еще раз нет, мои милашечки! Это все вы и без меня увидите! Со мной вы распробуете Гавань на вкус!

***

Вкус был с легкой, едва уловимой горчинкой. Пшеничный. Потом пережженый с приятными травяными нотами. Позже была какая-то отвратительно кислая борматуха, которую милостью трактирщика называли вином. За ней было уже вполне приличное вино, густое, сладкое и до ужаса крепкое. Не настолько, конечно, как мутный пшеничный самогон, привычный Эйгону, но тоже весьма забористое. Приятный вкус подло скрывал высокий градус, и только встав из-за стола, чтобы отлить, юноша удивленно понял, что ноги дурно слушаются воли хозяина.       — Похоже, пора пройтись. — обронил он, прерывая словоизлияния Альберта, без устали вещавшего о жизни в столице и других городах, в коих ему довелось побывать. Если верить нелепой болтовне, то все Семь королевств жили не иначе как на Небесах, а Эймонд Таргариен был их милостивым и справедливым божеством. Все это несколько разнилось с тем, что привыкли слышать юные волчата о Короле, что по мнению их отца был достоин воссесть задницей не на Железном троне, а на колу в самой высокой точке Гавани, чтобы каждый мог вдоволь налюбоваться страданиями жестокосердного ублюдка. По личным суждениям Кригана Старка выходило, что государством правит кровожадное чудовище, а по словам мальчишки Пика — благороднейший из смертных. Вот и поди разбери, что из этого правда! Джоннел пытался спорить, но Альберт ловко его осек, засыпав бесчисленными примерами драконьей мудрости. Драконы они ж мудрые! То все знают! Ну, кроме северян, похоже. Им из-под Стены плохо видно благости королевские! Но то ничего! Увидят, узнают, разберутся.       — Конечно, пора! — взвился Альберт, резко стукнув кружкой по столу, изрядно расплескав содержимое. Физиономия его давно уж приняла красноватый оттенок, не лучшим образом контрастирующий с пшеничными волосами. — Мы непозволительно засиделись. Город ждет подвигов! На улице было свежо и совсем темно. Ночь опустилась на столицу бархатным занавесом, открыв двери для грехов и соблазнов. Людское племя падко на разного рода разврат, и, чем больше людей трется бок о бок друг с другом, тем ярче цветут цветы порока, соблазняя невинные души. Джоннел и Эйгон не знали огня азарта. Если только охотничьего. Когда ветер свистит в ушах, а сам ты весь на острие стрелы, что вот-вот насквозь пронзит шуструю зверушку. Не вдыхали сизый дым курительных смесей, от которых мир обретал новые краски и дрожал ярким гобеленом. Не жевали мерзопакостный кислолист, утягивающий в омут приторно сладких видений и портящий зубы, разрушая до крошки. Не пили мак, расслабляющий члены и дарующий приятное забвение. Души их чутко ранила пошлость. А каждое богопротивное деяние вызывало фанатично-религиозное отторжение. Старые боги строги! И видят гораздо больше, чем все семь проявлений Нового божества. От того, что глаза их не каменные, а живые, и стоит только грешнику вернуться к чардреву, как глаза те пронзят тебя насквозь и всю грязь-то и рассмотрят как нельзя лучше! Грех таился во тьме, умело расставляя силки. И Альберт, как адепт его религиозного культа, не спешил сталкивать гостей на самое дно. Гайки надо закручивать постепенно! А то, гляди, испугаются и сбегут! А мальчишка желал испить эту длинную пряную ночь до самого дна! И уж никак не в одиночку. От того первой остановкой подпившей троицы стал знаменитый "Театр Теней", где разыгрывались представления, полные намеков и двусмысленностей, неизменно заставлявших краснеть даже самых искушенных зрителей. Пошленько! Самое-то, чтобы разбередить фантазию, пустить мысли в нужное русло. Альберт исподволь поглядывал на ребят, пока те поджимали губы, брезгливо качали темными головами, но смотрели во все глаза, жадно хватая каждую непристойность. Будто из воздуха, а на самом деле из внутреннего кармана пиковского камзола, взялась фляга с обжигающим виски. Таким, что кажется вот-вот кишки прожжет, а после еще и деревянный настил в этом мерзком притоне… что с каждым глотком казался все чище и лучше, а нарочитая пошлость спектакля приятно щекотала нервы. Потихоньку мальчишки совсем расслабились и даже стали сдержанно улыбаться друг другу, отпуская сальные шуточки. Красота! Красотища! Вот такие они Альберту нравились еще больше. Да ему вообще все нравились! Весь этот мир без прикрас. Пик любил жизнь, а жизнь любила его, так и норовя поцеловать в пшеничное темечко. Приличные люди напрочь исчезли с улиц города. Будто веничком вымело! Остался один сброд да искатели приключений навроде них. На главной улице веселились циркачи и акробаты, желая сорвать медяшку за ловкий трюк. Проходимцы заманивали людей в свои сети, выуживая последнее за возможность разгадать фокус, в котором загодя не было правды, а одна только подлость. Шлюховатые танцовщицы трясли выпуклостями, кружась в страстных, но не слишком изящных танцах. А одна из таких лихо обнажила грудь и нагло высунула язык в ответ на щедрость Альберта, прилетевшую мелкой монеткой.       — Благодарю! Отличные сиськи, миледи! — попробовал изящно склониться тот в реверансе, но раскорячился и, грязно выругавшись, завалился на одно колено. Нет! Не от выпивки! Просто камни торчат из мостовой, что зубы гнилые. Это они все!       — Учись, Джо! — нравоучительно замахал Пик перед носом наследника Винтерфелла указательным пальцем, кое-как поднявшись. — Смотреть можно, трогать ни-ни! Я однажды приобнял такую и только взялся за сосок, как меня! Меня! Сына десницы, мать его! Какой-то бугай по спине хрясь! Палкой! Бревном почти! Говорит, мол, миледи не для того здесь! Миледи, б*яяяя… Б*яди они, а не миледи! Джоннел стоял с квадратными глазами, пока Эйгон давился от смеха, пытаясь представить, как дурачка Ала гоняет по улице дубиной какой-то пройдоха. Не выдержал! Заржал в голос! До слез. До икоты. Аж ноги онемели и пришлось привалиться плечом к ледяной стене.       — Смейтесь, смейтесь! — незлобливо буркнул Пик, снисходительно улыбаясь. — Папочка сегодня добрый. Альберт знал, казалось, каждый злачный уголок города. Иначе невозможно было объяснить, как среди сотен одинаковых дверей он находит те, что вели в дом очередного порока. Через одну из таких они ввалились в «Золотого кабанчика», где азарт и звон монет сливались в единый оглушительный гул, а судьбы решались одним броском костей.       — У нас нет столько денег. — констатировал Эйгон, едва осознав размеры принятых здесь ставок. Седьмое Пекло! За суммы, что, не глядя, просаживались здесь за ночь, можно было год кормить целую деревушку или маленький городок! А в карманах у юных Старков свистел ветер. Отчасти от того, что Север все еще плотно сидел на натуральном обмене. Отчасти от того, что Криган Старк полагал, что лишнее золотишко развратит детей раньше времени. Весьма справедливо полагал! Хотя… Кто ищет грязи, загребется в ней по самую маковку хоть с деньгами, хоть без.       — Не вопрос. — хмыкнул Альберт, азартно прицеливаясь к столу за которым игра шла особенно бурно. — У меня полно. А если что, можно взять в долг у заведения. Папаша заплатит.       — Так не пойдет. Это безумие — спускать в никуда столько золота. — нахмурился Эгг, отлично знавший дома расценки на все — от еды до древесины.       — Без проблем! Тут через пару кварталов есть зрелище поинтереснее и подешевле. — на ходу сменил курс мальчишка Пик, готовый услужить гостям наилучшим образом. Его хорошеньким дорогим гостям, которые так восхитительно удивляются всей этой ерунде! И смотрят на все настолько большими глазами, что в пору бы и влюбиться! Да чего уж там! Альберт уже влюбился! И в настороженного волчонка Джо, и в фиалковые глаза Эгга! Вот где-то пол фляги назад и влюбился. Так они попали в Яму. Да-да, самую настоящую Яму, где сонмище немытых проходимцев срывали голоса, подбадривая сперва дерзких клюющихся петухов, потом огромных бывалых псов, испещренных сеткой старых шрамов, что не желали сдаваться, остервенело срывая друг с друга шкуру целыми пластами. А после пришел черед огроменных мужиков, что нещадно колошматили друг друга руками и ногами, разбивая рожи кровь. Зрелище вышло мерзким, но по-своему привлекательным. Особенно под крепкую брагу и восхитительное вяленое мясцо, что так и таяло на языках.       — Говорят, ближе к утру будут женские драки. — силясь перекричать многоголосый рев толпы, вопил Альберт, склонившись к самому уху Эйгона. — Сучки царапаются как демоны! А еще бьются в одних штанах! И визжат! Отменно визжат! Эгг округлил глаза. Боги, что за дикость?! Женщины в такой грязи?! Какая дама вообще на такое пойдет?! Признаться, юнец пытался решить на пьяную мутную голову смог бы он сам выстоять пять раундов в таком кровавом месилове или слег бы через минуту после начала? Дурная кровь так и бурлила адреналином при мысли, что он может стоять там внизу, босой и по пояс обнаженный, готовясь врезать по физиономии какого-нибудь ушлепка, пока вокруг улюлюкает бесноватая толпа, а ноги вязнут в песке, пропитанной кровью.       — Там дальше… — Альберт неопределенно махнул рукой непонятно в каком направлении. — … есть ямы, где дерутся дети. Чисто звереныши! Я вот этими самыми глазами видел, как одна девчонка отгрызла другой нос! Хрясь и нету! Там любят беленьких. Таких, как Таргариены. Заставляют биться до смерти, называя все это бастардскими битвами за трон. Ставят девчонку против мальчишки. Рейниру против Эйгона. Или Эймонда. Это уже королевские битвы. Эйгон задохнулся от отвращения, разом потеряв интерес к этому месту. Получается, что, делая ставки, они сами поддерживают убийц и мучителей детей? Мог ли Альберт дать гарантии, что вот здесь, на этом кровавом песке, через пару минут не схлестнутся в смертельной схватке пара малышей, коим место в теплой постеле со стаканом молока и кругляшком имбирного печенья в тонкой ручке? Не мог, конечно!       — Ээээк оно… — протянул мальчишка Пик, изумленно подняв брови при виде Джоннела, что блевал прямо промеж своих коленей, не удосужившись толком наклониться. — Этому пора баиньки. Хэй, Эгг, отнесем его в надежное место… Пусть проспится.

