Глава 7. Защитник государства

***

— Ты грустный… — ласковые пальчики небрежно сдернули повязку, стянули шнурок, весь день надежно удерживавший волосы на затылке, нежно растрепали шелковое серебро, превратив в сверкающий хаос. — Тебе показалось. — Эймонд послушно откинулся назад, чтобы упереться затылком меж пышных налитых грудей племянницы. Джейхейра приходила каждый вечер. Вдвоем они грелись у камина, пили вино, деля пополам один кубок и откровенные поцелуи, и дядя говорил с ней обо всем, что тревожило мятежное драконье нутро, ничуть не скрываясь. Гневливо ругал лорда Анвина за мелкие просчеты, Мастера над монетой — за воровство, командира Золотых плащей — за бардак в городе, бабушку — за длинный нос, который та по старой привычке пихала в любое дело. Вместе они мечтали о будущем для них двоих, их малышей и, конечно, для Анны. Куда ж без нее?! Единственное, о чем не говорили в этих стенах, было прошлое. Там жили тайны и боль, слишком сильная, чтобы почем зря бередить старые раны. Джейхейра все еще помнила, как до дрожи гадко скрипел нож, распиливая позвонки в шее ее брата, маленького беззащитного мальчика, всегда бывшим ее отражением. Помнила, как сходила с ума мать, все больше погружаясь в мир ужасов и видений. Помнила, как один за одним мир живых покидали все, кого она знала. Красный замок стал миром теней, где маленькая принцесса бродила один на один со своими совсем не детскими страхами. Тогда больше всего на свете Джей боялась, что потери доконают леди Алисенту, и та уйдет, как мама, окончательно бросив ее одну. Эймонд закрыл дверь в ее личный ад в тот самый день, когда молодой и яростный вихрем ворвался в Красный замок, чтобы взять Трон. Плевать чье право сильнее! Плевать кто был прав, а кто виноват! Эйгон? Рейнира? В Пекло обоих! Эймонд Таргариен забрал власть по праву сильного. И, сам того не ведая, стал для маленькой принцессы всем миром. Джей помнила, как не могла поверить глазам, увидев в саду дядю. Говорили, что он мертв. Лежит на дне Божьего Ока на пару с Деймоном. Но нет… Для тени он был слишком живым. И теплым. Эймонд обнимал ее маленькое хрупкое тельце и бредово шептал, что теперь все будет хорошо, что он с ней, он защитит ее. Джейхейра верила, потому что каждому нужно верить во что-то хорошее. А дядя был слишком реален для той, что привыкла говорить со стенами. Реальна была и Анна, и кормилица с пышной грудью, и возмущение бабушки при виде пищащей на руках дяди малышки. Жизнь вернулась к ним, вместе с горячностью молодого драконьего Короля, пламенем и кровью добивавшим противников в столице и окрест нее, и поющим им с Анной колыбельную на ночь. Джей не помнила слов, но точно знала, что песня та на валирийском. Эймонд пел, а она смотрела на него как на божество, вернувшееся из того, утерянного на веки мира. — Прости меня… — мягкие пальчики вдумчиво прорисовывали каждую резкую черту на лице Короля, обводя линию челюсти, нос, скулы, красивые капризные губы. — Если бы я знала, что тебе все еще больно, я не посмела бы ее пригласить. Эймонд тяжело выдохнул, скривившись посильнее, чем от ложки лимонного сока. — Все давно в прошлом. Не стоит об этом. — голос вмиг похолодел, и Эймонд слегка опустил вниз ручку жены, что невзначай коснулась основания шрама. — Это неправда. Я знаю тебя всю жизнь. При виде леди Старк ты… Не знаю… Словно замерз. — тревога так и звучала в голосе племянницы, красиво оттеняясь нотами вины. — Ты даже не слышал, что я тебе говорила. Чуткая к людям Джейхейра знала, что дядя несчастлив с Флорис Баратеон, надменной сукой, при одном виде которой хотелось покрепче зажмуриться, а лучше выколоть разом оба глаза, чтобы никогда больше не видеть циничную мордашку. Подле нее он словно прорастал броней и шипами, как нельзя лучше походя на своего дракона. Бабушка говорила, что для мужчин подобное не проблема: они отлично справляются с тем, чтобы отделить долг от сердечных слабостей или желаний тела, и Король наверняка имеет кого-нибудь для души. Если кто-то и был, то Джей ее точно не знала. Эймонд не замечал придворных дам, а уж прислугу тем более. Ледяной доспех, прочно скрывающий его от стороннего наблюдателя, таял только с ними - с ней и с Анной. — Хммм… — протянул Эймонд, переплетая свои непомерно длинные пальцы с пальчиками племянницы, силой утягивая от лица. Изувеченная щека нервно дернулась. — Должно быть, леди Алисента права, когда сетует на мой дурной характер. Я так и не научился забывать.

