Глава 10. Что есть любовь?

***

Во тьме легко спрятаться. Лицо теряется в тенях бледным холстом, скрывая истинные чувства, страхи, саму суть человека. В бездонной черноте можно спрятать все — от мимолетной грусти до глубокой, разъедающей душу ненависти. Никто не увидит дрогнувших губ, покрасневших глаз, кровь на руках, что не отмывается сколько ни три. Тьма поглотит тебя, оставив лишь силуэт, тень среди теней, не осязаемую и неуловимую. Люди страшатся тьмы, видя в ней пристанище монстров, воплощение кошмаров. Глупцы! Для Эймонда Таргариена тьма никогда не была врагом, только союзником. Здесь он мог освободиться от навязанных судьбой ролей, от контроля и оценок. В этой бездне, где не сыскать свидетелей, можно было позволить себе быть настоящим, без притворства и масок. Тьма была его домом. Уютным, теплым убежищем, где можно не бояться разоблачения и отдохнуть от яркого, слепящего света, требующего соответствия. Здесь, в тишине и уединении, Король ясно слышал свой внутренний голос, больной и надтреснутый. Тьма не судила, не осуждала, она просто принимала его со всеми шрамами и изъянами. Он никогда не был светом. О жестокости его слагали легенды. Болтали, что в груди его — камень, а человечность давно променяна на Корону и Трон. О, он казнил бы любого, посмевшего пачкать его имя, с наслаждением приказал бы вырвать языки, как мерзкому ублюдку Арону Грейджою, что теперь подвывал раненым псом во тьме драконьего логова, но… Разве можно казнить за правду? Разве эта уютная идеальная тьма не вышла из его сердца, чтобы заполнить собой весь мир? Нет, не просто так! Для того, чтобы люди узнали каково это день за днем скрывать свою суть, боясь открыться даже самым родным. Боясь открыться ей… … Ей больше, чем остальным. Даже теперь, в час волка, когда перед рассветом мир окутывает самая густая тьма, Джейхейра была на свету. Последние отблески догорающих полешек в огромном камине освещали ее чистый, почти божественный лик кроваво-красными всполохами, не в силах проникнуть вглубь опочивальни, где затаилось чудовище. Неподвижный и холодный, словно высеченный из цельного куска мрамора, Эймонд не сводил глаз с племянницы. Пышная грудь едва приметно вздымалась в легких поверхностных вдохах. Роскошные белые пряди рассыпались по подушкам. Должно быть, его Королеве не хватило сил собрать их в удобную для сна прическу, и теперь они обязательно спутаются к утру. Безмятежное личико казалось совсем детским в своей благородной расслабленности, а ручка даже во сне придерживала живот, где зрело посеяное им семя. Боги безжалостны к своим детям, а к нему особенно, если решили вернуть отражение тех, кого Эймонд Таргариен любил больше жизни, тех, за кого шагнул в Пекло. В ней он ясно видел Хелейну, Эйгона и даже Дейрона, отчаянно смелого братца, за смерть которого мир расплатился кровью, огнем и пеплом… Боги знали, что он не может не полюбить Джейхейру. И он любил. Это было больно. Но любовь для Эймонда всегда была болью. Больно было любить матушку, холодную и отрешенную для всех, кроме своих Богов и амбиций. О, даже ребенком он знал, что каждый из них пришел в мир не из любви и даже не из похоти, а из долга. Мучительно неприятного долга юной девушки перед Короной и Королем. Все они были будто бы не детьми мужчины и женщины, а семенами Железного трона, насильно вместившего их в материнскую утробу, что так и не нашла сил отвергнуть их. Матушка не умела любить их. Ласки ее были мимолетны, разговоры сухи и благочестивы — еще одни отзвуки долга. Порой Эймонд думал, что все они противны леди Алисенте, как отражения нелюбимого мужа, испившего до дна ее молодость. Конечно, это не было правдой. Ведь в каждом из них была половина ее собственной крови. Любовь ее приходила вспышками, и тогда он восхищался ей, почти как божеством, как самой Матерью, спустившейся к ним с Небес. Только для этого им должно было быть… Больно. Только, когда дети ее страдали, душевно или физически, леди Алисента трескалась, открывая миру и собственным детям свое яростное материнское сердце. Так Эймонд понял, что за любовь надо платить болью. Порывистого идиота Эйгона любить было больнее всего. Страдая под тяжестью гнетущих ожиданий, брат разрушал все к чему прикасался. Колол, жалил, кусал, насмехался — делал все, лишь бы скрыть свою особую боль. Боль сына, который оказался не нужен отцу. Боль сына, который всегда был плох для матери. Негодный мальчишка, бракованный наследник… Шпынял брата, выставлял на посмешище перед дружками. Эймонд бесился, хотел придушить во сне, спалить в огне Вхагар и… Все равно любил. Горькой любовью, какой любят юродивых. Дейрона было любить не больно. Росший вдали от ядовитой атмосферы Красного замка, брат не был отягощен избыточными ожиданиями. Он был свободным. Играл на лютне на потеху девицам. Резвился на драконе, не вспоминая, что под седлом его оружие, которое совсем скоро придется использовать. Больно было от того, что все они могли бы стать такими — светлыми и простыми, но вышло иначе. Любить Хелейну тоже было больно. Он видел, как коверкает жизнь сестры дар, пришедший из крови дракона. Она не желала этого, но видения приходили, стирая грани между прошлым и будущим, медленно, но верно разрушая ее личность. Никто не мог помочь ей. Никто не хотел. Только младший брат успокаивал ее, держал за руку, заземляя к реальности. Эймонд наивно верил, что однажды сестра сможет стать полностью его. Почему нет, если до Хелейны