***

Надежное место и оказалось тем самым городским домом святого семейства лорда Анвина, где по легенде молодежь и должна была чинно гостить вместо того, чтобы ужираться до тошноты на самом дне Гавани. Дом тот не был особенно большим или роскошным. Десница приобрел его для того, чтобы принимать родню на приличном удалении от Красного замка и всевидящего королевского ока. В обычное время здесь жила только прислуга, прибывшая прямиком из Простора. Лорд Пик не доверял посторонним заботу о семье. Поэтому на адский грохот сапога, методично долбящего дверь, из окошка второго этажа высунулась симпатичная мордашка служанки Бэтти.       — Проваливай! Тут приличный дом! —заорала она что есть мочи, кое-как разглядев в темноте копошащиеся под дверью тела. — Или золотых плащей кликнуть? Они быстро вам кишки на уши намотают!       — Открывай, язва! — еще громче заорал Альберт, ни на мгновение не прекращая колотить несчастную деревяшку. — Гости у нас! — и, развернувшись к Эйгону, добавил, доверительно понизив голос. - Красивая сука, но злющая! Я б ее трахнул, да боюсь член отгрызет. За дверью послышалась возня, и спустя непозволительно долгое время оба узрели действительно симпатичное, но очень недоброе девичье личико, а под ним домашний халат и свечу, которую так и норовило задуть сквозняком.       — Это сын лорда Старка… Джоннел. — запыхтел Альберт, силой впихивая недовольно мычащее тело в руки Бэтти. — Ты проследи, чтобы с ним все хорошо было. Утром мы его заберем. Хорошо, малышка? С меня поцелуй!       — Да пошел ты! — огрызнулась та, оседая под тяжестью полубесчувственного тела. — Куда? Куда, кстати, пошел? Опять б*ядовать? Как только хрен не отсох!       — До завтра, кошечка! — помахал Альберт март… Ой, малышке Бэтти. — Она точно в меня втюрилась! — шепнул Эйгону, что оглядывался в сомнениях. Да он ли это?! Оставить брата в незнакомом месте, чтобы… Чтобы, собственно, что? От выпитого давно голова не на месте. Они пересмотрели столько грязи, что на полжизни вперед хватит! Что еще задумал это дурачок?       — Может останемся… — неуверенно начал Эгг, утягиваемый во тьму цепкими руками мальчишки Пика.       — Э, нет уж, милашка! Я не для того вас полночи по городу таскал, чтобы ты теперь увильнул! — фамильярно болтал Альберт, ухватив юношу за подбородок так нежно, как иные любовницу не держат. — Нас ждет малышка Эйви… Или Айви? С ее роскооооошными сиськами и мокрой щелкой! Эйгон встал намертво, точно ишак.       — Ну, чего ты? Девок что ли не видал? Здесь через пять улочек «Сладкая кошечка»… Там такие девоооочкиии… Пальчики оближешь! Попки тугие, что персики! Мордашки смазливые! Слова эхом отдавались от каменных стен, повторяясь по три-четыре раза. Эгг нервно оглянулся. Не слышит ли кто? Такая грязь! Боги, если узнает отец… Эйгон никогда не спал с женщиной. Конечно, в Зимнем городке была пара борделей, где рыцари любили отвести душу и расслабиться так, что дрожали стены. Но Криган Старк сам не делал таких вещей и сыновьям не позволял. Прямого запрета, правда, не было, но и без пустых слов было ясно: наследники Короля Севера не могут шляться и прелюбодействовать, подобно псам на собачьих свадьбах.       — Ты что… Ты не?.. — даже у пьяного Альберта чуйка работала как надо, живо подсказав одну из главных проблем заминки. — Правда что ли? Ты ж вон какой! Да я руку… Что руку! Голову! Дам на отсечение, что девки по тебе слюни пускают! И ни разу? Вот это на Севере мужики! Не мужики — кремень! Пару раз Эйгон, правда, задумывался о возможности… Нет! Не того, о чем говорил теперь Пик-младший. О приятной романтической связи он задумывался. Может, о поцелуях, робких объятиях, разговорах, приятно щекочущих нервы. Больно хороша была Мэри Лу, горничная матери, с этими ее светлыми волосами, голубыми, что озера глазами, и россыпью веснушек на остром носике. Но к чему тревожить сердце, если жизнь его решена? Мейстер не заводит семьи, да и едва ли имеет связи на стороне. Мерзко даже думать! От того достался ему всего один поцелуй. На прощание. Приятный, конечно, но больше горький, чем страстный.       — Да не заставляю я! Что я насильник какой? — мальчишка Пик потихоньку тянул гостя за собой. Легко, почти не навязчиво. Можно сказать, деликатно. Дело-то тонкое! — Осмотришься, попривыкнешь, а там как пойдет… Не понравится — уйдем! Я тебя так не брошу, не бойся! Эйгон все хмурился, разрываясь между порывом нырнуть в пучину порока и желанием забрать брата, сбежать в замок, чтобы забиться подальше от столь многообещающего предложения, замешанном на остатках волчьей морали, тоненько пищащей на ушко приставучим комариком, что прелюбодеяние - грех, а делать все эти постыдные вещи нужно только с женой и то исключительно ради продолжения рода. Вот отец никогда… Пекло! Да Эгг с ним на Стене месяцами был, и ни разу Криган Старк не позволял себе подобной разнузданности. Отец! Никакой он ему не отец! А вся эта старковская болтовня о чести и долге давно уж поперек горла встала!       — Ты не думай. Я вообще не часто это… Ну, в бордель заглядываю. Только когда невмоготу уже. — доверительно решил оправдаться Альберт. — Знаешь, бывает так хочется, что пар из ушей идет! А тут три недели без женского тепла. Три! Я уже руку стер. Вот, смотри, мозоли! И руку протянул. Дрожащий свет случайного факела и правда осветил рельефные бугорки на широкой ладони, но Эйгон крупно сомневался в порочности их происхождении.