***

… 18 лет назад …

Холодный серый вечер вошел под своды Харренхолла об руку с посыльным, принесшим в неурочный час письмо, скрепленное печатью Таргариенов. Невозможная сырость пробирала до костей, заставляя ёжиться. Говорили, что Замок Черного Харренна - прибежище духов, но пока что принц-регент не обнаружил здесь ничего подозрительнее крыс и плесени. Склонившись над безразмерной картой, Эймонд Таргариен обдумывал план Дубового Кулака по наступлению на земли Трезубца навстречу Ясону Ланнистеру. — Послание для принца-регента от принца Деймона Таргариена. — гордо провозгласил мальчишка, не ведая, что участь посыльного на просторах Семи королевств чаще всего определяется содержимым послания. Разворачивая сероватый лист с кроваво-красным гербом на фоне, Эймонд был уверен, что дядюшка желает видеть его лично дабы сойтись в поединке. Конечно, Деймон — старик и трус, но, возможно, даже такая мразь смогла отыскать некое благородство на дне своей гнилой развращенной души. — Мой принц? — обеспокоенно поднялся Коль, заметив, как сильно побледнел Эймонд. Вся кровь отлила вниз, лишив и без того белую таргариеновскую кожу последних оттенков жизни. Точеные ноздри раздулись в приступе безумной ярости, и, схватив со стола тяжелую мраморную чернильницу, принц-регент обрушился на несчастного посланца, дробя кости черепа разрушающими ударами. Белый от гнева Эймонд не видел ничего, но много лет спустя память вернула тошнотворную картину того, как горячая алая кровь неудачливого мальчишки смешивалась на ледяном полу с черным глянцем чернил. — Мой принц, это лишнее… Не стоит… — повис на плечах обезумевшего принца Коль, но, столкнувшись взглядом с диким глазом юнца, решил уступить, дабы не стать следующим трупом, остывающим в луже крови. — Пока мы здесь решаем где раздобыть провиант для наших людей, он захватил Гавань! – Эймонд бросил к ногам учителя письмо, заляпанное кровавыми каплями. – Напомни мне, кто больше других вопил, что необходимо как можно скорее отправиться к стенам Харренхолла? Коль молчал, уставившись под ноги, боясь неловким словом разозлить рассвирепевшего принца сильнее, чем уже было. Как и все в Красном замке, десница знал о дурной вспыльчивости мальчишки. — Я скажу тебе кто! Ларрис! Мерзкая жаба – лорд Харренхолла. Это он приказал сдать замок Деймону без боя. Это он заманил нас сюда! Проклятые Стронги! Весь их род надо испепелить на корню! – развернувшись на сто восемьдесят градусов, он впился яростным взглядом в кастеляна Харренхолла. – Я прав, сир Саймон? Ваша семья предала Корону? — Что вы, мой принц! Я – самый верный слуга короля Эйгона. Я открыл ворота только потому, что мы не имели сил для обороны замка. Мы не могли оказать ни малейшего сопротивления драконьему всаднику. – старик изо всех сил старался говорить уверенно, но голос предательски дрожал, выдавая весь ужас жертвы. Скривив губы в злой усмешке, Эймонд приблизился к нему вплотную, чтобы вдоволь насладиться эманациями ужаса. Упоительно! Чужой страх распалял хищное драконье нутро, желающее залить свое поражение кровью. Обвисший подбородок и дряблые щеки мелко дрожали нервной дрожью, и как ни крепился сир Саймон, а справиться с собой не выходило. Очень уж был страшен в гневе молодой Таргариен! — Подайте сиру Саймону меч. – бросил принц, стягивая с лица повязку. – Пусть нас рассудят Боги. Если вы ни в чем не виновны, Воин поможет вам одолеть меня. Неживая улыбка, больше походящая на оскал, намертво прилипла к острому драконьему лику, что казался еще страшнее, отражая черной глубиной сапфира тусклый дрожащий свет масляных ламп. … Они не верили… Знаменосцы Эймонда, сыновья Стронга, сир Саймон и даже Коль переглядывались, глупо шевеля головами, точно марионетки в руках кукольника на дешевом уличном представлении. Только декорации были дороже, страшнее, безразличнее. Харренхоллу было плевать на трагедии, разыгрываемые смертными под его сводами. Пусть сходят с ума, мучаются, истязают себя и других. Только бы не забывали поить серый оплывший камень свежей дымящейся кровью. Никто не видел, потому что не смотрел, но алые струйки, что неумолимо истончались, покидая тело посланца, просачивались, уходили в щели меж гладких плит пола так скоро, словно кто-то огромный и жадный стремился поскорее высосать все до последней капли. Сир Саймон, должно быть, тоже не верил, сжимая дрожащими пальцами силой втиснутый в них меч, каким не умел пользоваться даже в далекой юности. Сила иных в ловкости ума, не рук. Впрочем, подвести может и та, и другая. Никакая хитрая выдумка или умное слово не могли остановить дракона, почуявшего свежую кровь. — Что же вы? Защищайтесь. — прошипел принц-регент перед тем, как нанести первый удар, без сопротивления достигший цели, чиркнув по обрюзгшему плечу старика. Тот вздрогнул, заморгав круглыми глазами, будто разбуженный посреди яркого дня филин. Кровь расплывалась на рукаве камзола бессмысленной кляксой, а они все еще не верили… — По-прежнему настаиваете на своей невиновности? – издевательски поинтересовался принц. — Ваше право… Царапина следовала за царапиной, не способная насытить ни озверевшего Таргариена, на глазах терявшего человеческий облик, ни Харренхолл, которому было все равно чью кровь глотать - хозяина у него никогда не было. Алые брызги стронговской крови исчезали так же быстро, как и любой другой. Гибкий и напряженный Эймонд измывался над несчастным, точно дикий кот над толстой домашней мышью, объевшейся вдоволь зерна в кладовой. … Движение… Царапина… Кровь… … Движение… Царапина… Кровь… Они не верили. Думали, что еще мгновение и ему надоест эта пытка, бессмысленная своей глупостью, но… — Все еще невиновны, милорд? – процедил принц сквозь зубы, на замахе всадив в живот противника темно-серую сталь едва не по рукоять, чтобы медленно провернуть внутри с видимым наслаждением. Гадко заклокотала кровь в горле сира Саймона, что лелеял мечту о спокойной смерти в собственной мягкой постели, испуганно пискнули его сыновья, отшатнулись знаменосцы, сир Кристон опустил глаза, чтобы никто не смог прочесть разочарование, слишком явно полыхнувшее в чайных яхонтах. Кровь заливала зал, лизала сапоги алым жаром, напитывала воздух удушающим сладко-металлическим ароматом, от которого кружилась голова и хотелось взвыть. Мало! Мало! Пекло, как же мало… Безумный фиалковый глаз и не моргал вовсе, не в силах оторваться от прелести предсмертной агонии, когда резные циничные губы сами отдали приказ: — Этой ночью все, в чьих жилах течет кровь Стронгов, умрут. Я приговорил их к смерти за измену Короне и моему брату, Королю Эйгону. Никакие увещевания и уговоры не нашли отклика в одно мгновение окаменевшем сердце принца-регента. На очередную попытку переубедить его Эймонд, наклонившись к самому уху Коля, прошептал: — Еще немного, и я сочту тебя виновным в измене… Деснице пришлось сдаться и последовать за принцем во двор, куда стража стаскивала всех, в ком была хотя бы капля крови проклятого стенами Харренхолла семейства. Точно голодные охотничьи псы, верные дракону люди входили во вкус, подобно своему господину на глазах превращались в чудовищ. В свете факелов и огромного, выше человеческого роста, костра происходящее казалось преддверием Пекла. По двору бесцельно метались люди. Истошно вопили женщины. Матерились закованные в металл мужчины. Тут и там мелькала сталь. Кого-то, избитого до полусмерти, тащили подмышки к центру площади. Полуголый мужчина с копной темных кудрявых волос бился, как зверь, против пяти рыцарей, умудряясь голыми руками гнуть металл доспехов и крошить зубы нападающих. Его рык смешивался с детским плачем. — Это безумие… — беспомощно обронил Коль, застыв подле Эймонда. Пальцы до боли впились в эфес, пока десница не мог отвести глаз от лица мужчины, искаженного отчаянием. Подобравшись со спины, здоровенный детина всадил в кудрявую голову топор едва не по самую рукоять, раскроив череп на две практически равные половины. Лицо распалось, и через зияющий проем полыхнуло пламя костра. Тело с глухим звуком рухнуло наземь, оставив противников потеряно переглядываться, переводя дыхание. Один со всей силы наподдал носком сапога бездыханное тело, грязно выругавшись. — Б*ядская падаль! — прошипел он. — Стронговский ублюдок убил Уллема! Совсем рядом, не затыкаясь, визжал ребенок — тот, кого в столице называли рыцарем, вырывал из рук немолодой женщины кудрявого мальчика лет четырех, отчаянно цепляющегося за шею матери. Худенькая и хрупкая, та мертвой хваткой вцепилась в дитя, крича «Пощади!». Теперь они верили. Своими глазами видели, как, повинуясь воле Эймонда Таргариена, девиз Дома Дракона проявляется во всей своей полноте. … Пламя и кровь… Сегодня кровавые брызги оседают на черном металле доспехов, завтра это будет пепел. Ничто не сможет остановить того, кто идет взять свое. Не в силах долее смотреть на бессмысленную жестокость, Коль отвернулся от плах, наспех сооруженных посреди двора. — Мой принц, здесь справятся без нас. Пойдемте. Необходимо подумать, как действовать дальше. — проговорил он жутким покойницким голосом, стараясь не смотреть на фигуру Эймонда, что, стиснув за спиной руки, не мог оторваться от кровавого хаоса. Прямой, ровный, бесстрастный, затянутый в черное он походил на живое воплощение Бога Войны или… Самого Неведомого. — Пойдемте, принц. Вам необходимо отдохнуть. — отчаянно взмолился Коль, решившись тронуть плечо. Это было гадко, словно Эймонд весь был покрыт протухшей кровью своих жертв. Единственный глаз моргнул, обретая осознанность, скользнул в сторону, словно пытаясь понять, что происходит. Гвардейцы теснили, силой забивая к стене смертников, судьба которых - сложить головы за глупость мальчишки, оставившего столицу на растерзание врагу. Залить своей кровью бездонную рану в душе драконьего принца. Все одинаковые — темные глаза, темные волосы. В темноте не различить, но Эймонд знал, что цвет их — зрелый каштан, напитанный медью. Помнил, какими мягкими они могут быть. Как до одури пахнут жасмином… Как тяжело их разделить пальцами. Как приятно касаться их… Ее… Ее губ… Она не кричала, зная, что это бессмысленно. Только испуганно оглядывалась и упиралась, пока закованный в металл зверь тащил ее к остальным. Растрепанные волосы трепетали на холодном осеннем ветру, а сама она дрожала мелкой дрожью, какую не могло скрыть тонкое ночное одеяние. … Предательница… Гадина, что предпочла стать волчьей подстилкой… Теперь сдохнет, как они все… Кровью заплатит за свой выбор… Эймонд моргнул еще раз. … Только вот едва ли этого хватит… — Оставь ее. — сухо обронил он перед тем, как, не оглядываясь, шагнуть под своды пирующего монстра. * Предсмертные крики эхом отдавались от стен Харренхолла, тьмою гасились до стонов и хрипов, а после до шепота. А может то откликались души, давно шагнувшие в серые пределы безвременья, встречая новобранцев, каким суждено до скончания веков скитаться по хладным залам обители, что всегда была домом для мертвых, а для живых лишь временным пристанищем. Здесь не было места для жизни - тепло не держалось, влага пропитала все насквозь, стены побила плесень, в углах цвел мох. Замок Черного Харренна всегда был криптой и останется ей до судного дня.