никому нет дела? О, это была его сокровенная мечта — жена с чистой валирийской кровью. Он бы берег ее, как самое дорогое сокровище, не давая демонам завладеть ее разумом. Сестру отдали Эйгону. Да, это было в духе их рода. Но запредельно больно… Почти как лишиться глаза. Любовь всегда приходила через боль. У Эймонда не было шансов выстоять против той, что причинила самую сильную боль в его жизни. Люцерис Велларион вошла в голову своего соебровласого дяди стальным лезвием, чтобы остаться там навсегда. Шесть долгих лет он ненавидел ее так сильно, что засыпал и просыпался с ее именем на устах. Она стала его навязчивой идеей, манией. Он был одержим ей, и, увидев вновь, превратил боль в любовь. Злую, колючую, умеющую только брать, но любовь… Эймонд желал иметь ее рядом, как и тот проклятый нож, чтобы раниться о нее вновь и вновь, мучительно растягивая боль, превращая в сладость. Люцерис Велларион вышла наркотиком, единожды вкусив который мальчишка-принц шагнул в Пекло. Он забыл ее, силой изгнав на задворки памяти, и теперь не знал что делать, оказавшись один на один с вернувшимся прошлым. И да! Это было нечеловечески больно… Джейхейра зашевелилась. Задышала чаще. Милое личико пошло тревожной рябью. Рука плотнее прикрыла живот, словно младенцу в нем могла угрожать опасность. Мгновение, другое. Глаза распахнулись. — Кто здесь?.. — сдавленно прошептала она, отчаянно вглядываясь во тьму. — Только я, Джей… Только я. — бесцветно отозвался Эймонд, выступая ближе к свету. — Дядя… — она заметно расслабилась и даже доверчиво улыбнулась, но взгляд так и норовил скользнуть за его спину, туда, где жила ночь. — Где ты был? Я хотела… Я думала, мы проведем ночь вместе, но Арчер сказал, что ты ушел, едва вернувшись. Эймонд молчал, разглядывая ее, как величайшую драгоценность. — Меня отвлекли… Дела. — наконец ответил он и наклонился, чтобы коснуться губами чистого высокого лба. Так целуют статую Девы в септе? Эймонд не помнил. Слишком давно душа его отвергла свет Семерых. Джей доверчиво потянулась навстречу ласке, и он обнял ее, опустившись на край постели. Аккуратно и в то же время отчаянно, будто бы чувствуя в своих объятиях их всех — тех, кто давно ушел, ее и своих детей… Не только того, что дремал в святом лоне, но и тех, что уже покинули его, и тех, что, возможно, поселятся в нем в будущем. Больно. Больно… Как же больно! Пекло! Так больно, что хорошо. И все равно… Будто бы недостаточно. — Все в порядке? — спросила Джейхейра, почувствовав его странный настрой. — Да. Теперь да… Я побуду с тобой? Хорошо? Его святой Королеве ни к чему знать, что делает ее муж-дракон, когда судьба потешается над ним столь изощренно. Едва ли она смогла бы принять звон стали, кровь, стоны боли, жаркую грязь борделя, лезвие, оставляющее на предплечье тонкие узкие раны… Ей всегда нужен был мужчина, а не безумец.

***

Думаешь, после доброй попойки все в лежку до обеда лежат да посапывают? Как бы не так! Исключения бывают из любых правил. И одно из них прямо сейчас задумчиво поглядывало на безмятежный Черноводный залив, едва успевший окраситься нежными персиковыми тонами пробуждающегося дня. Красиво так, что в груди защемило! Кто бы там что ни говорил, а красота — мощная и величественная сила, способная вдохновить человека на подвиги и прочие свершения. Не спалось Эйгону в мягкой постельке. Как ни вертись, а все одно не сыскать удобного местечка. Спал, не спал и не разберешь вовсе. Сперва бал все из головы не выходил. Люди все эти, шепотки, взгляды многозначительные. Мальчишка готов был поклясться, что не просто так милая тетушка леди Бэйла переглядывалась с молодыми лордом Талли. И уж тем более не просто так подползла к отцу, специально выждав момент, когда матушка удалилась. Люцерис любила сводных сестер. И Рейна, и Бэйла несколько раз гостили на Севере, высокомерно морща длинные прямые носики в знак пренебрежения добротной простотой, милой сердцу каждого северянина. Мать ждала и от сына некоего благоволения сребровласым тетушкам, и Эйгон старался, но душа не лежала к скользким гадинам. Медовые голоски, томные взгляды… От них разило двуличием за сотню лиг, а лицемеров Север не терпит. Не терпел их и Криган Старк, к которому милые сестрицы поочередно подкатывались, чтобы ткнуть побольнее в старые раны, чтобы напомнить о горечи поражения, которое Хранитель Севера счел уроком и предпочел оставить в прошлом. Леди Бэйла вызывала изжогу одним своим видом, и Эгг был рад, что вторая предпочла остаться дома, слишком слабая после очередных родов. Чуткое нутро восприняло происходящее будто слоеный пирог на прилавке нерадивого пекаря: красивая поджаристая верхушка так и манила вонзить поглубже зубы, пока внизу таилась протухшая требуха. Да, зал гудел весельем и здравицами, каблуки стирались о хладный матовый мрамор, вино лилось рекой. Одни вспоминали прошлое, другие творили будущее. Налаживались новые связи, закладывая фундамент для многолетнего взаимовыгодного сотрудничества. Вполголоса сговаривались о помолвках и свадьбах. Обычные дела мирного сытого времени! Не для того ль все эти с ног до головы благородные лорды и леди трясли свои тушки неделями по ухабам? Но Эйгон видел то, что не дано было узреть другим. Внимательный глаз подмечал фигуры, скрывающиеся в тени колонн, настороженные взгляды. Уши сами собой хватали обрывки бесед, что мгновенно замирали при приближении чужака. Там слово, здесь слово и вот уже на виду целый