***

      — Тут славно. Не роскошно, конечно, но мне нравится. Девочки чудесные, не хворые, знакомых рож мало, чисто, жратва вкусная. — как мог заговаривал Альберт зубы напряженному Эйгону, исподлобья осматривающему общий зал «Сладкой кошечки». — Будь моя воля, жить бы тут остался! Точно так! И никак иначе! Ну, посмотри только. Красота же? Чуткий ко всему по-настоящему прекрасному взгляд рвано скользнул по сцене, где призывно, но не особенно изящно танцевало две девицы. Тела их были прикрыты легчайшей красной органзой, не скрывавшей от постороннего взгляда ровным светом ничего. Лица лучились заученными любезными улыбками, а хищные голодные глазки так и шарили по гостям, изучая оных на предмет наличия золотишка в глубоких карманах. Некоторым они подмигивали, а при виде Альберта и вовсе синхронно запустили пылкие воздушные поцелуйчики, на которые тот с радостью ответил. Гостей, к счастью, было негусто. Большая часть была увлечена беседами и выпивкой за небольшими округлыми столиками, не забывая, однако, тискать плющом льнущих к ним полуголых девиц. Здесь были золотые плащи, сборщик налогов со своей тяжеленной сумой-коробкой, несколько обветренных моряков и прочий сброд, ищущий дешевой любви на пару часов. Низкие потолки давили, создавая иллюзию камерности происходящего. А стены сплошь были укутаны давным давно выцветшими гобеленами со сценами пламенных соитий. Юноша не заметил ничего особенно грязного, но воздух… Густой и затхлый, можно было нарезать мечом на тонкие липкие слои. Вдоль стен сизыми дымками курились благовония, но даже они оказались бессильны скрыть стойкие ароматы браги, пота и еще чего-то животно-гадкого.       — Располагайся. — подтолкнул мальчишка Пик зазевавшегося гостя к ближайшему столику. — Хей, кошечка! Нам вина! Побольше да покрепче! Эгг прислушался. Болтали будто бы обо всем разом, но больше, конечно, о грядущем торжестве. Еще бы! Кому ж неохота даровой выпивки да развлечений? Здесь каждый любил потолкаться в толпе, пожрать от пуза да поржать над скабрезной историей. Лучше было только, если оная касалась королевской семейки.       — …говорят, шлюха распоследняя! Какой место среди вас, девочки! Нет, не обижайся! Это почетная работа. Вы дарите нам радость. — говорил крепкий гвардеец, небрежно скинув золотой плащ на спинку стула. Часть распласталась по полу подбитой пташкой, так что снующая туда-сюда прислуга шаркала ногами прямо по драгоценной ткани. На одном колене его восседала гибкая темнокожая девица, игриво массирующая чуткими пальчиками затылок воина. — Хочешь, чтобы с тобой принцесса работала?       — А мы чем тебе не принцессы? — хохотнула она низким прокуренным голосом, запрокинув немного назад славно посаженную головку. — Все здесь бастардки! Эй, Эмми! Кто твой папаша? — крикнула она светловолосой девице, резво отплясывающей на сцене.       — Порочный принц! Кто ж еще? — мигом откликнулась та.       — Скорее пес бродячий! — заржали из другого угла.       — Вот видишь. — продолжала темноволосая, резво прихлебывая из кружки своего спутника. — И я принцесса. Разве что дракона нет… Но к чему он мне? На нем неудобно… Доставлять радость…       — А я бы пошалил с королевской-то дочкой! — подмигнул другой. — Девка — самый сок! Видал ее у главной септы на день Матери. Такую отодрать любо дорого! Никаких денег не жалко. Рассеянный фиалковый взгляд вернулся к Альберту, который будто бы мигом протрезвел. Простоватое добродушное лицо затвердело, явив Эйгону совершенно новые черты, жесткие и непреклонные, словно там под этой маской весельчака-балагура таился совсем другой человек. Человек, с которым лучше не связываться. Собранный и хладнокровный, как его папаша.       — Мрази. — одними губами сказал Альберт и добавил уже громче. — Думаю, сегодня нам будет удобнее в отдельных покоях. Точно ошпаренный, мальчишка Пик выскочил из-за стола и исчез, оставив Эйгона впитывать ядовитую атмосферу греха наедине с подоспевшим кувшином вина. В тонком виноградном послевкусии было что-то неправильное. Горечь? Привкус травы и спирта? Юноша не знал, но волшебное действие зелья почувствовал почти сразу. Тело приятно расслабилось, голова блаженно опустела. Голос совести окончательно заглох. Девицы на сцене стали казаться более симпатичными, и Эгг некоторое время наблюдал за их ритмичными движениями, имитирующими единение возлюбленных. Ладонь незаметно для него самого втерлась в бедро, удовлетворяя призрачный тактильный голод. Приятно. Все это приятно щекотало нервы и буйную фантазию парня, которому ни разу в жизни не доводилось видеть обнаженное женское тело. Где-то в отдалении Альберт болтал с управляющей, договариваясь о деталях. Немолодая упитанная женщина гладила его по щекам, брала за руки, но издали это уже не казалось особенно противным. Навязчивая музыка затихла в пересменке меж выступлений, оглушив внезапной тишиной, которую точно лезвием вскрывали пошлые стоны, шлепки соединяющийся тел, смешки, брань, слова, от которых кожу скручивали мурашки. Эйгон оглянулся еще раз. Пристальнее и внимательнее. Гобелены не закрывали стены. Они были не больше, чем шторками, призванными кое-как защитить шлюх и их клиентов от сторонних взглядов. Искусная вышивка слегка колыхалась, повинуясь невидимым сквознячкам, и фривольные картины будто оживали, бесстыдно демонстрируя порок во всей его животной прелести. Еще глоток. В паху крыльями легчайшей бабочки трепетало возбуждение. На лбу мелкими каплями выступила испарина. Взгляд сам собою цеплял мужские руки на пышных бедрах или узких талиях, поцелуи, развязностью превосходящие любые мальчишеские фантазии, изящные щиколотки и вкусные девичьи груди, которых тоже касались… Слишком… Слишком откровенно. Одна из шторок отодвинулась, выпустив мужчину, на ходу подвязывающего шнурки на кожаных бриджах, и Эгг обомлел, не в силах отвести глаз от гибкой, точно виноградная лоза, девицы, пылко объезжающей немолодого матроса, ритмично подмахивающего ей снизу. Чем ближе тот приближался к пику, тем сильнее и резче были его движения, а стоны девицы громче.       — Хэй, Эгг! Эйгон! Ээээй! — Альберту пришлось дважды помахать перед носом спутника рукой, чтобы тот пришел в себя. — Что? Эллин приглянулась? — ничуть не смущаясь, кивнул он на пошлую картину. — Она занята. Пойдем! Мадам подыскала нам отличные комнаты.