Сир Кристон шагал по темным коридором шаг в шаг за принцем-регентом. В неверных отсветах случайных факелов и демонического кострища, подле которого близилась к финалу расправа, верному слуге казалось, что из спины Эймонда прорастают шипы, а камзол натягивается, чтобы вот-вот треснуть, выпустив крылья. Он больше не видел в стройной поджарой фигуре ни скромного мальчика, некогда страстно желавшего получить дракона, ни надменного принца, чью серебряную голову кружила мощь древней драконицы Королевы Висеньи. Говорят, когда рождается Таргариен, Боги подбрасывают монету. Теперь Коль ясно видел какой стороной упала монета Эймонда. — Клянусь тебе Коль, я убью его. Слишком много он мне задолжал… — прорычал принц-регент, едва оказавшись в своих покоях, которые насмешкой судьбы до него занимал драгоценный дядюшка. Внимательно рассматривая бледное лицо юнца, десница отметил, каким и изможденным тот кажется. «У принца бывают приступы ужасных болей…» - говорила, прощаясь, леди Алисента, оглядываясь, будто то был ужасный секрет. - « Постарайтесь не доводить до этого… Надеюсь на вас.» — Вам надо успокоиться, иначе вы рискуете заболеть. Завтра мы придумаем, что можно сделать. — сир Кристон протянул принцу бокал, до краев полный крепкого терпкого вина, в надежде, что алкоголь благостно скажется на его состоянии. Может быть даже успокоит… Хотя это, конечно, маловероятно. Эймонд залпом опустошил кубок, чтобы тут же налить еще. — Думаешь Деймон убьет их всех? — Едва ли, мой принц. Реальная опасность грозит лишь королю. Остальные не имеют особого веса. К тому же ваша сестра не так жестока… — Коль держался из последних сил, чтобы не добавить «Как вы». — Быть может… Но дядя совсем не глуп. Он не станет рисковать, оставляя в живых хотя бы одного из нас. Второй бокал опустел так же быстро как первый. — Не пьешь, Коль? Тошнота волной подступила к горлу десницы, при одном только взгляде на кроваво-красную жидкость в кубке, протянутом Эймондом. Взяв бокал в руки, он долго смотрел в него. О, Семеро… Уж не кровь ли в нем казненных сегодня людей? Сир Кристон умел и любил убивать. Противников. Порой даже позволял себе использовать не совсем честные приемы, чему обучил и своих подопечных, но творить такое… — Не хочешь? А я выпью… Принц силой отобрал кубок, чтобы залпом осушить до дна. Часть напитка пролилась, потекла по подбородку и шее. Ниже… Еще. Будто зачарованный десница следил за стремящейся вниз каплей. Как кровь… — Ненавижу его! Ненавижу! Он виноват… Во всем. Он и эта сука, Рейнира. — со всей дури Эймонд стукнул кулаком о стол, чтобы зарычать от боли и бессилия раненым зверем. Даже самому себе он был не готов признаться, что большая часть животной ярости, вылившейся сегодня реками крови, уже давно жила за грудиной, кислотой разъедая внутренности. Мрази оторвали от него ту единственную, что он желал до полного затмения разума, продали как вещь, как игрушку, за пару сотен мечей, готовых вонзиться в подбрюшье его армии, а теперь забрали и столицу. Снова оставили его в дураках! Рука саднила сбитыми в кровь костяшками и немного призрачной болью от чреды коротких неглубоких царапин, что теперь уж вовсе не заживали, украсив руку от локтя до запястья. Каждую Эймонд считал постыдной и уродливой, но с ними было легче не вспоминать вкус ее губ и тонкий аромат жасмина, наркотиком вошедший в вены и не желавший их покидать. Боль дарила мнимое облегчение, отвлекая от дурных мыслей, очищала разум, и можно было забыться, считая красные капли, неспешно стекающие по белой коже. — Быть может принц желает побеседовать с дамой, которую мы видели внизу? От неожиданного вопроса Эймонд напрягся всем телом. Готов ли он увидеть ее еще раз? Пусть другую, не настоящую, но такую похожую… Пекло! Так страшно и… Заманчиво. — Да… Пожалуй, да. — шепнул он, стараясь не смотреть на Коля. * Потаскуху на всякий случай кинули в темницу, дабы уберечь от случайной расправы. Вояки народ простой: есть приказ — исполняют. Оно ж как? Лучше перестараться, чем не дотянуть. Вот и старались! Еще как старались милости его драконьей угодить получше. Дракон никого не щадит, и они не будут. — Тебя желает видеть принц-регент. — бросил Коль, рассматривая женщину сверху донизу. Платье, шея, волосы, руки были перепачканы успевшей засохнуть кровью убитых родственников. - Но так не годится. Придется тебя сначала отмыть. Он брезгливо сморщился. Хотя, в целом, вспомнив алую каплю, стекающую по шее Эймонда, про себя Коль решил, что возможно в таком виде девка подошла бы даже больше. Эти густые волосы, темные глаза, вздернутый аккуратный носик… Десница смотрел и чувствовал, что упускает что-то важное. Не так чтобы молода… На его вкус не так чтобы хороша собой… Почему Эймонд из всех выбрал ее? Слугам пришлось потрудиться, чтобы привести даму в порядок. Теперь она выглядела как настоящая леди. Коль даже хмыкнул, увидев ее в темно-синем платье, принадлежавшем ранее хозяйке замка. Ныне тоже покойной… Как и все здесь… — Ты все видела. — обронил он перед тем, как распахнуть двери в покои принца-регента. — Всем нам нужно, чтобы ты ему угодила. Оказавшись внутри комнаты, Алис сначала ничего не видела, ослепленная множеством свечей. В коридоре стояла кромешная тьма, едва разгоняемая редкими масляными светильниками, и пришлось промограться, прежде чем глаза немного привыкли к свету. Любопытная от природы женщина повела вздернутым носиком, осматриваясь. Конечно, ей доводилось видеть эти покои и не единожды. Девчонкой она прислуживала сиру Саймону, а совсем недавно помогала именно здесь самому принцу Деймону оправиться от ранения. Или Королю? Уж и не поймешь ничего! Принцы, Короли, Королевы, регенты, а все одинаковые. Ни в одном любви к простому люду нет. Одна только жажда власти. Вот и этот, зеленый совсем, а уже жестокий, под стать своему дракону. Слова десницы предельно ясно дали понять, чего от нее ждут, и теперь Алис пыталась понять, как может услужить Эймонду Таргариену, что не удосужился повернуться ей навстречу, застыв перед камином каменным изваянием. Руки за спиной, перенапряженные мышцы, пригнутая голова. Что это? Злость? Растерянность? Усталость? Что-то еще? Хочет ли он брать или получать? Чего он вообще хочет? — Мой принц, желали меня видеть. – низкий голос ее был полон внутренней гордости. Никто бы и не подумал, что всего несколько часов назад ей угрожала смерть. Эймонд обернулся, вбирая в себя ее образ. Во рту моментально стало сухо, точно в самой безжизненной пустыне Эссоса. Горло сжалось в мучительном спазме. Эти темные глаза, маленький чуть вздернутый нос, россыпь густых каштановых волос, завивающихся крупными кольцами… У нее была немного другая форма губ, но они вышли такими же яркими и чувственными как губы Люцерис. Более смуглая кожа… В ярком свете десятков свечей он ясно видел, что женщина много старше Люк, да и его самого. — Кто ты? – чтобы выдавить из себя хоть слово, пришлось сделать большой глоток вина. От выпитого в голове мутилось, и Эймонд силой принуждал себя узнавать в ней другую. — Я – Алис, мой принц. Алис Риверс. — Кто ты такая, Алис Риверс? — сказали тонкие циничные губы, пока озверевшее животное внутри спрашивало другое. … Как посмела ты меня предать?.. — Местные считают… Считали… Меня ведьмой. На самом деле, я – целительница. Лечу разные хвори. Не так давно помогала вашему дяде оправиться от старой раны… - она замолкала, приметив презрительную гримасу на лице принца. — Кто твой отец? – Эймонду было глубоко безразлично чем она занималась, равно как и ее отношения с Деймоном. Интересовало его лишь одно — почему она так похожа на Люцерис. — Лионель Стронг, мой принц. Это многое прояснило. … Одна кровь… Родная, густая, сильная… — Подойди ближе, Алис. — принц поманил ее рукой, невольно заставив смотреть на свои невозможно длинные пальцы. Впервые в жизни Алис оробела в присутствии мужчины. Боги! От чего?! Он же совсем мальчишка. Сколько ему? Двадцать два? Двадцать? Того меньше? Оценивающий взор скользнул по острому, как сталь, лицу. Пожалуй, он годился ей в сыновья. Приблизившись изящно неспешно, Алис поняла, что принц довольно сильно пьян. Напряженный фиалковый взгляд жег ее лицо и тело жарче драконьего огня, заставляя ликовать женское нутро. Принц хочет смотреть на нее. Пусть смотрит. Она видела много мужчин. Многие мужчины видели ее. Как одетую, так и нагую. Ее врожденный дар позволял играть их сердцами и душами с небрежной легкостью. Алис Риверс была негласной хозяйкой Харренхолла. Любой мужчина, стоило ей того захотеть, подчинялся ее воле. Кроме одного… Сколько усилий не прикладывала темноволосая ведьма, но Деймон Таргариен остался вне ее власти. Алис знала почему: ее сила не имеет власти над тем, чье сердце занято. Едва ли не впервые в жизни ей пришлось признать поражение и скрыться подальше от жесткого пронизывающего взгляда фиолетовых глаз. Она была уверена – Деймон видел ее насквозь. Оставив кубок, Эймонд сократил расстояние, разделяющее их, до минимума. Сложив руки за спиной, он исследовал ее лицо дюйм за дюймом, с удовольствием подмечая знакомые черты и игнорируя различия. Голова кружилась от выпитого вина и, впервые за многие месяцы, от близости женщины. С момента побега Люцерис он не желал никого, не мог даже думать об этом. Когда он оказался за ее спиной, волоски на коже женщины встали дыбом. Алис хорошо разбиралась в людях. Всем своим нутром она чувствовала, как он опасен. От него несло кровью убитых людей, которых Алис знала всю жизнь. Среди них были и те, кого она считала своими детьми. Боги оказались жестоки и быстро забирали каждого ребенка, произведенного на свет ее лоном. Люди поговаривали, что это плата за колдовство. Ее грудь всегда долго оставалась полна молока, и Алис с легкостью помогала вскармливать нуждающихся в нем младенцев Харренхолла. Длинные пальцы запутались в непослушных кудрях. Такие же мягкие… Запах затуманил сознание. Не тонкий аромат жасмина, который Эймонд запомнил навсегда, а тяжелый аромат полевых трав и немного костра. Когда принц своевольно отодвинул густые непослушные пряди, открыв тонкую шею Алис, в комнату вошел ветер, моментально задув все свечи. Остатки рассудка растворились в наступившем мраке, заставив склониться к ней и, едва касаясь, пройтись губами по нежной коже. Алис вздрогнула, ощутив дикий жар. — Сегодня ты будешь моей. — сбивчиво выдохнул Эймонд ей в шею. Она была. Много-много ночей к ряду. Отдавалась, зная, что он путает ее с той, другой, сталью засевшей в серебряной голове навечно.