калейдоскоп, какой сколько ни тряси, а не складывается! Цветняшка к цветняшке лепится, а все одно бессмыслица одна. Тревожная… … Готово все… Как уговорено было… Повод бы нам… Не поймут… Юноша присматривался к лицам, прислушивался к голосам. Все здесь было насквозь фальшивым. Вянущие на глазах цветы, поклоны, крики во славу правителя… А правда… Правда таилась в фиалковом омуте прекрасных глаз леди Бэйлы, в уголках губ лорда Талли, в крепких рукопожатиях, шепоте, перетекающим из уст в уста. Эйгон по сути своей был чужероден всему этому упорядоченному хаосу, обществу, празднеству. Он не был элементом давным давно устоявшегося порядка и мог наблюдать как зритель. Будь мальчишка привычнее к роскошным празднествам, глаз бы его замылился, а ум притупился, и все обошло бы его стороной, как обошло Короля, десницу и даже пройдоху Альберта, сующего своей вездесущий нос в каждую дырку. Но вышло так, что не избалованный излишествами Эгг жадно поглотил все до последнего жеста и слова, чтобы обдумать в тиши ночной. Одна беда — юность ветрена! Долго об одном ей не думается. Глядь, а в голове уже девчонка с глазами цвета ночной фиалки, болтовня ее глупая, танцы, ужимки. Рука было дернулась к карандашу, но Эйгон остановил себя, проявив недюжинную силу воли. Еще чего! Девку взбалмошную рисовать! Да, хороша, но такую идиотку еще поискать! Такое несет, что мальчишка Пик по сравнению с ней — самый мудрый мудрец, мейстер считай! Кто, как не полная дура, мог болтнуть, что Эйгон на выродка этого, Узурпатора, похож?! Чем похож-то?! Эймонд Таргариен из лунного света соткан — кожа мраморная, в лице бледность одна, волосы — серебро плавленное… А Эгг… Мальчишка даже встал, чтобы, схватившись за свечку, пробраться к зеркалу. В живых отсветах робкого огонька волосы его вышли чернее ночи. Как, впрочем, и брови, и ресницы. Кожа белой совсем уж не казалась, но и дурацкий румянец исчез до поры до времени. Он был ярким, лишенным таргариеновской болезненной бледности. Невозможно живым. Но… Остальное… Свеча перекочевала из правой руки в левую, а после и вовсе на стол. Память услужливо извлекла из своих глубин надменную физиономию драконьего Короля, и Эйгон с неудовольствием отметил, что определенно Боги наградили его той же резкостью в подброродке, скулах, в носу… Пекло! Седьмое, мать его, Пекло! Губы недовольно поджались, и на щеках обозначились впадинки, продолжающие уголки рта. Руки похолодели. Сердце застряло в горле. Что это, если не извращенное отражение Эймонда Таргариена? Мог ли он унаследовать это страшное сходство через кровь матери и бабки? Или… Нет. Этого не могло быть. Почему? Потому что никто не прощает шрамы во все лицо, потому что жертва не может любить руку, изуродовавшую ее, не может любить сталь… Не может любить, но кто сказал, что это была любовь? Мог ли ублюдок…? Во тьме ночи рождаются страхи, которые при свете дня кажутся лишь тенями, не заслуживающими внимания. Ночью же они обретают плоть, шепчут зловещие истории, рисуют картины грядущих бед. Эйгон как мог пытался отмахнуться от навязчивых мыслей, погружающих его все глубже в черный кошмара, где его мать претерпевала насилие, чтобы потом каждый день смотреть на изломанное отражение своего мучителя. Это было глупо. Он знал, что завтра, при свете солнца, все это покажется надуманным и смешным. Но сейчас, в этом живом колышущемся сумраке, разум отказывался подчиняться. Эгг вспоминал, как бледнела Люцерис при малейшем упоминании Эймонда Таргариена, сжимаясь в маленький тревожный комок, как боялась смотреть ему в лицо на долбанном празднике. Она просила не складывать за спиной руки, и теперь это вышло еще одним подтверждением страшной догадки. Лик, что возвращала бесцветная серебряная гладь, больше не принадлежал Эйгону. Это было лицо чудовища, сожравшего полмира, чтобы устроить свой зад на Железном троне, который… Принял его… Принял Эйгона. С каминной полки любопытно таращились каменные фигурки, выточенные его собственными руками из мягкого песчанника и известняка. Слепые глаза лошадей и диких котов пожирали метания Эйгона, а кривые рты словно скалились в ехидных улыбках. Мальчишку бросало то в жар, то в холод, тело начинало подрагивать гадкой нервной дрожью. Ночь обнажила все до последнего страхи, терзавшие его долгие годы. Что может быть хуже, чем быть бастардом — ублюдком с кровью греха под белым атласом кожи, презираемым от рождения существом, в которое любой может плюнуть, ткнуть пальцем, унизить? Только мысль о том, что сотворила его не любовь и не детская глупость, а остервенелая жестокость. О! Эйгон помнил все, что говорили о Короле, проклиная его до самой Стены. Свирепый, бездушный, беспощадный, злопамятный… Не было такого гадкого слова, какое не причисляли бы к заслугам драконьего Короля. Точно умалишенный мальчишка тонул в собственном отражении. Беззащитный и испуганный он вновь ощущал себя десятилетним ребенком, столкнувшимся с жестокой несправедливой правдой. В одно мгновение он оказался чужаком, изгоем в собственном доме, собственной семье, во всем мире, что клеймил бастардов без жалости и сострадания. Рана эта не заживала, просто иногда переставала кровить, а сегодня избалованная дрянь ткнула в нее со всей силы, сорвав и без того растрескавшиеся корочки. Что чувствует она сама? Да, отец признал ее, но Эйгон ясно прочел в кривых ухмылках и косых взглядах, что цена тому признанию — медячок. Видит ли принцесса как над ней