***

      — На месте Короля я бы им всем языки вырывал! И члены! Мрази! — бухтел Альберт, впихивая Эйгона в комнату, большую часть которой занимала постель. — Это все из-за того, что Анна — бастард. Я что-то не слышал, чтобы о других болтали без дела столько грязи. А она… Да она людям знаешь как помогает? Король сколько раз запрещал, а она все равно идет… В комнате было свежее. Пахло чистым бельем, благовониями, а из маленького окошка тянуло ночной прохладой. Пара вдохов, и в пылающей башке Эгга чуть прояснилось.       — На ублюдка всегда будут косо смотреть, даже если его отец — лорд или сам Король. Таким нигде нет места. — пожал он плечами и внезапно покраснел, поймав внимательный взгляд Альберта.       — Выпей еще! — вдруг весело улыбнулся тот, отбрасывая дурные мыслишки. — Сейчас девочки придут! Знакомиться! Тебе какие больше по нраву? Светленькие? Темненькие? Худые? Попышнее? Эйгон не знал. Влюбляться до потери чувств он еще не влюблялся. А нравились ему не то чтобы определенные образы. Скорее необычные приятные глазу мелочи. Веснушки на щеках, родинка над губой, лучики в бездонной голубой радужке, неловко выпавший из прически локон, небрежный жест, полный женской силы и изящества — все то, из чего складывается притягательная индивидуальность настоящей живой девушки, а не идеальность мраморной статуи.       — Те, кого хочется нарисовать. — совсем просто улыбнулся он, несказанно удивив Пика.       — Ни*уя себе! — присвистнул Альберт, по-новому взглянув на немногословного северного гостя, что на поверку вышел полным интересных сюрпризов. — Девственник да еще и художник! А*уеть! Девочки любят необычных клиентов! Нарисуешь пару и платить не придется! Хорошо хоть рисуешь? А то, гляди, обидятся… Парой росчерков пальцем по пыли на темном подоконнике Эйгон тут же схематично изобразил суровый лик Эймонда Таргариена, которого видел поутру в саду об руку с юной супругой.       — И меня нарисуешь. — безапелляционно заявил Пик и тут же приосанился, в позу стал, что натурщик. — Знаешь как? Голым и красивым! Ну, сам знаешь, чтобы там плечи пошире, виноград в руке, кубики на пузе, член подлинее… Рожу посмазливее. За спиной раздался заливистый переливчатый смех. Будто ручеек по камушкам побежал! Чистый-чистый. Из которого в жаркий день сколько ни пей — не напьешься.       — О! Миледи! Мы скучали без вас. — мгновенно расцвел Пик. — Это будущий лорд Старк. Готов поспорить, что эти стены не видели настоящего северянина. А меня вы и без того знаете вдоль и… кхммм… Поперек. Эгг покраснел самым невероятным образом под пристальным изучающими взглядами трех девушек, каждая из которых была по-своему лучше другой.       — Выбирай! — тихонько подмигнул Альберт и направился приветствовать прелестниц, столпившихся в дверях в ожидании приглашения. — Как же я скучал, мои малышечкииии… Малышечки покорно захихикали, а ближайшая к юному Пику, высокая темноволосая обладательница немного раскосых глаз, протянула руку.       — Это Ясмин-чаровница! Дитя дорнийской шлюхи и колдуна итийца. Так что мастерство ее — наследственное. — представил он ее, а после красиво прокрутил под рукой. Не устояла! Пискнув, упала в крепкие пиковы объятия, и тот разом невероятным танцевальным па откинул ее себе на руку, чтобы, склонившись к самым губам, прошептать так, чтобы слышали все: Я улыбкой очарован И глазами околдован! Так и манишь за собою Хоть в омут с головой! Пошло не было. Было по-своему красиво. Пьяный Эйгон улыбался, как последний идиот, наблюдая за представлением, разыгрываемым специально для него.       — А это Сесиль-хохотушка. Родина ее — Железные острова. Да-да, девы там не из железа! За что мы и благодарим Утонувшего Бога! Опустившись на одно колено перед прекрасной обладательницей зеленых кошачьих глаз, мириад веснушек и копны огненно-рыжих волос, Альберт гордо провел ее вокруг себя. Девчонка ужасно мило хихикала и помахивала подолом полупрозрачного зеленого наряда, подцепив тот тонкими пальчиками. Как звезда в тёмном небе, сияешь, Всех своей красотой поражаешь, Так прекрасен и светел твой лик, Я любуюсь тобой каждый миг! — жарко прошептал юнец на ушко Сесиль, когда та уютно умостилась у него на коленочке. Альберт любил играть на публику и, пусть сегодня у него был один единственный зритель, старался он от того не меньше, чем перед всем королевским двором. Только зря! Сколько ни расхваливай чаровниц, сколько ни крути, а по растерянному взгляду Эгга сразу было ясно, что не видать сегодня мальчишке Пику роскошных титечек красотки Айви. О, ей не было нужны вертеться и хохотать, стрелять глазками или прыгать первой на чужие колени! Юная мисс Айвори была настоящей жемчужиной «Сладкой кошечки», настолько уникальной, что ее благосклонность доставалась только самым породистым гостям. В общем зале ее не бывало. Мадам-управительница берегла Айви больше, чем зеницу ока, балуя золотом, нарядами, украшениями, изысканным парфюмом и неслыханной свободой выбирать себе спутников. Томная и чувственная Айвори, лиснийка по происхождению, вышла под стать своему имени. Мягкая, в меру пышная, с большой красивой грудью, от которой сходил с ума не только Альберт, но и все, кому довелось узреть это чудо воочию, она смотрела на мир по-детски наивными глазами цвета насыщенной сирени, а волосы ее, густые и вьющиеся, дивно сочетали в себе серебро и золото, сверкая невиданной драгоценностью. Седьмое Пекло! Пьяный дурной Эйгон поплыл от одного только взгляда, украдкой брошенного в его сторону из под густых ресниц. Да он в жизни не видел ни одной обладательницы настоящей валирийской красоты, и теперь просто не мог оторваться от прекрасного видения, перед которым Альберт пал на колени и, целомудренно коснувшись губами подола голубого роскошного одеяния, нежно пропел: Глаза твои как океан, А вся ты словно ураган, Я красотой твоей пленен, Навеки я в тебя влюблен.

***

Нет! Сразу в постель нельзя! Так только псы делают! Справят нужду и дальше бежать, нос везде совать, хвостом мотылять. А тут сынки лордовы! Бла-го-ро-д-ные! Ясно, да? Сперва поболтать надо, побалагурить, винцо с одного кубка пригубить, коленочку потрогать. Ну, и всякое остальное. Разогреться, в общем! Вот Альберт, например, пел. Развалившись на постели и прижав к боку рыженькую Сесиль, орал дурным голосом пошлятину. Что-то навроде: Лорд недоволен - В штанах у него молот! Но очень уж он не молод! Кто же поможет ему? В любви он своей не волен, К тому же, еще и болен. А все же свербит молот! Кто же поможет ему? И в том же духе еще десятка два куплетов с грустным финалом о любви оного лорда и горной овцы. Не, ну, а чего? Это ж бордель, да? Тут истории и поинтереснее бывают! Вот, например, про козла и медовые соты. Слыхали же, да? Из недр борделя неслась бодрая музычка, но мальчишка ее категорически игнорировал, безбожно перевирая мелодию скабрезной песенки. Сесси покуривала какую-то гадкую дрянь из длинной стеклянной трубочки, периодически прикладывая ту к губам Альберта, а иногда прикладываясь к ним сама. Сомнения в том, что именно было туго набито в трубочку не было. Уж больно сильно дурели оба от каждой затяжки. Эйгон же старательно рисовал малышку Айви, покрываясь испариной от того, как та издевательски наглаживала пальчиками внутреннюю часть бедра, неаккуратно открывшуюся волею головокружительного разреза, сыскавшегося в лазоревой роскоши. Девица томно прикусывала пухлую губку, разглядывая юношу, и правда казавшегося ей интересным. Редко встретишь столь необычное слиянние черт — валирийская резкость и мягкий румянец, грустный взгляд.       — Готово. — наконец выдохнул Эйгон, протягивая девушке рисунок, где та была изображена в строгом женственном платье, взамен фривольного бордельного наряда, и с диадемой в волосах. Рисовал он наспех, теряясь в пошлых мыслях, остатках совести и винном угаре, но суть была ухвачена верно, и с листа пергамента на мир смотрело изумительной красоты личико юной шлюшки, сладкой, как все персики Дорна.       — Как леди… — восхищенно шепнула та. — Мне еще никто не делал подобного подарка. Позволь?.. Эйгон и опомниться не успел, как его накрыло душистым серебряным вихрем, придавив к спинке крутобокого диванчика.       — Спасибо. — выдохнула она ему в губы. Это не было поцелуем. Юноша просто позволил Айви прижаться своими соблазнительными пухлыми губками к своим. Как позволил себе закрыть глаза и чувствовать ее тонкий цветочный запах, легкое касание роскошного серебра. Кончик верткого язычка внимательно прошелся сперва по нижней губе Эйгона, затем по верхней. Айвори отстранилась, явно заинтригованная его холодностью. Да кто в своем уме устоит перед поцелуем самой сладкой кошечки из всех, какие мурлычут в Королевской гавани?! Или она делает что-то не так? Может на Севере шлюх не целуют в губы? Она знала, что некоторые брезгуют, но никак не могла допустить подобного по отношению к себе. Все восхищались ей, желали ее. Да полно… Не врут ли ее чудесные фиалковые глаза? Он же смотрит на нее, точно умалишенный, как голодающий на сочный пирог. Или нет? Альберт продолжал подвывать похабные песенки, запас которых в его пшеничной башке был поистине неистощим. Это науки туда не лезут! Хоть колом вбивай! А дрянь всякая мигом. И не забудешь же! А Эйгон почти физически ощущал, как идет трещинами, как внутри разогревается невиданный огненный горн, грозящий испепелить, если не все вокруг, то уж точно его самого. Благочестивые мысли хаотично сплетались с желаниями тела, грозя разорвать на части. Боги! Отец же узнает обо всем! Может, уже в это самое время доверенный человек докладывает Кригану Старку о его похождениях. Даже одного игорного дома с головой хватило бы, чтобы заклеймить позором настоящего Старка. А Эгг валяется на диване и до спазма в паху хочет девицу, которой пользуются все, у кого хватит на то золотишка. «Должен показать, что достоин..» так и стучало в висках, пока Айви нагло расправлялась с застежками на его камзоле, задумчиво обводя пальчиками распахнутую пасть лютоволка, щерявшуюся на нее с замочка. Должен или не должен? Должен ли он хоть что-то тому, кто желает избавиться от него? Тому, кто растил… Учил держать меч… Часть ли он Севера? Старк ли он? Или больше нет? Пик вяло таращился сквозь дым на острый, что лезвие, профиль товарища по гулянке. Рядом колыхались белые волосы девицы, и в башку Альберта пришли странные мысли. Уж больно их гость похож на Эймонда Таргариена… Оно, конечно, волос темных веник целый… И в рожу будто красок плеснули - ресницы вон черные и щеки горят живенько, а все равно похож. Ему бы пошло валирийское серебро на плечах… Холодное, что лунный свет.       — До чего ж дерьмовая у тебя прическа… — лениво заметил Пик, на полуслове оборвав заунывную песнь. — Точно львиная грива. Или мочалка. На Севере это полагают красивым? Е*лище-то как надо удалось, а вокруг что? *уета… Эйгон поморщился. Чем больше Пик поглощал вина, тем меньше следил за языком. И руками. Руками и языком. Краем глаза юноша видел, как язык тот бесстыже творит во рту Сесси то, на что Эгг пока не решился, а болтает и того хуже…       — Не, ну, правда! Хоть самому ножницы бери да объе*ень как следует. А, малышки, вам нравится?       — Ой, у нас Лотти отлично стрижет! Сама Матерь, видать, ей при рождении ручки поцеловала! — запищала Ясмин, что успела улечься по одну сторону от мальчишки Пика, пока Сесси грела другую. — К ней девочки со всей Гавани ходят.       — М? Оболваним милорда Старка, а, кошечки мои?! — подмигнул хитро Ал, вихрем подрываясь с постели. — Зови свою, Лотти! Шустрый, как демон из Пекла, мальчишка Пик выпер на середину комнаты табурет, а следом сопротивляющегося Эйгона, который мог и прибить дурака, будь на то причина посерьезнее. Силой Боги-то не обделили!       — Давай! Давай! Давай! — восторженно визжали девчонки, стаскивая на ходу с Эгга камзол, а следом и рубаху. Резвые ручки принялись дразнить, разминать крепкие мышцы, изучая поджарое тело юнца, пока их хозяйки вились вокруг стремительным хороводом, так и норовя чмокнуть, лизнуть, куснуть, прижать соски резвыми пальчиками. Альберт же нагло потянул назад каштановую гриву, которая давно успела спутаться, и Сесси тут же присосалась к мощной шее Эйгона, заставив того задышать чаще. Мозги отказались работать. Вино, музыка, нежно текущая из недр Дома греха, благовония, сдобренные легким наркотиком, женская красота и стойкий аромат вседозволенности сделали свое дело, и когда Айвори в очередной раз наклонилась к нему, заигрывая в простеньком танце, Эйгон жадно засосал ее, не обращая внимание на Пика, соображающего из его волос пару огромных пучков, больше прочего походящих на висячии собачьи уши.       — ОоооООООО! — затянул Ал, повышая и повышая тон. — Покажи ему! По-ка-жи!       — По-ка-жи! По-ка-жи! — подхватила Сесси, тоже порядком набравшаяся вина и обкурившаяся дурман-травы. Скромно потупившись, Айвори соблазнительно отбросила волосы за спину, томно приласкала шейку кончиками пальцев, скользнула ниже, чтобы щелкнуть парой крючков на лифе, освободив пышную вкусную грудь. А чего ломаться? Шлюха она или нет? А мальчик уж больно хорош…       — О*уеееенноооо… Кошечка, ты — о*уеннааа… — восторженно пропел Альберт и со всей дури ткнул Эйгона в затылок, заставив того, возбужденного, пьяного и дурного, ткнуться в богоподобные титечки. Айви захохотала, прижимая его ближе, ощущая, как, осмелев или обезумев, мальчишка слепо щекочет губами нежную плоть. Крепкие, перевитые венами руки сами скользнули на бедра девчонки, талию, забрались выше. Рот нащупал симпатичный тугой сосочек, на что Айвори откликнулась чувственным «Оооохххх…». Пищала, подбадривая, Сесси, довольно лыбился Альберт. За спинами раздавались голоса и смех новоприбывших. Но Эйгону уже все было по*уй… Он чувствовал, что падает на самое дно, где место только самым отъявленным грешникам.