***

— Это вышивка мамы? — удивленно спросила Джей, ужасно мило подняв бровки. За спиной раздался шорох, и в одно мгновение юная Королева оказалась на коленях подле приоткрытого ящика, бдительно хранящего свои тайны много-много лет к ряду. — Она изумительна… Почему ты не показывал мне ее раньше? Эймонда пробрало неприятной дрожью. Задумавшись, он позабыл о проклятом замке, как и о том, что каких-то полчаса назад, потворствуя маленькой слабости, разглядывал ее нож. Боги… Люцерис Велларион могла измениться — превратиться из пылкой девушки в ледяную северную Королеву, но ее нож был все тем же — острым и злым. Длинные пальцы ласкали лезвие, желая пораниться так страстно, что тело отозвалось призрачным томительным возбуждением, утолить которое могла только боль. Эймонд кусал губы, прислушиваясь к биению пульса в висках. Мучительно… Это было стыдно и глупо. И он усилием воли сбросил нож в ящик. Мысли не желали приходить в норму, и все минуты до появления Джей, он пытался совместить образ юной Люцерис, пылко целующей его на прощание после жаркой ночи, нежной, растрепанной, в невозможно откровенном ночном платье и той, кого он узрел в саду. Джейхейра ловко выудила клочок пожелтевшей от времени ткани, на которой красовался серебристый дракон с глазами-сапфирами. Тогда это казалось издевкой — сестра вышила его еще до того, как Эймонд приручил Вхагар. Но спустя годы все стало на свои места: на поблекшей от времени вышивке красовался Каннибал, тварь принявшая драконьего Короля таким, каким тот вышел из мутных вод Божьего Ока. — Я… Отыскал ее недавно, разбирая старые вещи. — нагло солгал Эймонд, посчитав правду слишком личной для девочки, какой Джейхейра навсегда осталась в его глазах. … Хелейна вышила для него дракона, когда младший брат еще верил, что она может стать его, когда по-детски наивно тянулся к ней… Когда имел оба глаза… — О, милостивая Матерь… — возбужденно выпалила Джей, запуская цепкие ручки в святая святых драконьего сердца. Конечно, для большинства людей безделушки, годами дремавшие в ящике, ничего не значили, но каждый любопытный взгляд, каждое прикосновение к вещицам, хранящим части драконьей души, болью отдавались за грудиной. Не будь это Джейхейра, Эймонд давно бы взбесился и не позволил столь бесцеремонно перебирать его прошлое. Словно оцепенев, он наблюдал, как его Королева вчитывается в письма матери, которые та писала ему уже будучи не в своем уме. В неровных строках путались сны и явь, прошлое и будущее. Большинство из них обнаружили уже после войны. Эймонд хранил их как память о том, во что Деймон Таргариен превратил чистую светлую душу непомерной жестокостью. — Не стоит, Джей. Когда-нибудь мы прочитаем их вместе. Там только боль. — коснулся он плеча племянницы, что заметно потускнела, просматривая кривые пляшущие строчки, испещренные кляксами и разводами. — Здесь везде боль. Закрой ящик. Джейхейра послушно отложила пергамент, чтобы доверчиво взглянуть в лицо любимого снизу вверх. Она всегда смотрела на него, будто на божество, и порой Эймонд корил себя за то, что не соответствует образу, живущему в прелестной платиновой головке. — Это он? Тот самый нож? — наивно спросила она, кивнув на лезвие, мирно дремлющее на бумагах. В бездонных фиалковых глазах мерцала тревога, но едва ли Эймонд ее заметил. — Просто. Закрой. Ящик. — грубо рыкнул он, поднимаясь. Джей испугалась. Чуткая и ранимая она еще девочкой боялась любого проявления гнева. Зажимала ручками уши стоило кому-то повысить голос. Плакала, если при ней ругались. С возрастом чувствительность не ушла, а особое положение делало ее еще более уязвимой перед чужой грубостью. Эймонд умел быть жестким и даже жестоким. Не с ней. Джей никогда не видела дядю по-настоящему злым. Только если в детстве, но времена те давным-давно смазались в памяти. Подле хрупкой супруги Король тщательно прятал зубы, клыки и когти, стараясь быть достойным тех трепетных чувств, что та питала к нему. Год за годом Эймонд ограждал Джей от реального мира, насквозь гнилого, пропитанного жестокостью и пороком, как ограждал и от себя настоящего. Поклявшись пред всеми Богами до самой смерти защищать племянницу, он слепо следовал клятве, не отпуская себя ни на секунду даже в моменты высшей слабости. От этого Король и Королева занимали разные покои. Эймонд нередко нуждался в личном пространстве, где можно было выпустить пар, и в такие дни юная супруга оставалась за дверью, утешившись неизменным поцелуем в лоб. — Я пойду к себе, ваша милость… — нелепо залепетала она, с трудом поднимаясь. — Простите, если доставила неудобства. Звучало ужасно, и Эймонд пару раз глубоко вздохнул, запрокинув голову кверху, чтобы не выпалить еще какую-нибудь гадость, которой его прелестная девочка была недостойна. Пекло! Это все из-за этой дряни! Один взгляд, и он уже грубит жене из-за сущей мелочи! Он давным-давно должен был выбросить проклятый нож! Оставить в той, старой жизни… Не мог. Робко поклонившись, Джейхейра тихонько зашуршала юбкой, направляясь к выходу. — Постой. — Эймонд аккуратно поймал ее за запястье, про себя недовольно отметив, как племянница сжалась в комок. — Прости. Я не должен был… Да, это тот самый нож. Однажды я выкину его прочь. Обняв Джей со спины, он умопомрачительно нежно прижался губами к чувствительному местечку под милым розовым ушком, вдохнул поглубже, заполнив до отказа лёгкие призрачным ароматом лаванды. Все же Боги щедры к нему… Дали и дают больше, чем он заслуживает. Пальцы соскользнули на живот девушки любовным жестом, и Джейхейра расслабилась, накрыв их своей рукой. — Останься сегодня со мной. Не хочу быть один. — шепнул Эймонд почти умоляюще, и Джей озадаченно свела брови, перед тем как кивнуть.