потешаются, разглядывая точно диковинного зверька? Точно ее любимую мартышку… Знает ли она какой на вкус стыд от греха, давшего начало собственной жизни? Едва ли… — Пекло… — выдохнул он, растерянно зачесывая пятерней непослушные прядки своевольно упавшие на высокий лоб. Да что с ним творится?! Его дело — перетерпеть неприятную необходимость быть на виду у Двора не долее, чем то позволят рамки приличия, а после начнется новая жизнь, где никого не будет занимать острота его носа, цвет глаз или фамильное имя. Он примет обеты мейстера, проведет ночь с пресловутой обсидиановой свечой и переродится для новой жизни. Удел его — служить людям, хранить знания, а для этого кровь не важна. Какое ему дело до того, кто породил его? Старк? Таргариен? Или может и вовсе бродячий музыкант, походя вскруживший матушке голову? Никакого! Ни малейшего… Наваждение медленно отступало, возвращая способность здраво мыслить. Эйгон задул свечу, позволив темноте сожрать резкие черты, что казались до тошноты отвратительными, и упал в жаркие объятия перины, заставив себя думать о приятном. Растянувшись во весь рост на постели, он представлял, как мчится сквозь густой хвойный лес на своей любимой рябой кобылке, свободный, как ветер. Просто в никуда. Просто потому что хорошо. Вспоминал, как с разбегу нырял в холодную реку на спор с братьями. Вспоминал, как ласково улыбалась ему Мэри Лу, горничная матушки, как сладко целовала на прощание. Ничего такого… Лишь легкое касание губ, совсем не похожее на то, что делала с ним Айви. От одной мысли о той бредовой ночи тело вспыхнуло, затрепетав каждым нервом. Кожа враз стала чувствительной, а лёгкие дуновения свежего ветерка ощущались до ужаса горячими и возбуждающими. Поддавшись наваждению, Эйгон подцепил рубаху и аккуратно, точно нехотя потянул вверх. Пальцы скользнули по затвердевшим мышцам пресса. Приятно… Пекло, вот бы повторить все те ошеломляюще сладкие вещи прямо здесь, в этой постели. Только не со шлюхой, а с робкой чистой девочкой. Чтобы она льнула к нему и смущалась одновременно… Мммм…

***

По тому, как занемела рука, Эгг решил, что все же задремал, хотя голова осталась чистой. Он прикрыл веки словно на одно мгновение, а открыл, когда солнце уже вскрывало небесную синь огненным лезвием. Мысли все также шуршали стайкой перепуганных тараканов, неприятно щекоча изнутри черепную коробку. Приступ любовного томления, обуявший юношу ночью, вышел белесыми каплями задолго до рассвета, оставив за грудиной непривычное тянущее ощущение. Для себя Эйгон определил его как… Тоску. Должно быть, человеку свойственно тосковать по тому, чего не может быть. Вот и Эгг все больше тосковал по тому будущему, которого разом лишился в тот вечер, когда отец объявил во всеуслышание о его выборе без выбора. Зеленым мальчишкой он не задумывался о семье и женщине, что могла бы рука об руку с ним идти по жизни. Позже все мысли сходились к романтике и похоти, а теперь медленно, но неотвратимо приходило осознание того, чего именно он вскорости лишит себя, затянув на шее удавкой местейрскую цепь. Никогда подле него не окажется та, что поймет и примет его таким, какой он есть, как матушка принимает лорда Старка. Та, с которой можно быть честнее, чем с собственной совестью. Та, что будет держать его руку до самого конца…И любви не будет, и детей. Грязную кровь грешно расплескивать! Странное чувство… Словно с ним сотворили нечто настолько чудовищное, что сознание не могло полностью вместить всю величину потери. Быть может, так ощущает себя мужчина, лишившись достоинства. Только вот Эйгон был целым и крайне живым, а возможности стать полноценным у него больше не было. Как же тошно! Седьмое Пекло! Поднявшись, юноша приткнулся к настежь распахнутого окна, наслаждаясь утренней свежестью. Руки сами сжимались в кулаки, чтобы тут же бессильно расслабиться. Пряный весенний воздух, будто сотканный из любви, был слишком хорош для него. Ноздри трепетали, жадно втягивая глоток за глотком, голова кружилась, а тоска разрасталась, хищным спрутом запуская щупальца в самые сокровенные уголки души. Солнце выползало из-за горизонта страшное, будто кровавый глаз утопшего великана, запуская по темной глади залива бесконечную алую дорожку. Где-то далеко глухо рокотал прибой, перекатывая крупные камни, а в голове Эгга точно также перекатывались яркие вспышки воспоминаний… … Отец тычется губами в шею матери, и та краснеет, как девочка, боясь взглянуть на сыновей… В животе у нее Брандон, а походка похожа на утиную. «Еще один Старк!» гремит Криган, оглаживая тугую выпуклость. Они смотрят друг другу в глаза так долго, будто говорят на своем особом языке, которому нет нужды в словах… … «Думаешь, руками стреляют? Или глазами? Стреляют сердцем!» поучает Эгга отец. Мальчишка промазал из лука уже раз двадцать, а после подобрал стрелы и промазал еще раз. «Не дрейфь! Получится!» Лорд Старк смешливо цепляет пальцем кончик острого носа, давая понять, что верит в сына больше, чем тот сам верит в себя… … «Тише, поросята… Мать устала…» шикает Криган, жестом отгоняя пищащих мальчишек от матери, что невольно задремала в кресле у очага. Волчата стайкой понеслись в коридор, и Эйгон заметил краем глаз, как отец накрывает матушку шкурой, зная, что та не переносит холода… Огненный луч разрушил воспоминания, до боли вонзившись в глаза. Эгг очнулся, расправил широкие плечи и решил… Сбежать. От себя, конечно, далеко не убежишь, но можно попробовать.