***

      — Мы в столице неполные двое суток, а мать уже не находит себе места! — бушевал Криган Старк, скалой нависнув над полудохлым Джоннелом. — Если вам плевать на честь дома, то подумали бы о ней! Мы ищем вас с полуночи по всем притонам Гавани!       — Боги, Криган, уймись! Неужели не видно, что мальчику плохо! — попыталась осадить мужа Люцерис, глаз не сомкнувшая за эту бесконечную ночь. Бледный Джо сидел на постели в собственной комнате, куда его приволокли на рассвете люди отца, кое-как выковырнув из-под юбки язвы Бетти, что готова была глотки зубами рвать, лишь бы выполнить приказ мальчишки Пика. Совершенно понятный приказ! Беречь гостя до его возвращения. Чего ради она должна его отдавать первым встречным?! Если егонному лорду-папаше надо, пусть сам и тащит сюда, к ней, свой зад! Осознавать происходящее мальчик начал минут двадцать назад после того, как хорошенько проблевался не пойми уж какой раз за ночь. Он не помнил где провел ночь и, тем более, как туда попал. Последнее более-менее четкое воспоминание касалось Эйгона, кидающего монетку за петушка с зеленой повязкой на лапе, а после в памяти зияла черная беспросветная яма.       — А жрать ему было хорошо?! — взъярился тот еще больше. — Теперь весь Двор знает, что наши дети не более, чем распущенные ублюдки! Это он? Это Эйгон придумал? Джо с усилием затряс головой в отрицательном жесте, не в силах выдавить из себя и слова без риска вместе с тем выплеснуть обратно кружку воды, которую влила в него мать дабы «прополоскать кишки».       — Я просил его! Просил по-хорошему! Не выпячиваться, вести себя предельно осторожно! И в тот же вечер их видят в Блошином конце! Да я шею ему сверну! — бесновался лорд Старк, не обращая внимания ни на супругу, что, похоже, уже близилась к обмороку, ни на сына, который все же поднял голову и теперь ждал паузу, чтобы его услышали.       — Эгг не виноват. — хрипло выдохнул он, непрестанно тяжело сглатывая. — Это сын десницы. Сказал, что покажет город, а сам в кабак… Ну, и дальше там…       — Хорошо, хорошо, милый. Приляжешь? — залепетала мать, присев на самый край постели подле болезного сына. — Только скажи, где Эйгон? А? Что ты помнишь? Куда они еще собирались? Может говорили что, а? Джоннел отрицательно качнул головой. Поди упомни всю болтовню мальчишки Пика! У него язык что помело! Так и чешет, не переставая! Тем более если чередовать меж собой эль, вино, виски и неясную бормотуху. Эгг-то всегда силен в этом деле был. Даже самогон северный глотал что воду. Организм такой! Его, чтобы упоить, и море мелковато! Эээххх, едва ли брату сейчас так же хреново…       — Где? Тебе сказать где? — бешено сверкнул ледяными глазами лорд Старк. — Твой сын наверняка в борделе! Развлекается со шлюхами! Как и подобает ба…       — Не смей. — с угрозой прошипела Люк, поднимаясь, и Криган уступил, проглотив обидное слово. — Выйдем. — настоятельно указала она на дверь. Стоило отцу отвернуться, как Джоннел рванул к ведру. Боги! Да он больше никогда и глотка не сделает! Одно молочко пить будет, точно козленочек! Только бы Боги сжалились над сыном своим несмышленым.

***

Ласковое весеннее солнце аккуратно заглядывало в коридор через разноцветный витраж, изображавший замысловатой стеклянной россыпью охоту на оленя. Во всю прыть зверь убегал от своры гончих и конных всадников с копьями наперевес. Нервно заломив пальцы, Люцерис ощущала себя этим самым царственным животным, загнанным в угол сонмищами врагов, где слабый умрет, а сильный вырвет призрачную свободу, распоров животы рогами, копытами. Да хоть бы зубами!       — Никогда не произноси это слово. Оно опасно. — строго процедила она, не поворачиваясь к мужу. — Стены везде имеют уши и длинную память. Невольно вылетев в минуту слабости, оно может навредить всем нам больше, чем ты думаешь. Гораздо больше, чем попойка безусых юнцов. Злобное сопение за спиной сменилось тяжелым вдохом, и Люк поняла, что попала ровно туда, куда метила — во врожденное чувство опасности волчьего лорда, немного позабывшееся в гневе.       — Прости. — внутренне согласившись со словами жены, Криган положил ладони ей на плечи, и Люк тут же откинулась спиной на его надежную широкую грудь. — Я и без того на взводе каждую минуту. Этот ублюдок смотрит на меня так, словно я…       — …проиграл. — закончила за него Люцерис и легонько потерлась виском о золотистую щетину мужа, сгладив остроту слов. — Смирись. У нас другие цели. Поздно вспоминать старые обиды. И уж точно не стоит вымещать злость на мальчиках.       — Но, согласись, Эйгон перешел все границы. — недовольно буркнул Криган, не желая сдаваться без боя. — Я не пошлю людей разыскивать его по борделям.       — Если бы ты знал, как сильно я молю Богов, чтобы он оказался в объятиях какой-нибудь девицы, а не на дне сточного ручья… — с болью и отчаянием всхлипнула Люк, которая всегда подле супруга чувствовала себя слабее, чем было на самом деле. Приятное чувство, которого достойна каждая женщина.       — Придет! Лорд десница и глазом не моргнул, узнав о проделках сына. — успокоительно чмокнул Криган ее в висок. — Говорит, мол, что поделать! Возраст такой.       — Дурацкий возраст… — одними губами отозвалась Люк, пока память, подлая сука, так некстати выдала картину ее первого поцелуя. Картину, которую хотелось забыть. Легкий перестук каблучков и шелест платья разом отвлек счастливых родителей от неприятных дум и друг от друга.       — Лорд Старк! Миледи! — чопорно провозгласила остроносая служанка, присев в реверансе на предписанном этикетом отдалении. А то решат еще, что подслушивала! — Ее милость Королева Джейхейра желает вам обоим доброго утра и интересуется не соблаговолит ли леди Старк после завтрака разделить с ней прогулку в саду.