***

… Никто не узнал ее… Странно и благостно обернуться тенью в месте, некогда считавшимся твоим домом. С Люцерис здоровались, раскланивались, задавали дежурные вопросы, сетовали на прохладную погоду, но во взглядах не было любопытства. Кто эта дама в простом платье цвета графита? Должно быть, супруга одного из мелких лордов, в обилии наводнивших столицу. В тронный зал Люцерис вошла одной из последних. — Я еще не готова. — жалобно вздохнула она, когда Криган предложил ей руку, чтобы почтить вниманием шумное сборище всего Двора у подножия Железного трона: лорд десница изловил таки скользкого, как все кракены западного моря, ублюдка Грейджоя, и сегодня того на корабле доставили в столицу на потеху публике и драконьего Короля, жаждущего крови. Отличный подарок к роскошному празднеству! Лорд Старк только кивнул. Зная, что и без того излишне надавил на супругу, фактически силой принудив прибыть в столицу, теперь он старался быть более внимательным. Очень уж не нравились Кригану искусанные до крови губы и неизменно заломленные пальцы. А впереди маячила бесконечная череда мероприятий, где они должны были быть рука об руку на виду у всех часами, а может и днями. Пиршество, бал, грандиозная охота, турнир… Седьмое Пекло! И везде глаза и уши сотен самых грязных сплетников Вестероса, прибывших в Королевскую Гавань именно для того, чтобы пополнить отощавшие запасы тем для болтовни. О, Боги, плевать им на принца и принцессу! Что взять с младенцев, когда рядом плавает рыба пожирнее да повкуснее! Проклятое любопытство столкнуло Люк с насиженного места, заставив тенью проскользнуть туда, где Эймонд Таргариен вершил судьбы Семи Королевств, заняв место ее матери. Да! Железный трон был местом Рейниры. По крайней мере, так говорили все вокруг сколько Люк себя помнила. Так говорил Король Визерис. А еще болтал, усадив на колени Джейса, что когда-нибудь именно он станет Королем. Добрым и справедливым. Врал… Взрослые часто врут, уверовав в невозможное. Думал ли старик, что его решение пренебречь столь желанным сыном в пользу любимой дочери разорвет государство подобно бочке дикого огня? Думал ли, что убивает свою кровь и плоть, стравливая в смертельной драконьей схватке? Едва ли! Болезнь застила разум, скрыв очевидное. И мир обратился пеплом… Приткнувшись в тени самой дальней колонны, Люцерис вспоминала день позорного судилища над ее матерью. Как распахнулись двери, явив того, кто уже был ближе к теням ушедшей Валирии, чем к ним. Старый Король мог заставить всех присутствовавших присягнуть Рейнире вновь. Заставить собственных сыновей преклонить колено перед Наследницей и будущей Королевой. Мог напомнить о своей воле на общем ужине, переросшим в перепалку. Не сделал. Ничего не сделал… И теперь от некогда могущественного рода остались лишь жалкие осколки — она, маленькая глупая Королева и он. Тот, кто выиграл войну так же легко, как схватку на последнем семейном ужине. Теперь, с высоты прожитых лет, Люцерис ясно видела, что не было в той выходке глупой ярости, как не было и спонтанности. Эймонд Таргариен весь вечер таился, выжидал момент, чтобы унизить всех разом, плюнуть в глаза Рейнире и Деймону. Нагло и без зазрения совести он повторил слова Веймонда Веллариона, зная, что никто не посмеет дать ему достойный отпор. И Деймон не смог ответить, лишь после напомнил о случайной слабости принца, взбесив того сверх меры. Отсюда слегка было видно светлую гордо посаженную голову Кригана, и это придавало сил. Даже в самые тяжелые моменты уверенная мощь лорда Старка щедро подпитывала Люцерис, позволяя не опускать голову, не гнуть спину. Люк видела, как он переговаривается с лордом десницей, едва приметно улыбаясь в знак высшего расположения, и этого стало достаточно, чтобы не отвести взгляд, когда трубный голос герольда провозгласил: — Эймонд Таргариен, Король ройнаров, андалов и первых людей, защитник государства! Люк не моргала, впитывая образ Правителя, неспешно идущего к Трону сквозь кристально чистую тишину. Несомненно корона шла Эймонду Таргариену больше, чем его непутевому брату. Железный венец Эйгона Завователя делал из сребровласого Короля божество. Отрешенное, но яростное и вспыльчивое, как и все Боги. Она смотрела, как колышутся на спине платиновые пряди, повинуясь размеренному шагу хозяина, склоняются головы в знак покорности и благоговения, чтобы выпрямиться совсем не скоро. Было видно, как Король упивается властью и вниманием. Опустившись в ледяные объятия Железного трона, Эймонд будто завершил его — идеальный клинок валирийской стали средь искореженных поверженных врагов, не потерявших, однако, остроты и жажды крови. Ком застрял в горле, и Люк до боли прикусила внутреннюю часть губы. Несправедливо… Несправедливо. Несправедливо! Ее и ее сына продали за пару тысяч мечей, чтобы в итоге ОН сидел на проклятом железном стуле, упиваясь собой и властью. Все потери, все жертвы оказались напрасны. Эймонд Таргариен лишил себя человечности, чтобы выжечь, прорезать, прогрызть дорогу к трону, и не нашлось равного, чтобы остановить его. О, в отличие от милой юной Джейхейры, Люцерис ясно видела кто сидит на троне — чудовище, для которого война не закончится никогда. От дерзкого мальчишки-принца, страстно целовавшего ее на песке одного из бесконечных островов Черноводного залива, не осталось ничего. Эймонд Таргариен словно покрылся броней, нарастил шипы и когти. Он больше не вспыхивал — горел холодным злым пламенем. Каждое слово его, каждый жест выходили продуманными и взвешенными. Решениями мужчины, не импульсивного мальчика, страдающего от старых обид, предательств и ран. Люк была уверена, что именно с таким лицом, надменным, мраморным, точно высеченным изо льда, он отдавал приказ, убивший Рейниру, жег Речные земли, вырезал Стронгов, сотнями казнил верных черным людей на виду у всей столицы… Неприятные колючие мурашки скрутили кожу. Боги, должно быть, славно повеселились, наблюдая за тем, как она день за днем отказывалась верить в то, что принц Эймонд обернулся зверем. Разве могло чудовище сотворить в ее теле такое восхитительное чудо с серьезным фиалковым взглядом?! Нет! Нет, конечно. От крови чудовища родятся только ему подобные, а ее мальчик был чистым и добрым младенцем. Люцерис скользнула ближе серой тенью от колонны к колонне. Кто увидит? Кто узнает? Лорд Анвин шагнул вперед. Из медовых уст полилась бравурная речь о величии и мудрости драконьего Короля. Напряженный взгляд одинокого фиалкового глаза блуждал по залу, нигде не задерживаясь, точно разыскивая кого-то. Он не мог искать ее. Глупо было даже думать о подобном, и все равно Люк инстинктивно шагнула назад, чтобы перевести дух. — Смотрите все! Арон из дома Грейджой! — громогласно провозгласил десница, указывая на ущербную фигуру, возникшую в дверях зала по мановению его пальцев. — Единокровный брат лорда Железных островов Далтона Грейджоя обвиняется в предательстве, разбое, грабеже, многочисленных убийствах, пытках, торговле свободными людьми, в том числе детьми, разжигании междоусобной войны и готов предстать пред судом правителя всех Семи Королевств в ожидании справедливой кары за свои деяния. Зал зашелестел, разворачиваясь навстречу некогда горделивому и надменному предводителю пиратского флота, какой по сговору мог купить любой, имеющий в достатке золота. Распустив черные паруса с кракеном, уверовавший в собственную неуязвимость Грейджой носился вдоль всего западного побережья, оставляя после себя выжженные селения и обгорелые колоды тел. Его сдали собственные люди в обмен на прощение и несколько тысяч золотых драконов, кои получили в избытке вместе со сталью под ребра. Лорд Анвин не любил ненадежных союзников. Смердел Арон Грейджой знатно. Так, что даже видавшие всякое гвардейцы недовольно шевелили носами, а несколько хрупких барышень и вовсе поспешили прочь, прикрыв лица батистовыми платочками. Ничего необычного. Просто один из способов сломать строптивого пленника — заставить гадить под себя неделями. А Грейджой был строптив. И уж точно физические лишения не смогли умалить его гордости. Даже скованный по рукам и ногам, с колодками на руках и шее, грязный, оборванный и избитый, он смело сверкал дикими зелеными глазами, пытаясь получше рассмотреть достопочтенную публику, собравшуюся оказать ему честь. — О, лорд Хайтауэр! — осклабился он, приостановившись подле главы дома Великой башни. — Как быстро летит время! Вот вы уже и седой. А мои ребята так и не дождались награды за сожженный флот Ланнистеров. Лорда Хайтауэра перекосило. Ну, к чему поминать старые грешки? Еще и на виду у этого змея, его племянника! Забыли уже! Меж соседями всякое бывает. Один из гвардейцев, сопровождавших Грейджоя, пнул того меж лопаток, призывая продолжить путь, да не рассчитал! Арон рухнул на колени, а затем и вовсе ткнулся колодками в пол, не в состоянии подняться самостоятельно. — Как низко он пал. — обронил Криган Старк, с презрением разглядывая копошащееся подле его ступней тело. — Помню времена, когда его люди месяцами стояли в бухте у Темнолесья, забивая трюмы пушниной. Он казался достойным сыном Пайка. — Лорд Старк. Тоже здесь… Подтираете зад Таргариену? — прохрипел Грейджой, кое-как приняв вертикальное положение при помощи чужих крепких рук. — Не забудьте помянуть меня тем ядреным самогоном, что мы хлебали в Волчьем лесу. — На колени перед Защитником государства, Королем ройнаров, андалов и первых людей. — провозгласил лорд Анвин, дабы завершить наконец нелепый фарс, разыгрываемый Грейджоем. — Позволите, ваша милость? — обернулся он к Эймонду, что не собирался и рта открывать. Слишком много чести для пиратского ублюдка. Если бы от его набегов не страдали дома, на которые Корона опиралась десятилетиями, то тело сира Арона уже пару недель как кормило рыб в сапфировых глубинах Закатного моря. — Корона определила вашу судьбу: Арон из дома Грейджой будет казнен на Базарной площади Королевской гавани через повешение сразу по завершении праздничных гуляний. Тело его придадут земле, дабы не осквернять воды Узкого или других морей подобной падалью. — ровный хорошо поставленный голос десницы заполнял тронный зал, благородным своим звучанием принуждая людей кивать в знак согласия. Сир Арон осклабился и с шипением харкнул большой комок желтоватой слизи к подножию Железного трона. Не было для железнорожденного большего бесчестья, чем веки вечные гнить в земле после смерти, и, уставившись на Эймонда Таргариена воспаленным красными буркалами, бывший флотоводец зашелся проклятиями: — Думаешь, все кончено? — издевательски захихикал он. — Смерть идет за смертью. Весь твой род проклят. Неведомый дышит тебе в затылок. Чувствуешь его вонь? Скоро он придет за тобой. Возьмет твоей кровью за мою. За кровь загубленных тобой людей. За их пепел. Посмотри на эти рыла… — он мотнул головой, указывая на толпу придворных лизоблюдов. — Они все ненавидят тебя и ждут момента, чтобы вцепиться в горло. Когда кровь дракона будет капать на землю, вспомни Арона Грейджоя. Око за око. Да будет так. Точеные губы сложились в брезгливую ухмылку на лице Эймонда. Тяжелый взгляд скользнул по рядам мигом присмиревших подданных, многие из которых в спешке прятали глаза, опускали головы, будто провинившиеся псы. Да, многие ненавидели драконьего Короля, многие не любили, многие боялись. Не все. Были и те, кто не боялся, кто не отводил глаз. — Око за око… Жизнь за жизнь. — тише ветра прошелестел совсем еще молодой голос за плечом Люцерис, заставив кожу вновь взяться мурашками. Женщина порывисто обернулась, но никого не увидела.