***

— Играете в кайвассу, милорд? Эйгон вздрогнул, застигнутый врасплох точно преступник. Толстенная книга едва не выскользнула из длинных пальцев, нелепо трепыхнувшись большой нескладной птицей. Седьмое Пекло! Багряные лучи едва обрели персиковые оттенки, безмятежность Красного замка только-только нарушили первые голоса пробуждающейся прислуги, а старику уже неймется. Неужто тоже не спал всю ночь? Все знают, что бессонница черной тенью преследует стариков. Крадет драгоценные часы покоя, оставляя наедине с тревогой и одиночеством. Каждая минута без сна кажется вечностью, а мысли, словно назойливые мухи, роятся в голове, не давая заснуть. Вот и мейстер Ланс выглядел помято и грустно, склонившись над разноцветной доской, сплошь уставленной фигурками дивной работы. Короли, драконы, слоны выточенные из нежно зеленого нефрита притягивали взгляд против воли, маня коснуться прохладных скруглений. — Простите, если напугал. — сдержанно улыбнулся старик, уловив замешательство юного гостя. Должно быть, тот вовсе не рассчитывал обнаружить кого-либо в библиотеке в столь ранний час. — Я… Хотел поменять книгу перед отбытием. — нашелся Эгг, неловко вцепившись в мочку уха. Странный жест, к которому прибегал в состоянии крайней растерянности, а именно сейчас юноша был растерян и немного смущен. Несомненно по унылому потрепанному виду раннего гостя старик сразу понял, что сон этой ночью обошел стороной и его опочивальню. — Плохо спится вдали от дома… — решил он все-таки оправдаться. — Пришли бы ко мне. Сонный чай отлично помогает всем, кроме стариков… Весьма печально, не так ли? — крякнул мейстер Ланс, подтвердив догадку Эйгона. — Хотя нам это более необходимо, нежели вам. В молодости бессонницу заполняют мечтания, в старости — воспоминания и кошмары. Эйгон кивнул, про себя стараясь понять каким образом не заметил согбенную фигуру, едва перешагнув порог обители мудрости. Верно его сокрыли высокие стеллажи, вырезанные из темного дуба и украшенные замысловатой резьбой, что тянулись к сводчатому потолку, словно деревья в зачарованном лесу. Книги, в переплетах из металла и кожи, усыпанных золотым тиснением, дремали на них бок о бок, храня в себе тайны древних цивилизаций, трактаты о магии и алхимии, летописи королевств и даже любовные поэмы невиданной красоты. Да у мальчишки глаза разбегались и обратно сойтись не могли от такого богатства! Конечно, здесь легко затеряться! — Желаете сыграть? — взглядом указал Эйгон на заманчиво поблескивающие в робких лучах солнца фигурки, совершенно волшебные в облачках золотистых пылинок. — Не уверен, что хорош в этом, но как двигать фигуры знаю. Старик просиял. Совсем детская радость разом осветила каждую морщинку, каждую складочку на сухом морщинистом лике. И, будто сбросив груз прожитых лет, мейстер Ланс выпрямил согбенную спину и довольно потер руки. Глаза его заблестели азартом, как, впрочем, и глаза Эйгона. Хотя последний больше желал присмотреться к диковинным фигуркам, работы неизвестного мастера. Эх, когда-нибудь и он наловчится создавать такую же красоту! — Тот, кто прочел труд мейстера Лорента о военных стратегиях минувших войн, обязательно проявит себя и на этом поле битвы! — голос звенел довольством и радостью, заставляя юношу улыбаться. — Север подумывает о войне? — Сберегите нас Боги! — отозвался Эгг, удобно устраиваясь напротив старика. Мигом позабытая книга распласталась на краю стола, а пальцы мигом уцепились за фигурку дракона, расправляющего крылья. Будто живой! Зеленый переливался на едва приметных глазу чешуйках, что наверняка создавались под увеличительным стеклом. И не самым простым! Идеальная грация драконьего тела, четко выверенные пропорции, невероятная детализация всколыхнули в душе мальчишки давно подзабытое желание стать драконьим всадником. Эх, жаль нет такой магии, что сделает из каменного дракона настоящего! — Меня интересует логика войны. Очень увлекательно… — дракон шагнул на ближайшую клетку, разом оживив поле боя. — А в жизни больше прельщает исцеление человеческих тел, нежели их умерщвление. Как по мне, лекарское дело тоже сродни бою. Только битва ведется здесь не грубой силой, а разумом… Фигуры задвигались, неумолимо приближаясь друг к другу. Мозг заработал активнее, сбрасывая усталость и остатки тяжелого сонного забвения. Чистое наслаждение! Что может быть прекраснее сражения умов на разноцветном поле, где каждая фигура — воин, подчиненный суровой воле стратега? — Прекрасный ход, юноша! А что вы скажете на это?.. — слон шагнул ближе, угрожая пехоте. — Вы не перестаете меня удивлять. Признаться, не часто встретишь наследника знатного рода, почитающего медицину… Если… Хммм… Желаете, я мог бы походатайствовать, чтобы вас приняли наблюдателем в лечебницу при приюте Святой Бенжикотты. Это весьма занятно. О, не надолго, конечно… До конца праздненств или немногим долее. Или?.. Незримое напряжение росло с каждым ходом, как и цена ошибки. Соперники обменивались точными колючими ударами, словно фехтовальщики на дуэли, ища брешь в обороне противника. Эйгон задумчиво улыбался, щурясь точно дикий кот, пригревшийся на солнцепеке. И старик мейстер исподволь оценивал его спокойную уверенную силу, которую мальчишка наверняка еще и не осознавал толком. В каждой черте, в каждом жесте видна была твердость, больше подошедшая управленцу или монарху. Резкие черты лица, искажающиеся призрачными отблесками эмоций, казались знакомыми. Он точно их где-то видел… — Защищайтесь! — задумавшись, мейстер упустил угрозу Королю, и Эйгон мигом воспользовался глупым просчетом, вскрыв оборону. — Это было бы замечательно! — благодарно улыбнулся мальчишка. — Красный замок для меня точно