***

Мир вращался. Плавно и совсем медленно. По часовой стрелке.       — О, Боги.. — простонал Эйгон, с усилием открывая глаза. С высокого потолочного перекрытия на него во все глаза пялилась жирная крыса. До того довольная, что казалось будто ее толстая мордочка хитро ухмыляется. Усищи так и ходили ходуном, словно тварь едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться. Должно быть, всю ночь любовалась глубиной его падения. Смышленая гадина! Эйгон закрыл глаза. В тяжелой голове роем блуждали осколки прошедшей ночи, никак не желая складываться во что-то более менее осмысленное. Более менее отчетливо юнец помнил себя до тех пор, пока в комнате был Альберт. Потом мир терялся в тягучей завеси телесного жара и жгучей похоти. Как же хорошо… Седьмое, мать его, Пекло! Даже сейчас, после трех или четырех раундов любовных игр, в паху ощущалась приятная тяжесть, несмотря на уставшие мышцы и кожу, стянутую омерзительной пленкой из высохших телесных жидкостей. Кажется, первый раз он кончил сразу, едва очаровательная Айвори опустилась на колени меж его широко разведенных бедер.       — Тебе говорили, что ты очень красив? — мурлыкала она, глядя прямо в бездонные агатовые зрачки, давно сожравшие дивную радужку. Эйгон видел только ее губы, пухлые и влажные, желая их прикосновения не меньше, чем теперь стакан ледяной воды.       — Ммм… И здесь тоже. — восхищенно пропела она, освобождая тугой, налитый кровью член. Рельефно перевитый венами и довольно большой, под стать габаритам неуемно раздающегося вширь и ввысь тела. — Очень красиво… Ручка игриво обхватила немалую твердость, прошлась снизу вверх отточенным движением, сдавливая именно с таким усилием, как Эгг делал это сам. Идеально… Мученически закусив губы, он жадно смотрел на прелестницу, не желая пропустить хотя бы одно движение. Эйгон хотел видеть все. Но от первого же касания влажных губ рассудок покинул его, и, до боли вцепившись в напряженные бедра, юноша запрокинул голову назад, пошло выдохнув застоявшийся в груди воздух. Кажется, он успел податься пару раз ей навстречу перед тем, как тело скрутило судорогой мощного наслаждения. Потом вновь были поцелуи. Б*ядски разнузданные. С солоноватым привкусом семени, от которого кружилась голова. А может она кружилась от вина, которое Айвори умело переливала из своих губ в его, сдабривая поцелуи приторной сладостью. Потом она была сверху. А может сначала это был он? Все смешалось, точно в сладком бреду. Вроде бы он повторил ту картинку с квахорского гобелена. Или только хотел? Память с сопротивлением подкинула томный голосок девицы, подсказывающий, как лучше подступиться к этому непростому делу. И, вроде бы, он справился…       — Пробудились, милорд? — нежно, точно возлюбленному, пропела Айвори, коснувшись губами острой, как лезвие, челюсти. Все ее бесстыжее нагое тело, мягкое, точно бескостное, прижималось к юноше слишком откровенно. И Эйгон слепо дернулся навстречу влажному поцелую. Пекло! Седьмое, мать его, Пекло! Он был конченым идиотом, отказывая себе в чувственной неге, точно септон!       — Ого… — пискнула девица, когда юноша силой перевернул ее на спину, чтобы накрыть собой. — Ты очень… Очень… — задохнулась она от мощного толчка. — Сильный… Эйгону было безразлично хорошо ей или нет. Он с дикой жадность брал то, о чем так долго молило тело, сходя с ума при виде каждой юбки. Все это идиотское восхищение изящными шейками, пухлыми губками, тонкими талиями обернулось животной похотью, которую он силой вбивал с измученное за ночь женское тело.       — Уффф… — присвистнул Альберт, просовывая в двери взъерошенную башку. — Ты вообще спал? Остановиться Эйгон уже не мог. Да и не слышал он ничего! Если только шум крови в ушах и рваные всхлипы девчонки, что без устали подавалась навстречу.       — Я… Это… Там обожду… — смутился Пик, вдохнув чужой жар. Мать его, как дракон! Еще эти мышцы перенапряженные на спине… Будто вот-вот кожу вскроют и крыльями прорастут. Сердце на мгновение остановилось, ошеломленное наслаждением, но, даже вернув способность дышать, юноша еще какое-то время не отпускал прелестницу.       — Хммм… — восхищенно вздохнула под ним Айвори, аккуратно наглаживая влажную спину. — Не каждого мужчину хватит на шесть раз за одну ночь. Шесть?! Шесть раз? Так много… Эйгон с трудом вспоминал три… Боги! Наверняка, он излишне утомил ее.       — Прости… Я просто… — кое-как выскользнув из мягких объятий, Эгг наконец обвел мутным взглядом бардак, царящий в комнате. Остатки еды, оплывшие свечи, опрокинутые кубки, растоптанные виноградины… Одежда, разбросанная по комнате. Смятая. Перепачканная. Его. Ее. Чья-то еще. Волосы… Рука дернулась к голове, но не встретила там привычного путанного хаоса. Теперь его прическа заканчивалась на уровне плечей сзади и на удивление аккуратно обрамляла голову идеальными каштановыми прядями. Как хорошо!       — Страстный… Горячий, как дракон… И послушный… — Айви обняла его со спины, легко чмокнув меж лопаток. — Придешь еще?.. В голосе ее почти натурально звучала надежда, и Эйгону почувствовал себя последним ублюдком, вкладывая золотые монетки в узкую ладошку перед тем, как уйти.