***

« … армия Простора под командованием лорда Ормунда Хайтауэра, значительно уступавшая по численности вражеской, заняла выгодную оборонительную позицию на холме. Лорд Хайтауэр разместил своих лучников с усиленными стрелами по флангам, защищенным рогатками и ямами, чтобы нейтрализовать кавалерийские атаки. В центре располагалась пехота, готовая сдержать основной натиск вражеской армии. Встречная стратегия Черных, напротив, основывалась на массированной атаке тяжелой кавалерии. Рыцари, уставшие после марша, атаковали в несколько волн, но были встречены градом стрел, оказавшихся смертельно эффективными, пробивая броню рыцарей и сея хаос в их рядах. Оставшиеся рыцари, сумевшие добраться до зеленых рубежей, были встречены организованной пехотой…» Эйгон прикрыл глаза, пытаясь представить детали. Копьеносцев, щерящихся своим нешуточным оружием. Конницу… Пекло, все это сущая ерунда по сравнению с драконом! Даже такой небольшой, как Арракс, способен доставить массу хлопот войску, привязанному к земле обозом… Что уж говорить о монстрах подобных Вермитору? Говорят, он дремлет где-то посреди Речных земель, внушая почтение и ужас. Живое напоминание о гневе одноглазого Короля, что несомненно может повториться при малейшем намеке на неповиновение. — Опять читаешь? «Великие сражения прошлого»… Отец заставил? — зашептал Джоннел, опасаясь разрушить напряженную тишину библиотеки, где совсем рядом под присмотром мейстера благородные детки корпели над чистописанием и валирийским. Каждый по своему возрасту, разумеется. — Нет. Эту книгу мне посоветовал мейстер Ланс. — нехотя отвлекаясь, кивнул Эйгон. Книга действительно была хороша, и отлично занимала ум подробными описаниями и детальными картами с войсковыми диспозициями. Склонный к аналитике юноша мог часами раздумывать над ошибками великих сражений прошлого, когда маленькие просчеты оборачивались поражениями, а дерзкие планы - победами. После попойки оба безвылазно сидели в своих каморах, обдумывая непотребное поведение, выходя только к столу да в библиотеку. При этом полагалось виновато опускать голову и прятать глаза. Эйгон ничего прятать не собирался, заставляя Кригана Старка скрипеть зубами от гнева. Молчал. По просьбе Люцерис, больше походящей на приказ, отец и рта не открыл, дабы напомнить первенцу о том как надлежит вести себя настоящему Старку в логове врага. Ну, и ненастоящему тоже. — Как это было? — Джоннел придвинулся вплотную, любопытно уставившись на брата. — Правда так хорошо, как болтают? Эйгон недовольно нахмурился. Обсуждать чувственные откровения горячей ночки не хотелось. Нет! Не в стыде дело. Хотя и в нем тоже. Немного. Как можно говорить о том, что запомнилось обрывочным приторным бредом? Лежа в постели минувшей ночью, юноша только об этом и думал. Может все было сном?! Не мог он так низко пасть! Но ловко обрезанные волосы, синяк на шее, подарок от страстной малышки Сесси, и до сих пор саднящая после материнской затрещины щека весьма вещественно свидетельствовали в пользу реальности произошедшего. — Да. — едва слышно буркнул он, возвращаясь к изысканиям мейстера Элемора, жизнь посвятившего разборам битв, морских и сухопутных.. — Что? Это все? — не унимался Джо, нервно ерзая на месте. — Ты провел в том доме целую ночь. Без меня. Это подло, Эгг! Нечестно! Я хочу подробности. Какая она была? Эйгон шумно вздохнул, раздув лёгкие до предела. Не отвяжется же подлец! Уж, кто-кто, а он знал въедливую натуру брата лучше всех! Клещом, пиявкой прицепиться и не уймется, пока все не выпытает. Поэтому, горестно вздохнув, юноша потянулся за папкой мягкой коричневой кожи, доверху забитой набросками всякой милой юному сердцу ерунды, какую таскал за собой в библиотеку, чтобы добавить зарисовки карт. Пара движений, и Джоннел округлил глаза, потеряв дар речи от откровенной разнузданности рисунка. Да он поверить не мог, что братец решится изобразить подобное на бумаге! Седьмое, мать его, Пекло! Если это увидят… Ооооой, что будет! Но… Как же красиво, б*ядь! И девка красива, и то, что она делала своими чувственными губками. Работа не была окончена, но и того, что Эйгон успел набросать по памяти, для Джо оказалось многовато. Да мальчишка испариной мигом пошел! — Будут еще вопросы? — холодно спросил старший, всем своим видом давая понять, что даже если и будут, то ответов никто не получит. Джо открыл было рот… И закрыл, наскоро сворачивая невозможную пошлость трубочкой, чтобы поскорее упрятать зашиворот. — Миледи… — подскочил он при виде Элейны, покраснев ярче спелого помидора, а глаза волчьи стальные жадно так по девочке вжуууух. И будто обжегся. В пол уставился. Стыдно! Эйгон непроизвольно сжал руку в кулак. Да так, что ногти в кожу больно-больно вошли. Очень уж ему не понравилось, как брат на совсем еще юную леди Пик посмотрел. Эли, конечно, чудесная девочка. Эгг с ней два дня в библиотеке болтал и нарадоваться не мог, что наконец-то отыскал достойного собеседника. Элейна знала ничуть не меньше, а иногда и больше него самого, и удивительно мило розовела, распаляясь в разговоре. Легкий румянец и горящие глазки разом делали ее из скромного бутона пышной розой. Смотреть на нее было приятно… Но, Пекло, она ведь совсем дитя! Эйгон крепко сомневался достаточно ли она созрела, чтобы называться девушкой. С другой стороны, Джоннел тоже был еще мальчишкой. На лице его только-только стали пробиваться скромные усы, которых тот ужасно стеснялся, тщательно сбривая каждое утро. — Доброе утро, ми… Милорды. — замялась на мгновение девушка. — Великий мейстер готов принять вас, сир Эйгон. — с ходу польстила она Эггу, наградив рыцарским титулом. — Ему пришелся по душе ваш интерес к лекарскому ремеслу и тяга к знанию, и, кажется, он лично готов познакомить вас с Главным алхимиком и вообще показать город… Джоннел хмыкнул, хихикнул и наконец рассмеялся. Звонко и весело. — Король приказал создать при каждой септе приют… И…— замялась Элейна, решив, что она что-то неправильно или неловко сказала. — … Больницу… Чтобы каждый мог прийти и… — Простите этого имбецила. — улыбнулся Эйгон, заметив, как обиженно задрожали губы девушки. — Он смеется не над вами, а над нами. Нам уже показывали… Город. — Да… — кивнула Элейна, розовея. — Я слышала, вас наказали за проделки Альберта. Это несправедливо, что вы оба томитесь в одиночестве, а он… Наш лорд-отец никогда нас не наказывает. В память о матушке. — совсем тихо добавила она, разом раскрыв каждому, умеющему смотреть вглубь, раненую смертью матери душу. — Но едва ли Великий мейстер поведет вас в кабак. Он предпочитает вину молоко… — добавила она, мило улыбнувшись, посчитав свои слова удачной шуткой. Шутить милая леди не умела немного от врожденной робости характера, немного от небольшого круга общения. Людям и болтовне Элейна предпочитала тишь библиотек, струны арфы и нежность толстых гладких нитей, из которых наловчилась плести очаровательных зверят. Ее познания о мире были крайне поверхностны, так что вообразить себе развлечения хуже пьянства в придорожной таверне девушка не могла. Что было к лучшему.