клетка для волка. После Королевской охоты буду рад принять ваше предложение. Иначе я, пожалуй, рискую свихнуться на этом параде лицемерия. Мейстер ответил. Да так, что пришлось задуматься. Крепко-крепко! Вот прям еще немного и дым из ушей пойдет! Юноша растерянно запустил пятерню в густую шевелюру, небрежно разлохматив волнистые прядки. Невидящий взгляд скользнул с фигур на мейстера, а после за его спину… Старик Ланс наблюдал за его потугами с понимающей усмешкой. Мальчишка хорош, но на этот раз ему не выпутаться — дракона не спасти! А без него все рухнет будто и не было. Мозг просчитывал ходы и так, и эдак, цепляясь за любую возможность, а лицо уже расслабилось само собой. Глаза в одно мгновение заволокло томной поволокой. Губы приоткрылись, выпустив наружу кончик языка, мельком смочивший их. Да что такое? Этот взгляд… Так смотрят на что-то прекрасное, но невозможно далекое… Во! На звезды, например! На звезды только так и смотрят! Закряхтев, мейстер неловко обернулся, чтобы узнать что привлекло внимание юного Старка. Ах, ну, конечно… — Принцесса! — с усилием приподнялся он, отметив, как выражение легкого очарования на лице Эйгона мгновенно скрылось под ледяной коркой деланного равнодушия. Это что еще такое?! — Ваше высочество… — поднялся и Эгг, опустив взгляд. Смотреть невозможно! Ведьма она что ли?! Один раз глянешь, и все, пиши пропало — в голове пусто! И красиво, мать его! Как же красиво…. Анна неловко переступила с ноги на ногу, немного расстроенная тем, как скоро ее обнаружили. Нет! Нет! И еще раз нет! Не из-за мальчишки с фиалковыми глазами ее принцессина милость ни свет ни заря притопала в библиотеку. И не из-за спора! На то еще много времечка будет! Еще целых шесть дней! С половиной! Дела важные привели ее к старику мейстеру, а не ерунда какая! Дела привели, да как-то и позабылись тут же, стоило только глазкам лисьим узреть его. Нет, определенно, никогда с Анной не бывало ничего похожего! Сердечко ужасно стучало, милые ушки краснели… А смотреть-то приятно как! Страсть просто! Большой такой! Сильный! Плечи во! А мягкий… Задумчивый… Красивый, подлец! Ну, то все видят! Не может же так быть, что только она одна, правда ведь?! И волосы так забавно растрепал! Святые Боги! Смотреть - не пересмотреть! Вот до ночи бы глаз и не отрывала! — Доброе утро… — тихо сказала Анна. Совсем на себя не похоже! Да что ж такое, а? И словно проснулась вся. Шагнула ближе, посмотрела смелее, улыбнулась дерзко и… Пошло-поехало. — Как приятно вновь вас видеть, милорд Эйгон! Любите кайвассу? Так миленько! С мейстером Лансом давно уже никто не играет! Он всегда выигрывает! Так нечестно! — полилось неудержимое журчание тонкого писклявого голоска. Хоть плотину ставь! И не укроешься! — Рано встали? Не спалось, да? У меня вот времени на сон совсем нет! Обо всем позаботиться надо! Шутка ли — весь Двор из замка вывести! И чтобы тут все в порядке, под присмотром осталось! Вот я почему пришла сюда? Вам, мейстер, лично сообщить, что все, что осталось от праздничного стола, по личному распоряжению Короля станет угощением для нуждающихся. Как полагается! А еще милость ее Королева Джейхейра хочет передать в фонд помощи сиротам большую часть даров, какую натащили двойняшкам! Вы проследите, пожалуйста! Очень прошу! Чтобы не растянули ушлые подлецы… Анна задыхалась от болтовни, живенько переводя взгляд со старика мейстера на Эгга и обратно. Не смотрит! В пол вперился и стоит, точно пень! Анна первый раз такого мальчишку узрела — чтоб на нее и не смотрел! Издевается что ли?! Мейстер и рта открыть не успел, дабы выразить свое согласие или что там еще, а дрянная девчонка запищала дальше, нагло шагнув к столику, где армия Эйгона неудержимо проигрывала мудрости старого Ланса. — Так интересно! Фигурки такие миленькие… Это дракончик, да? Славненький, правда? — изящные пальчики без разрешения подхватили полудохлого эйгонова дракона, покрутили и поставили совсем на другое место. Мальчишку прямо скрутило всего. Седьмое Пекло! Так ведь и удар хватит! От чувств противоречивых, что рядом с принцессой этой вспыхивают поярче лесного пожара. Глаз так и цеплялся за стройную фигурку, невозможно густые волосы, за каждый жест, а от пустой болтовни ломило зубы и начинала трещать голова! Да как ее земля носит! Такую… — НаУчите меня, а? — внезапно повернулась она к нему, состроив умилительную гримаску. Эймонд никогда не отказывал при виде сведенных домиком бровок и немного надутых губок, а с этим не было особой уверенности. Безэмоциональный кусок льда! Все там что ли такие, на Севере этом?! — Не отказывайтесь! Будет забавно. Мейстер Ланс смотрел на миледи с удивлением — Анна играла в кайвассу не многим хуже его. Он даже открыл было рот, чтобы заметить это во всеуслышание, но девчонка хитро подмигнула ему, и старик хоть и с трудом, но понял, что плевать ей на фигурки и на игру плевать! Эх, молодость! Усмехнувшись про себя, старик шагнул в тень, напоследок сложив из молодых людей пару. Очень красивую пару! Будто сами Боги их друг для друга создали! Даже глаза одинаковые! Что это, если не чудо? Припертый к стенке Эйгон кивнул. Нельзя же дочери Короля отказывать дважды за одни сутки! Гляди, скажут чего… Мол, дом его оскорбил миледи. — Прошу, ваше высочество. — юноша церемонно отодвинул для Анны стул, и та мигом скакнула на него, точно вихрь душистый. Аж голова кругом пошла! Дура дурой, а пахнет сладко! С ума сойти можно… Точно лужок по весне. Эйгон даже вдохнул еще разок на всякий случай. Не ошибся ли? — Ты вишней пахнешь! И мятой. — обернулась она к нему через плечо, дерзко перейдя на ты. Как реагировать? На ее слова… Да на всю на нее?! Эйгон не знал. Анна вся была