***

Розы не цвели. Подрезанные едва не под самый корень совсем недавно выпустили первые коричневатые листочки, глянцевые и клейкие на вид. Стебли их торчали из жирной взрыхленной земли похожие на ампутированные конечности воина, что предпочел смерти невыносимую боль. За жизнь всегда платят болью, не так ли? Само появление на свет божий уже есть боль. И страх. Как для матери, так и для младенца. За любые перемены платят болью, а прекрасные растения, лишившись большей часть своего естества, пережили зиму, чтобы расцвести вновь. Совсем скоро у них будут новые побеги, сочные стебли начнут удлиняться и деревенеть на глазах, листья загрубеют, станут темно-зелеными, появятся бутоны, затем цветы, плоды… Но за всем этим великолепием опытный глаз без труда отыщет уродства, которыми пришлось платить за эту новую, прекрасную жизнь, за возможность вновь уронить семена в благодатную почву. Люцерис вздохнула глубже. Смрад Гавани почти не ощущался, вспугнутый свежим морским бризом, нагонявшим ароматы соли и водоросли. Признаться, ей казалось, что Королевский сад, нежное и горячо любимое детище леди Алисенты, всегда в цвету. По крайней мере, таким она помнила его. В детстве ее не было зим, и розы цвели непрестанно, наполняя воздух приторным благоуханием. Чудесные благородные растения! Красивые, но опасные. Бдительно прячущие иглы-жала под напускной нежностью цветов и бутонов. Королева задерживалась, и Люк в полной мере смогла сравнить крохи воспоминаний, прочно застрявших в памяти, с реальностью Королевского сада, где появились новые беседки, фонтаны, ротонды и даже огромные подвесные качели, отяжелившие ветви огромного дуба, что на вид казался старше самого Красного замка. Все было тем же и… Другим. Словно сам воздух очистился, лишившись тяжелых удушающих нот. Чтобы отвлечься от мыслей о выходках глупого не дальновидного первенца, она пыталась представить в какую женщину могла вырасти принцесса Джейхейра, навсегда запечатлевшаяся в памяти крохой четырех-пяти лет, с видом хозяйки восседающей на плечах дяди. Помнится, у нее были чудесные веснушки на милом по-детски вздернутом носике, доставшиеся от отца, и глаза матери. Должно быть, Эймонд невероятно горд подобным союзом. Но… Счастлив ли?       — О, миледи, давно вы здесь? Я заставила вас ждать? Это ужасно! — раздался за спиной мелодичный голос, музыкальностью своею напоминающий дивный инструмент навроде арфы. Каждое слово будто бы еще мгновение звучало в воздухе, наполняя тот красотой и смыслом. Было в нем что-то неземное и одновременно невозможно, невероятно знакомое. Что-то из прошлого…       — Это я пришла слишком рано. — повернувшись навстречу Королеве, Люцерис кротко опустила глаза и поспешно присела в глубоком реверансе, как и подобает жене лорда с самого края света. — Ваша милость…       — Боги! К чему эти поклоны? Мы с вами почти сестры… — Джей мягко подняла гостью, аккуратно тронув плечо. — Кузины — это же сестры, верно? Я… Мы все крайне рады видеть вас… И лорда Старка… В столице. Война разрушила слишком многое, а от того встретить вновь члена нашей семьи — невероятная радость. Надеюсь, мы подружимся. Слова немного сумбурно срывались с губ, и Королева смущенно розовела. Красиво, но крайне недостойно своего положения. Но Люцерис было не до того. Прижав зубами нижнюю губку, она не могла поверить своим глазам, до рези всматриваясь в юное миловидное личико. Да, носик ее милости, Королевы Джейхейры, по-прежнему украшала россыпь едва приметных веснушек, но в остальном… В остальном…       — Вы так похожи на мать… — выдохнула Люцерис, едва вернув дар речи. — Невероятно. Ошибиться было невозможно. Роскошные золотистые волосы ложились по покатым плечам знакомыми завитками, совсем легко, почти небрежно прихваченные у висков тонкими косами. Томные большие глаза казалось видели больше, чем Боги позволили простым смертным. Острый носик, пухлые губки… Даже приятная вкусная полнота! Все это до последней мелочи напоминало о покойной Хелейне.       — Все так говорят. А я… — Джей печально улыбнулась, едва дрогнув уголками губ. — Я почти не помню маму. Память — странная вещь, не правда ли? Сверчков в клеточках помню, а ее нет. Какой она была… Какой ее запомнили вы?       — Чистой. Принцесса Хелейна была слишком хороша для этого мира. Иногда, чтобы выжить нужны зубы и когти. Под ногами шуршал мелкий белый камень, каким с недавних пор усеяли менее популярные дорожки. Не спешным шагом юная Королева увлекала гостью в недра сада, невзначай прицепившись к ее локтю, будто ища опору.       — У меня, похоже, нет ни того, ни другого. — бледно улыбнулась Джей, невзначай оглаживая живот до боли знакомым жестом, который разом выдал Люцерис все о положении Королевы. Срок, должно быть, не превышал четырех-пяти месяцев, и приятная округлость вполне могла сойти за полноту. Люк невольно поджала губы. Так странно. Знать, что эта женщина заняла место, которое, пусть всего пару дней, но все же принадлежало Люк. Могло ли все сложиться как-то иначе? Могла ли она, Люцерис Велларион, так же степенно вышагивать по тропинкам королевского сада, с гордостью касаясь своего живота? Едва ли… Жить подле монстра может либо другое чудовище, либо слепец. Леди Джейхейра, очевидно, была слепа.       — Всего этого в избытке у вашего мужа. — стараясь звучать свободно, сказала Люк.       — Несомненно, Король — сильный мужчина. Может быть, для кого-то даже слишком. Но и на мне есть ответственность за будущее государства. — речь Королевы приобретала странные, будто заученные, ноты. — Бабушка говорит, что я должна разбираться в делах Семи Королевств, в политике, чтобы суметь направить Эйниса, когда придет время, или же защитить… Кто защитит сына лучше, чем мать? Кого он охотнее послушает? Что ж… Мудрая советчица, леди Алисента, отлично разбиралась в политике, долгие годы делила власть с супругом и собственным отцом, и куда все это привело? В Пекло. В самое страшное из всех возможных. То, что одного за одним пожрало ее детей. Может, от того, что мудрость и сила матери вовсе не в интригах, а в ласковом слове, добром взгляде, в любви…       — О, моя милая… Дети не слушают никого. Они нацелены в будущее, как острие копья, и им нет дела до того, что прошлое шепчет нашими губами. — вздохнула Люцерис, мыслями вновь возвращаясь к непутевому Эйгону. — Уж поверьте мне, матери четырех мальчишек от восьми до семнадцати: они учатся только на своих ошибках, синяках, ссадинах. Наши для них не более, чем смех.       — Вам не стоит переживать, миледи. Альберт — умный мальчик, хоть и шалит иногда. Знает, как вести себя внутри замка и за его стенами. Все будет хорошо. -- ровно сказала Королева, не заметив, что излишне смутила гостью своими словами. Вновь и вновь она откидывала с лица неловко выпавшую волею ветра прядь роскошной платины. Седьмое Пекло! До полудня еще было часа три, не меньше, а весь Двор, включая первых лиц, уже был осведомлен о проделках ее сына. Уши! Везде есть уши! И языки! Длинные и бескостные.       — Да услышат вас Боги. — возвела очи к небу Люцерис. — Вам мешает? — указала она на надоедливую волосинку, вновь и вновь заползающую на миловидное личико Джейхейры. — Я могу помочь. Помню, вашей матушке ужасно шла коса, пущенная вокруг головы. Если позволите, я могла бы попробовать повторить. Не знаю получится ли у меня. Признаться, я всю жизнь мечтала о дочери, чтобы каждый день плести ей косы, вышивать вместе, но Боги распорядились иначе…

***

Он мог повернуть назад, едва услышав в ответ на вопрос «Где теперь Королева?»:       - Прогуливается в саду с леди Старк, ваша милость. Сердце встрепенулось на жалкий миг, тут же утихнув, и Эймонд хмыкнул глупой слабости. После стольких лет спасаться бегством при одном упоминании Люцерис Велларион было бы верхом глупости. Рано или поздно они все равно встретятся. Столкнутся за общим завтраком или на празднике, а может прямо в коридоре. Так к чему бежать? Упрямо сложив за спиной руки, он шагнул навстречу неизбежному. Все повторялось. Эймонд уже видел это раньше — сад, плетеный диванчик, послушные локоны в ловких пальцах. Все было иначе: изнуряющий летний зной сменила весенняя прохлада, буйные заросли королевского сада только-только возвращались к жизни, старый диванчик давно заменили на новый. В том далеком прошлом они обе сидели на густой изумрудной траве, ничуть не боясь запачкать прелестные платья. Золото и лазурь. Как небо и солнце на нем. Теперь их сменили нежная фисташка и густой-винный, из тех, которые называют марсала. Тогда была загадка, и он таился в тени, как преступник, желая разгадать ее, не вспугнув очарование момента. Сейчас Эймонд Таргариен ясно видел кто перед ним. А таиться… Королю не перестало таиться по углам, подобно крысе. Он открыто смотрел. На нее.       — У вас удивительное имя. — говорила Джейхейра, чутко прислушиваясь к по-матерински аккуратным движениям в своих волосах. — Оно могло бы быть даже мужским.       — Да. Мама не желала подчеркивать различия меж мной и братьями. Даже в такой мелочи. Мне было дозволено многое. Даже тренировки с оружием. Я неплохо управлялась с мечом. Не как боец, конечно, но по-своему красиво. -- улыбнулась Люцерис. — Должно быть, ей хотелось, чтобы мы чувствовали себя равными, что, к сожалению, невозможно. Женщины созданы… Для другого.       — Да, для другого… — Джей неприметно накрыла живот рукой. — Мне бы хотелось… Как можно сократить ваше имя? Пальцы на мгновение замерли, запутавшись в душистых локонах, будто хозяйка их колебалась, забыв на мгновение, как ее зовут       — Лю… Люси. Люси звучит женственнее и мягче. — наконец сказала она, немного запнувшись. Эймонд хмыкнул. Не было здесь Люцерис Велларион с испуганным темным взглядом, приставучим стронговским румянцем и алой лентой в тяжелой косе. Эта взрослая женщина с высокой прической и тенями на бледном изможденном лице была кем угодно, но не той девочкой, которую он ожидал увидеть. О которой он так много думал тогда, а затем все реже и реже и, наверное, от того каждый раз выходило больнее.       — Дядя! Ты узнал леди Старк? — счастливо воскликнула Джейхейра, заприметив стройную фигуру Эймонда, что подстать ей был облачен в темно-зеленое. Не дрогнув ни одной мышцей на мраморном лике, Король шагнул вперед, невольно отметив какой прекрасной и свежей кажется малышка Джей на фоне того, во что превратилась Люцерис. Ей ужасно шла прическа, сотворенная пальчиками леди Старк, и юная Королева походила на миндальное пирожное, пышное, свежее, едва покинувшее горячую печь. Ее хотелось коснуться. Что Эймонд и сделал, припав губами к доверчиво протянутой ручке безумно интимных жестом.       — Конечно, узнал, моя Королева. — ровно проговорил он, выпрямляясь навстречу Люк. — Леди Старк. Столица рада вашему возвращению. Как вам показался Красный замок после стольких лет? В больших черных глазах Эймонд не нашел испуга или неловкости — ничего из того, что желал увидеть. Из того, что так будоражило драконью кровь в юности. Только грусть, понимание и холод. Тот самый, которым веяло и от Кригана Старка.       — Ваша милость. — чопорно присела Люцерис в низком поклоне, как и предполагал этикет. — Мы с лордом Старком благодарим вас за приглашение. Буквально перед тем, как получить письмо, я говорила о том, что мечтаю вновь увидеть родные места — Королевскую гавань и, может быть, Драконий камень.       — Надеюсь, вы узнаете свой дом. Как мне кажется, здесь почти ничего не изменилось. — Джей наивно обвела все взглядом, будто желая отыскать хоть что-то новое. Он смотрел. Пристально. Почти не моргая. Будто пытался отыскать в Люцерис что-то важное, но натыкался только на выточенную изо льда леди Винтерфелла, мать многочисленного семейства, благочестивую леди, достойную блистать в самом отборном обществе.       — О, ваше величество! — печально улыбнулась Люк, стараясь не съежиться под изучающим колючим взглядом. — Вы совсем еще молоды, но, думаю, его милость согласится со мной, что дом человека там, где те, чьи души болят за него. Мой дом теперь на Севере, а здесь… Не более, чем обитель воспоминаний. — Джей нахмурилась, очевидно, полагая, что расстроила гостью случайной неловкостью, и Люцерис поспешила сгладить неловкость. — Нет, нет! Это даже приятно: вспомнить то, что было, родных. Это почти как встретиться с каждым заново. С братьями. С мамой. Эймонд опустил взгляд. Не из вины, конечно. Дракону не ведомо это чувство.       — Вы правы, леди Старк. Здесь изменилось все, хоть стены и остались прежними. — заметил он, подавая Джейхейре руку. — Если не возражаете, я желал бы побыть наедине с Королевой. Заботы Королевства оставляют мало времени для семьи. Люк кивнула, а после долго смотрела, как они уходят… Как Эймонд касается едва приметно животика своей Королевы, очевидно, интересуясь ее самочувствием, как помогает подняться по излишне высоким ступеням. Как уходит под своды замка, где для них двоих царило тепло и вечное благостное лето, а для леди Старк каждый камень дышал могильным холодом.