***

При свете солнца Гавань ощущалась иначе. Можно сказать, праведнее. Точно блудница, нашедшая успокоение в септе и скрывшая грехи под рясой. Даже воздух и тот казался… Нет, не чище, конечно! Другим он казался — более густым, насыщенным ароматами специй, спелых овощей и фруктов, прибывшими из солнечного Дорна и из-за Узкого моря. Подле порта кочегарились сотни коптилен, доверху полных свежей рыбы. Ох, и запах! Слюнки так и текли. Неудержавшись, Эйгон купил жирную рыбину да так и таскался с промасленным свертком полдня, шагая след в след за мейстером Лансом, пусть не Великим, но гордым поручением ублажить сынка лорда Старка. Сам же Ведикий мейстер Орим остался козликом скакать вокруг Королевы, которую опять согнуло в приступе тошноты. Лорд Старк под умоляющим взглядом супруги сухо кивнул на просьбу Эйгона позволить ему выйти в город, и теперь юноша наслаждался свободой, вполуха прислушиваясь в речам старика, вполглаза присматриваясь к пестрым толпам жителей Гавани, порхающим туда-сюда подобно деловым пчелкам-труженицам. Еще бы! Не побегаешь - не пожрешь! А пустой живот есть ничто иное как самый короткий путь на суд Неведомого. Вместе со стариком, чья цепь почти достигала пупа, Эйгон обошел множество интересных мест, что так или иначе были связаны со служением наукам и людям. Видели писцов-каллиграфов, сутками напролет усердно корпевших над переписыванием толстенных исторических томов. Книги те предназначались благородным домам, и щедро оплачивались не иначе как золотом. Заглянули к астрономам, вяло ползающим при свете дневного светила и расправляющих плечи в ночи. Эйгон увлеченно разглядывал карты ночного неба, узнавая знакомые созвездия, и слушая про законы движения светил и про то, как тесно со всем этим связана навигация. Мейстер Ланс провел гостя в самое сердце кузнечного квартала, где ученые мужи колдовали в невыносимом жаре над усовершенствованием сплавов, в тайне мечтая получить сталь, равную валирийской. Вместе прикормили почтовых воронов, ежедневно разносящих свежие вести по всем Семи Королевствам. А теперь на очереди была медицина, крепко связанная нерушимыми узами с религией и помощью обездоленным. — Счастлив знать, что мои братья на Севере не теряют сноровки и мудрости, взращивая таких достойных молодых людей, как вы, милорд. — размеренно говорил мейстер Ланс, тяжело поднимаясь вслед за юношей на колокольню одной из древнейших септ Гавани, дабы осмотреть город с высоты. — Ваши знания удивительно многогранны. Думаю, решись вы пожертвовать титулом в пользу мейстерской присяги, вам не составило бы труда выковать в кратчайшие сроки разом четыре, а то и пять звеньев цепи. Эйгон улыбнулся. Слова старика льстили, подтверждая правильность выбранного пути. Что может больше пьянить мужчину, чем победа над собственным разумом? Звон стали и блеск ристалища Эгга не привлекали. Шалить с девицами мог и мейстер. А семья… Что семья? Обычно она равна долгу, а его долг будет в службе знанию и помощи людям. Более, чем достойно для того, в чьих жилах течет мутноватая бастардская кровь. Последняя ступень, и юнец замер, жадно вдыхая пряный весенний воздух. С колоколен, каменными пальцами указующими в небеса, город открылся совсем иным, нежели с мощеных улиц, пропахших дымом очагов и навозом. Свободным и дерзким, будто дракон, готовящийся подняться в небо. И в то же время удивительно мирным и… Благостным. Конечно, благодаря непередаваемой атмосфере, царящей в обителях божьих, где особая наполненная тишина нарушалась лишь пением хора да мерным гулом колоколов, отсчитывающих часы молитв и покаяния. Церкви, возвышаясь над лабиринтом домов, были не просто местом отправления культа, но и сердцем городской жизни. При них находились детские приюты, где находили кров и пищу осиротевшие души. Воспитанники, одетые в простые серые одежды, учились грамоте и ремеслам, а их будущее, хоть и скромное, было избавлено от голодной смерти на улицах. С вершины было отлично видно ребят, шагающих гуськом на полуденную молитву. — Это приют святой Бенжикотты. Один из самых старых в столице. До войны условия здесь были чудовищны. Воспитанников заставляли много трудиться, наказывали за малейшую провинность, старшие открыто гнобили младших, лишали пищи… — задумчиво вещал мейстер Ланс, застыв за плечом Эйгона. — Дети часто умирали от голода и легочных хворей. Теперь все изменилось. Дети сыты, одеты, обуты, обучаются различным ремеслам. У них есть будущее. А вон там… Чуть дальше… Видите новое здание? Это лечебница. Здесь готовы помочь каждому. Рядом с приютом, укрывшись в тени высоких стен, располагалась больница – обитель боли и надежды. Монахи и монахини, движимые милосердием, ухаживали за больными и ранеными, часто используя молитвы как лекарства наравне с чудодейственными отварами и настоями. Иногда вера спасает ничуть не хуже лекарей. — Каждому, у кого есть золото. — криво усмехнулся юноша, полагая, что знает, как устроен мир не хуже седобородого старца. — Каждому, у кого есть нужда. Приход, приют и лечебница живут исключительно за счет милости его величества Короля Эймонда и пожертвований благородных господ. Здесь не отнимают последнее у нищих. — поучительно воздел к небу тощий палец мейстер. — Нам не хватает лекарей. Сами понимаете, милорд, мейстеры не горят желанием менять сытую жизнь в замке на грязную опасную работу. Все же здесь нередки эпидемии. Не далее как два года назад была вспышка кровяницы… Кровавый понос выкосил четыре соседних квартала почти подчистую… Гавань крайне густо заселена. Любая инфекция распространяется быстрее пала в иссохшей степи… Старик говорил и говорил, а Эйгон, поддавшись очередному порыву юного сердца, кои посещали его по несколько раз за седмицу, уже представлял себя там, за серыми крепкими стенами, в одеянии мейстера и с длинной-предлинной цепью наперевес, несущим спасение сирым и убогим страдальцам. Это ли не достойное дело?

***

Легкая, вовсе неприметная глазу дрожь судорогой свела стены Красного замка, волной дошла до самого его железного сердца, заставив то встрепенуться, отозваться легким металлическим гудением. «Ветер…» подумал немолодой гвардеец, подпирающий двери тронного зала, отдыхающего после обильного нашествия разномастного сброда. Да никакой то не ветер! То стальное чудовище приветливо заурчало, почуяв, как пламя втекает в замок, следуя по пятам за драконьей дочерью. Целую седмицу принцесса Анна провела со своей любимицей, леди Серебринкой, в самом сердце Королевского леса. Эх, ничего без нее не могут! Ничегошеньки! Хоть бери и все вот этими самыми ручками делай! А они не для работы созданы! Для браслетиков, для колечек, для поцелуйчиков. Ни у каждой леди такие ручки найдешь, как у королевской дочурки. Ах, да и только. В общем, загоняла миледи ринсесса там всех и каждого до полусмерти. «Главный по оленечкам», он же главный ловчий, после ее отлета ниц упал и давай землю целовать, хвалу Богам вознося. Больно ретивая девка! Все ей надо! Везде нос засунула, и все ей не так да не то. Шатры не такие, вино кисляк, дичь не ту подготовили, псов мало, а норных и нет считай. А где, спрашивается, соколиная охота будет? Леди Анна птичку любимую привезет! Местину для скачек не оборудовали. А главное… Матерь, заступись за нас грешных! Дороги разбили! Как Двор сюда доберется? Король? А Королева? Она в тягости! Ей трястись не гоже, а тут ухаб на ухабе! И подарок не готов вовсе. Король супруге в честь дня рождения двойняшек дар желает приподнести, а ничего не доделано! Все нервы вымотала! Всю кровь выпила! И убираться не желала, пока все по ее не стало. А теперь вот домой вернулась и с ходу шасть на кухню. Прямо как была - в костюме наездницы. Драконом несееееет… Ой-ёй! Фу просто! Там кухарки завтраком заняты, а леди Анна хвать молочка да булку попышнее, задницей в стол кухонный уперлась и говорит: — Что новое без меня было? И щеки набила туго-туго! Под завязочку! Что бурундук осенью. Будто и не принцесса вовсе. А девок кухонных только тронь! Оооооо, что началось… Все языки побили, сплетни поскорее пересказывая. За два десятка минут все-все вывалили: и про дикаря Грейджоя с его угрозами, и про Старков, что без шкур приехали, и про то, что Ланнистеры опоздают, последствия набегов разгребая, и про то, что Королеву все еще тошнит по утрам… Даже про загул Альберта со старковскими волчатами, что теперь из клеток только со стражей выходят и то изредка. — Говорят, милорд их даже до замка не довел — сразу в бордель. А на Севере так не принято! До свадьбы ни-ни, а опосля с женой только. — доверительно шептала молоденькая кухарка, пышная и беленькая, что головка свежего маслица. Анна только глаза закатила. Что тут нового?! Ну, такой вот он, ее Альберт… Что поделаешь! Любит вздб*яднуть. Пока она здесь, еще держится как-то, стесняется, а как одного оставишь так сразу пиши пропало. Тоска! Тоска зеленая! Прям зеленючая! Народу полно, а ни одной по-настоящему вкусной сплетенки за целую седмицу. Как так-то?! Может хоть завтра интересно будет, а? Праздник все-таки! — Вы в постельку? Устали, поди, с дорожки… — участливо спросила главная горничная, больше от того, конечно, чтобы знать как миледи услужить получше. — Недосуг отдыхать теперь! Проверить надо все ли готово. — Анна лениво стерла молочные усы с верхней губы. Скажет тоже! В какую еще постельку? Где это видано, чтоб средь бела дня разлеживаться! У миледи всегда дел по самые ушки. — Вы мне ванну наберите, а я пока во двор… Мечом помахать. И упорхнула. Девки на кухне многозначно переглянулись. Нет, не похожа она ни на что! Слишком сумасбродна для принцессы. Слишком хороша для обычной девицы. Одно слово - бастардка! Они все, как один, - яд. А эта еще и на крови драконьей замешана.