вызовом. Точно какие-то демоны вытащили ее из самого Пекла, чтобы испытать юного волчонка на прочность! Принцесса и бастард! Прекрасное видение из самой сокровенной мечты и болтливая идиотка в одном флаконе! В понимании Эйгона само слово женщина равнялось понятию короткость. Робкость. Мягкость. Все что угодно! Но не этот огненный фейерверк, навроде того, каким накануне закончились торжества. Разве пристало леди так прямо смотреть мужчине в глаза?! Не то что прямо, а испытующе нагло! Разве может леди заговорить первой да еще болтать не затыкаясь?! Разве может… Боги! — Это Король — главная фигура на поле. Дело игрока — сохранить его в безопа… — Прямо как в жизни, да? — тут же вставила Анна и, поймав недовольный взгляд Эгга, тут же добавила. — Молчу! Немее рыбки, да? Вот это зыркнул! Будто обжег! Да на Анну так уничижительно никто… Ну, может, кроме бабушки! Да, та всегда на нее так смотрит! … не смотрел! Принцесса едва удержалась, чтобы не хихикнуть от нелепого сравнения. Даже щечку пришлось прикусить! Бооооольно! Наклонившись немного вперед, Эйгон рассказывал о каждой фигуре и ее роли на поле. Размеренно и крайне подробно. Только вот слова его шли побоку, все до единого! Она и без него все знает! На руки она на его смотрела! Бооооогииии… Слыхали, чтобы в руки влюблялись? Нет? Вот Анна прямо сейчас и… Лисьи глазки метнулись к лицу парня, чтобы обжечься еще раз. Взгляды пересеклись, и воздух в библиотеке словно загустел, до краев наполнившись незримым напряжением. Ни дать, ни взять варенье! Или мед! — Еще раз? Я могу повторить. — нервно сглотнул юноша, чувствуя, что краснеет. — Аааа… Ну, да… Наверное… — глупо пролепетала Анна. Ах, да… Руки! Ну, в руки влюбляться не грех! Или грех? До чего ж красиво! Пальцы длинные, ноготки округлые, чистенькие, подпиленные… Ладонь широкая. И по тыльной стороне вены змеятся. Синеватые. Под белой кожей. Прям как у отца… Пришлось ущипнуть себя покрепче, чтобы как-то на его словах сосредоточиться. — Да что вы говорите? Неужели этот маленький дракончик может уничтожить целую армию? — пропела она, наивно хлопая длинными ресницами. А чего? Мужчины ж любят дурочек! Все так говорят. На их фоне проще казаться умным и сильным. Анна и не такое сыграть может! Пальчик игриво скользил по нефритовым крылышкам, пока Эйгон тихо закипал от ее идиотской манеры томно растягивать слова и заглядывать ему в лицо с абсолютно пустыми глазами. Она ему что глазки строит? Принцесса, а ведет себя хуже дворовой девки! Никакого достоинства! Никакого благородства! — Боюсь, учитель из меня плохой. — скрипнув зубами, Эгг собрался бежать. — Нет, нет! Это очень интересно… Просто повторите еще разочек. Зачем, говорите, эти милые слоники? Анна глупо заморгала ресничками. Часто-частно! Как бабочка крылышками! И будь здесь какой-нибудь лорд Баратеон, то мужское сердце не выдержало бы настолько изощреннвх издевательств, выпрыгнув из широкой груди прямо на клетчатую дощечку. А Эйгон… — Простите, принцесса, но мне и правда пора. Не могу опаздывать к завтраку. Отец и без того недоволен мной. Я приглашу мейстера, чтобы он повторил вам еще раз.

***

Позднее утро настойчиво врывалось в опочивальню звонкими птичьими трелями, запуская нестерпимо яркие иглы солнечных лучей в щелочки в пологе плотных занавесей. Где-то вдалеке шумел привычный утренний базар, где рыболовы изо всех сил расхваливали ночной улов, стараясь сбыть его поскорее. Свежайшая рыба, моллюски, кальмары и осьминоги, даже водоросли — здесь было все, что могла пожелать душа. Кроме покупателей, что дрыхли без задних ног после всенощных увеселений, накрывших город подобно океанской волне. Так что, сколько не дери глотку, а все одно рыба протухнет! Только вот лорда Старка разбудили почем зря. Криган лениво открыл глаза и невольно залюбовался спящей супругой. Длинные ресницы прикрыли щеки плотным веером, щеки алели привычным румянцем, зацелованные губки смешно приоткрылись, словно Люк тянулась к чему-то невероятно желанному. Под щекой ее покоилась ладошка, которую леди Старк неизменно предпочитала мягчайшим подушкам. Легкое дыхание морского бриза тихо подхватило портьеры, и ткань ожила, зашевелилась, задышала. На стенах заиграли тени, а в образовавшиеся щелки стайкой озорных эльфов ворвались солнечные зайчики, чтобы тут же устремиться к белоснежной постели, где видела сны утомленная любовью Люк. Непослушные каштановые волосы, разметавшись по подушке, напоминали шелковистую реку, устремленную к морю. Именно в этих волнах и решили спрятаться лучи солнца. Они трепетно касались каждой пряди, превращая ее в сияющий каскад, осыпая золотой пылью. Ощупывали. Изучали. Идеальное укрытие для солнечных зайчиков! Шаловливые проказники ныряли вглубь, заставляя пряди мерцать изнутри, а после выпрыгивали наружу, рассыпаясь искрами на кончиках волос. Казалось, будто мягкие прядки сами излучают свет, согревая комнату своим теплом. Криган улыбнулся завораживающей картине, что была полна нежности, покоя и предвкушения нового дня, который вот-вот должен был вступить в свои права. Настоящее волшебство, доступное лишь тем, кто умеет видеть красоту в самых простых вещах, и все это в его руках. Пекло! Как хорошо… Почти как дома. Еще бы в голове не шумело от выпитого! Криган попробовал сглотнуть, но во рту было суше, чем в пустынях Эссоса. О! Лорд Старк был бы счастлив поваляться в постели до тех пор, пока Люцерис не откроет свои прекрасные томные со сна глаза, но свирепая жажда силой заставила тихо выскользнуть из объятий любовного кокона, бережно хранившего всю ночь их тела и следы страсти. Потянувшись сильным красивым телом, Криган довольно дернул уголком рта, приметив россыпь алых