***

Дышать ровно не получалось. Под ребра точно загнали сталь. Прижавшись к стене в первом попавшемся коридоре, Люк хватала ртом воздух, будто рыба выброшенная на берег, до алых вспышек зажмурив глаза. Она была не готова. Может, позже, но не теперь, когда за плечами остался тяжелый перелет, часы изматывающей мигрени и бессонная нервная ночь, высосавшая все силы до последней капли. Люк ощущала себя невозможно слабой и больной этим утром, а неприятная встреча разрушила ее до конца. Пекло, что ж так больно?.. Прошло почти двадцать лет, а он остался тем же. Да, на лбу и в уголках глаз стало больше морщин, заострились скулы и нос, немного короче остригли волосы. Но, в остальном, Эймонд Таргариен остался прежним - высоким, стройным, в стальном коконе надменной гордости, с циничной ухмылкой в уголках губ. Он словно бы не узнал ее. Ту, чью отметину каждый день видел в зеркалах и в случайных кривых отражениях, в воде, стеклах, в отполированных до блеска серебряных кубках. Он не мог ее забыть! Или… Пекло! Ни одной! Ни одной даже самой легкой эмоции, чтобы Люк поняла, что ее помнят. Что угодно! Презрение, гнев, ярость — годилось все. Лишь бы знать, что она значима. Что не только она вздрагивала, как от удара хлыстом, каждый раз, когда неосторожно звучало имя драконьего Короля.       — Будь ты проклят… — бессильно шепнули в миг пересохшие губы. О, как она старалась не выдать смятения, накрывшего с головой при одном только взгляде на надменный мраморный лик! Говорила спокойно и выдержано, собрав всю волю в кулак, заставив себя не чувствовать. А теперь рассыпалась… Как глупо. Боги, как же глупо! Эймонд Таргариен — палач, загубивший всю ее семью, достойный только ненависти и презрения. А она трясется, как лист на ветру, от одного его взгляда. Люцерис даже зарычала от отвращения к себе и поспешила со всей силы приложиться затылком о камень, чтобы вернуть себе хотя бы толику здравомыслия и ясности рассудка.       — Пекло… — растерянно прошипела она, удивившись довольно сильной боли, что все-таки помогла, переключив мысли в иное русло. О чем она вообще думает, пока ее сын потерялся в этом страшном опасном месте?! Оплакивает прошлое, которого не было? Ждет слов оправдания от того, кто перестал быть человеком много лет назад?! От того, кого и по сей день в молитвах проклинает половина Вестероса? Силой отлепившись от ледяного камня, Люцерис вдохнула поглубже. «Боги, милостивые Семеро! Мать, что дарует мудрость, скажи, как не сойти с ума в этом проклятом месте?» взмолилась она про себя, но ответа не было, и, подобрав невозможно длинный подол, леди Старк побрела к себе нетвердой покачивающейся походкой. Иногда казалось, что земля уходит из под ног, и она падает. «Леди Старк…» в самое ухо шептал ледяной голос Короля. «Леди Стронг…» рычал в другое принц Эймонд Таргариен восемнадцатилетней давности. Что он помнит? Помнит ли вообще? Или это только она все эти годы перебирала осколки воспоминаний, будто рассыпавшиеся бусины? Мужчины легко забывают подобное! А как забыть той, что выносила под сердцем дитя, вынянчила, вырастила? Дитя с той же темной фиалкой в глазах и дремлющей драконьим пламенем за грудиной… Ладонь толкнула дверное полотно, и Люк даже не удивилась обнаружив, что ноги привели ее в старую комнату. В ее маленькую уютную спаленку, из окна которой был виден сад и море. Здесь все осталось так же — постель, тумбы, бесчисленное множество свечей на стенах, тяжелый стол. На кровати в позе эмбриона дремал Эйгон. Люцерис даже не удивилась, обнаружив его, настолько органично он вплелся своим появлением в тяжелые дурные мысли. Говорят, красивые дети рождаются от настоящей любви или от грязных грехов. Ее мальчик был идеален. Самый красивый из всех мужчин, которых леди Старк доводилось видеть. Дитя порока он впитал самые лучшие черты обоих родителей, соединив их в себе. А теперь особенно походил на посланца Небес, расслабленный и уязвимый в своем сне на постеле, где и был зачат.       — Мой милый… - ласково шепнула Люцерис, склонившись, чтобы поцеловать дурное дитя. Вдох-выдох. Леди Старк напрягалась, принюхиваясь точно волчица. Еще и еще раз. Седьмое Пекло! От ее мальчика несло… Нет! Разило развратом. Мерзкая смесь из перебродившего вина, приторных благовоний, дешевых масел дополнялась непередаваемыми ароматами пота, слюны, спермы, доводя до спазма в горле.       — Что ты себе позволяешь?! — зарычала волчья мать, со всей дури встряхнув сына за плечо. Эйгон вяло страдальчески замычал и кое-как приоткрыл глаза.       — Мама, умоляю… Тише. — недовольно буркнул он, возмутив Люк еще сильнее. Хотя едва ли это было возможно.       — Весь двор знает о твоих проделках! Королева знает о них! Ты втоптал в грязь себя и всех нас! - запричитала она, сразу позабыв обо всем на свете. - Почувствовал себя взрослым и с ходу рванул в бордель?! Так ты планируешь жить без нас в Староместе? Так будешь учиться? Да я скорее отправлю тебя на Стену, чем соглашусь терпеть такой позор! Дурной с перепою Эйгон тихо зверел, наблюдая за беснующейся матерью из под полуприкрытых век.       — Я не сделал ничего дурного. — стараясь совладать с собой, сказал он.       — Ничего?! Ты мараешь имя отца, трахая шлюх! Имя Хранителя Севера! Ты стоишь выше этого дурака, сына десницы! Твой отец не служит Таргариенам! Он равен им! То, что прощают здесь, на Севере помнят веками! Север помнит, Эйгон! Он не забывает ничего! — рычала леди Старк, ощущая, что рука так и зудит, желая влепить пощечину. — А другие последствия? Ты подумал о них? Ты мог заразиться дурной болезнью! Кто знает, чем больны эти девки! Боги! Ты мог сделать бастарда! Бастарда, Эйгон! Хочешь, чтобы твоя кровь смешалась с кровью потаскухи? Чтобы твое дитя росло во грехе? Это было уже слишком. Конечно же, ослепленный алкоголем и похотью мальчишка не думал ни о чем таком, но и слушать теперь душеспасительные причитания не был в силах. Уж точно не ей читать ему мораль!       — Думал… — ядовито скривился он, ужасно напомнив юного Эймонда. — Должно быть, не больше, чем вы, леди Старк, зачиная своего первенца.