***

Суета охватила Красный замок. От самых подвалов до шпилей все шевелилось, шумело, стучало, болтало, пищало - готовилось к празднеству. Один в один улей растревоженный! Люди везде, улыбки, красивости разные, ароматы раскачивающейся кухни, какой толпу накормить надо. И чтобы не абы как! А с изюминкой! Чтобы запомнили стол и угощения королевские! Для леди Старк, давно отвыкшей от столичного размаха, все это казалось ужасно волнительным. Завтра весь Двор вновь увидит ее, и, как и много лет назад, сотни глаз примутся изучать, оценивать, про себя вынося вердикты, что долго еще будут передаваться из уст в уста. Последний раз все только и обсуждали, как она и братья похожи на сира Харвина и не видно в них ни капли валирийской крови Лейнора Веллариона, как ни ищи. О, Люк отлично помнила липкие взгляды и сальные улыбочки. Унизительно! Теперь все будут смотреть вновь, на этот раз ища в ней отражение поверженной Рейниры. Все они хотят увидеть дочь Черной Королевы сломленной, униженной. Не дождутся! Леди Старк не предоставит им такой возможности. Свободный дерзкий смех, до краев полный жизни и непередаваемой силы, что присуща лишь юности, казался настолько чуждым самим этим стенам, видавшим безмерно много смертей, слез и страданий ее ушедшей в небытие семьи, что Люцерис невольно сбавила шаг и оглянулась в поисках того, кто мог позволить себе подобное своеволие. Под сводами Красного замке не принято было хохотать. В крайнем случае, женственно хихикать, прикрывая рот ладошкой, а лучше, конечно, сдержанно улыбаться, как и подобает леди. Какая леди отважится на такое?! — Принцесса Анна вернулась. — понимающе улыбнулась портниха, приметив удивление строгой северной гостьи, которой требовалось немного помочь с нарядом для завтрашнего праздничного вечера. — Принцесса?.. — немного растерянно повторила Люк. Да… Кажется, она слышала, что у Эймонда есть дочь, но, будем говорить прямо, кто их помнит этих дочерей?! Одна, две или два десятка? Какая, в Пекло, разница, если ни одна не продолжит драконий род и уж тем более не усядется на Железный трон? Ну, в крайнем случае, об руку с братом. — Да, ей минуло шестнадцать, и его милость желает поскорее выдать ее замуж. — изо всех сил стараясь не болтнуть лишнего, пояснила женщина. — Миледи, должно быть, внизу, если желаете взглянуть. Люцерис желала. Ох, уж это проклятое женское любопытство! Ну, право слово, к чему леди Старк украдкой подбираться к настежь распахнутому окну, из какого видать часть двора, где рыцари неустанно оттачивали воинские навыки? С замиранием сердца подбираться! Точно воровка! Но что поделать… Очень уж было интересно взглянуть на дитя плоть-от-плоти его. Такое же, как ее мальчик. Фантазия мигом успела нарисовать высокого роста девицу с острым, как сталь лицом, и прямыми платиновыми волосами. Такой и мечом махать не грех! Иначе дочь Эймонда Таргариена представить было просто невозможно! Та, что резвилась внизу, была другой. Настолько, что Люцерис застыла в смятении, до крови прикусив губы. В ослепительных лучах прохладного солнца принцесса Анна старательно избавлялась от рукавов камзола, запутавшись шустрыми пальчиками в шнуровке. Один рукав уже сдался, освободив кипенно-белую рубаху, второй был на подходе. У ног ее валялся облегченный тренировочный меч, идеально подходящий женской руке. «Накинь что-нибудь нормальное, и пойдем во двор. Разомнемся. Может выбесим сира Кристона, если он там. А, Люк?» шептал из прошлого Джейс, приглашая юную сестрицу на шуточный поединок в этот самый двор. Едва ли она была старше, чем теперь эта милая девчушка. Так похожа… Пекло! Может, все ложь, и Красный замок издевается над ней, возвращая видения прошлого садистски извращенными болезненными картинами? Может, это не принцесса Анна, а она сама готовится вновь поднять меч? — Спорим на золотой, что сегодня победа будет за мной! А? Ну, давайте поспорим! Что вам стоит, сир Джоффри? Или боитесь? — весело щебетала она, от нетерпения пружиня на одном месте. Все ее ладное стройное тело, затянутое в зеленый костюм драконьей всадницы, умоляло о движении, а за плечами нервно дергалась длинная толстая коса, переплетенная широкой зеленой лентой. — Девчонки боитесь? Щеки девчонки горели знакомым ярким румянцем, а аккуратные мелкие черты смазливого личика буквально кричали о родстве с домом Стронгов. Люк не могли обмануть ни фиалковые глаза, так похожие на глаза ее первенца, ни платиновая прядка, веселой завлекалочкой болтающаяся у лица. Все до последнего мужчины пялились на нее. Не в открытую. Исподволь. Вроде как, каждый был занят своим делом, но нет-нет да и поглядывал на дерзкую принцессу, что, не стесняясь, примеряла мужскую роль у всех на виду. Она и в седле сидит, как мужчина! И на драконе! Еще и красивая… Седьмое Пекло! — Ее мать… Не леди Флорис. — скорее про себя, чем для портнихи, обронила Люк. — Нет, миледи. — доверительно понизила голос женщина, придвигаясь ближе. — Говорят разное. Кто-то болтает, что мать ее одна из тех, что развлекают воинов в походе. Если понимаете, о чем я… Другие говорят, что принцесса — плод случайной связи с дочерью Ормуда Хайтауэра, последовавшей за отцом в Тамблтон. Но покойный Ульф, бастард от драконьего семени, как-то, выпив, проговорился, что он самолично забрал дитя из рук женщины у стен Харренхолла, и женщина та была ведьма… Внизу леди Анна танцевала бодрой козочкой вокруг немолодого гвардейца, довольно умело жонглируя затупленной железкой, на каждом ловком выпаде весело пища: «Сдавайтесь, сир! Ваша монетка сегодня - моя!» Люцерис недоверчиво покосилась на болтливую портниху, что от усердия пошла некрасивыми алыми пятнами. Милостивые Семеро… Вот так и плодятся сплетни! — Говорил, что красива была страсть… Только не молода уже. Так за дитем убивалась, что Ульфу ударить ее пришлось, чтоб осела. У него выбор-то небольшой был: или привезет Королю дочь, или дракону в пасть. Тогда разговор короткий был. Война! Сами знаете, что его милость творил… — портниха боязливо оглянулась и добавила. — Мы помним вашу матушку, миледи. Она была достойна трона… — Уже сдаетесь? Вы еле дышите! — звенел насмешливый голосок Анны, верткой и гибкой, как виноградная лоза на ветру. В глазах потемнело от жуткого видения, где Эймонд Таргариен, злой и жестокий, вырывал из ее собственных рук новорожденного Эйгона, пока она, слабая, изможденная родами, визжала так, будто из груди вырезают сердце. Отчего-то Люцерис была уверена, что если бы он знал, то непременно бы забрал мальчика себе. Эйгон - его кровь! А она… Не более, чем дочь Узурпаторши, лишившая его половины зрения. Остальное - глупое помутнение, не больше. Должно быть, Боги благословили ее, укрыв на Севере! — Только вот сам трон принял Короля Эймонда, а не ее. — сдавленно откликнулась Люк. — Должно быть, он подчиняется только мужчинам. … Шестнадцать… Девочке шестнадцать, а значит… Все это время Люцерис хотелось верить, что Эймонд думал о ней. Нет, конечно, не непрестанно, не изо дня в день, но, быть может, хотя бы тогда, в самом начале… Боги, какой же дурой она была! Наглаживая тугой живот в ледяной тьме Винтерфелла, представляла, что в это самое время он тоскует о ней. Последняя идиотка! Лила слезы, мечтая увидеть мир, где семья ее примирилась и у них есть шанс… У всех них. В то самое время, когда он развлекался в Харренхолле с первой встречной, делая ей бастарда. Все это выглядело нелепо, точно насмешка Богов. Эймонд Таргариен презирал сестру за ее связь со Стронгом, в открытую называя племянников бастардами. Множество раз говорил он, что вырежет Люцерис глаз в счет старого долга. А спустя годы его бешеная ядовитая кровь мутит разум детей, поделившись пополам с кровью этих самых ненавистных Стронгов… Люк хмыкнула. Что бы сказал мальчишка-принц Эймонд Таргариен двадцатилетней давности, узнай, что волею судьбы от страстей его уродятся бастарды? Наверняка, взбесился бы, что демон из Пекла. Уж больно горяч был… Мечи сошлись в клинче, и старый рыцарь столкнул девчонку в пыль одним несильным движением. Тоненькая, что тростинка! Дунешь - улетит. — Так нечестно! — возмущенно запищала Анна, подскакивая. — Вы сильнее! — Миледи и в бою будет подбирать противника себе по силе? — хмыкнул сир Джоффри, который про себя считал биться с женщиной крайне унизительным занятием. Даже в шутку. Даже ради развлечения. — Миледи никогда не будет сражаться на земле, подобно межевым рыцарям. — раздался тихий властный голос, заставивший всех мигом вытянуться по струнке. — Если когда-нибудь в том возникнет нужда, принцесса Анна будет сидеть на спине дракона. — Спасибо, папа. — ничуть не смущаясь, девчонка мигом подскочила к Эймонду, чтобы, своевольно пригнув отца ниже, чмокнуть прямиком в изуродованную щеку. Губки так в шрам и врезались! — Скажи сиру Джоффри, чтобы больше так не делал! — умилительно надулась она. — Это же игра! А он говорит, что бой… — Вы слышали волю принцессы, сир Джоффри? — холодно обронил Король, и рыцарь сразу согласился, а за ним на всякий случай закивали и все остальные. Мало ли! А то еще решит, что они не услышали. Живая и невероятно свободная Анна вилась подле Эймонда языком пламени, не останавливаясь и на секунду, и замерла лишь на долю мгновения, когда рука отца мельком огладила нежную розовую щечку внимательным любовным жестом. Люк видела, каким глазами тот смотрит на дочь. Она знала этот взгляд, полный восхищения, гордости и любви. Так на нее когда-то смотрела мама… — Я только вернулась. — затараторила на ходу Анна, утягивая отца под своды замка. — Ты знаешь, что главный по оленечкам — сущий бездельник?! Если бы не я, ничего не успели бы… Эймонд замедлил шаг и на прощание обвел тяжелым холодным взглядом всех, кто был во дворе, как злобная гончая, выискивая малейшие признаки неучтивости или пренебрежения на лицах слуг Короны. Не смотрит ли кто на леди Анну неподобающим образом? Не кривит ли рожу при виде королевской дочери? К сожалению, Король знал, что не все семьи рады тому, что бок о бок с их благородными сынками и дочками вьется незаконнорожденная. В свое время пришлось силой заткнуть пару не в меру болтливых ртов, и твари стали осторожнее, но до конца так и не перевелись. Что ж… Похоже, принцессе Анне повезло больше, чем самой Люк, всю жизнь пожинавшей плоды разнузданного поведения собственной матери. Отважившись родить от любовника трех бастардов, принцесса Рейнира не смогла защитить их права, как впрочем и детские души от злой молвы и презрения. Здесь же никто не смел взглянуть косо на кровь и плоть Короля, зная, что дракон сожрет каждого, кто оскорбит его дочь.