точечек чуть ниже пупка — следы горячего безумия, в котором Люцерис была умопомрачительно прекрасна. Выше, на груди, красовались тоненькие царапины поверх его старых шрамов. Их оставили ее острые ноготки, приятно расцветив удовольствие легкой болью. Завораживающе… Так же, как и ее обнажившаяся спина, которую Криган поспешил потеплее укутать. Воспоминания о бурной ночи приятно щекотали нутро не избалованного излишествами лорда Старка. Не то чтобы он был святошей из тех, что ложатся в постель только ради продолжения рода. Просто нелегкая доля Хранителя Севера мотала его по всем уголкам суровой вотчины, надолго отрывая от дома. И от того каждое возвращение к жене выходило обжигающе сладким. Иной раз постель удерживала их по несколько дней, пока ненавистные дела не начинали сами собой просачиваться под дверь спальни. Он не брал других женщин. Да что уж там! Не замечал их в упор, а если вдруг и замечал, то не превращал в объект вожделения. О, любая пошла бы с ним! Статный, красивый, властный, настоящий хозяин Севера — кто откажет такому? Дамы засматривались на него, желая потешить гордость хотя бы крохами внимания, но Криган Старк неизменно оставался верен клятве, слетевшей с губ много лет назад у корней чардрева. В тот день Люцерис Велларион стала продолжением его тела, крови души, пред ликом Старых Богов. Обмануть ее значило обмануть их, себя, плюнуть на надгробия своих предков. Если Хранитель Севера не держит слово перед семьей, перед матерью своих детей, кто поверит ему? Кто станет с ним плечом к плечу? Кто обнажит свой меч за его правду? Да, где-то в прошлом осталась дикарка Алисанна Блэквуд, от которой кровь вскипала в венах, а взгляд мутнел без вина — ошибка молодости, которую Криган замаливал пред богами, томя тело аскезами и изнуряющим трудом. Но, отказав себе однажды в праве выбирать сердцем, больше лорд Старк ни разу не посрамил честь волчьего рода, научившись любить и желать лишь ту, которую выбрал разумом. Взгляд его, обращенный к супруге, был чист и проницателен. Он знал о Люк все — плюсы, минусы, достоинства, недостатки, слабости, больные места. Говорят, невозможно любить за что-то конкретное. Любовь иррациональна. Она не поддается логике, живет по своим законам, уяснить которые до конца не под силу ни одному живущему на земле. И все же… Любовь Кригана Старка к супруге вышла из множества теплых мелочей, которые стальной внимательный взгляд подмечал день за днем. Она сплелась из медового отблеска густых мягких прядей, робкого ищущего взгляда, из искренности, с которой Люк отвечала на любой вопрос, из вечно мерзнущих пальчиков… Он подмечал, как Люцерис смотрит на их сыновей, Эйгона и Джо, как любит и нежит их, не делая различия, как дрожат ее руки, когда приходит его время покинуть Винтерфелл, как сияют глаза при встрече. Мелочи эти копились, сплетаясь в прочную ткань любви, в кокон, защищающий от холода и невзгод. Лорд Старк нашел в себе силы простить жене грех юности, не забыв, однако, о нем. Может, и вовсе забыл бы, стер из памяти своей и ее, если бы не Эйгон со своим грустным мечтательным взглядом Таргариена. В этом не осталось и капли сомнения, когда сын оформился как мужчина. Острый, как кинжал, и сжатый, словно пружина, мальчишка мог вспыхнуть в одно мгновение диким испепеляющи гневом, с которым не знал как управиться. Драконья кровь рождает безумцев больше, чем воинов, и то, что предпочитала не замечать мать, отец видел слишком отчетливо — дикое пламя под тонкой кожей, ждущее пробуждения. Да, пожалуй, только таким и мог быть сын Деймона Таргариена — развратника, весельчака и воина, очаровавшим весь Вестерос. — Миледи еще спит. Не тревожьте ее. — распорядился он, выскользнув из спальни в одних исподних штанах. Вышло, как всегда, грубее желаемого, и служанка перепугалась, шмыгнув к двери, точно мышонок. — Там на столе почта, милорд… — пропищала она, заикаясь. — Письма из Винтерфелла, что принесли на рассвете вороны. Криган невольно сморщился. Как говорится: черные крылья — черные вести. Но в туго скрученных свитках с волчьими оттисками на восковых печатях была сущая ерунда. Отчеты старика мейстера, письма кузенов и лорда Сервина. Старк вздохнул свободнее, веселее, когда взгляд его упал на тугой сверток — желтоватый пергамент, перепоясанный тонким суконным жгутиком, стромкой бумажной кожицей покрывал нечто… Мягкое на ощупь. На упаковке не было печатей и слов. Идеальная чистота. — Что это? — поинтересовался Криган, чувствуя, как нехорошее предчувствие пережимает внутренности стальной лентой. — Это принес посыльный всего пару минут назад. Просил передать лично вам в руки. — откликнулась девица, которой ужасно хотелось сбежать подальше от этого северного варвара, о которых здесь, на юге, чего только не болтали. «Хрррррсссс…» зашуршала бумага по крепкими пальцами, и Хранитель Севера против воли тяжело выдохнул, когда на стол легко, точно жидкость, глянцем стекла черная материя. Кровь отлила от головы, руки похолодели, мышцы свело спазмом, а золотую кожу укутало покрывалом мурашек. Криган зажмурился до боли в глазах, но ткань никуда не делась. Лежала, точно гремучая змея, затаившаяся для броска. О! Он знал, что это. Нужды разворачивать не было. И все же… Подцепив пальцами отлично обработанные края, Старк расправил его: … Черное знамя к кроваво-красным драконом Таргариенов… Знамя Рейниры. Знамя его поражения. Два слова и вопросительный знак сверху. … Север помнит?…

***

Альберт ржал. Нет, не хихикал, точно девица на выданье, скромно потупив глазки, не смеялся, благовоспитанно прикрыв рот ладонью, дабы не сверкать всеми тридцатью двумя зубами на всеобщее обозрение, а именно ржал. Слезы крупными хрустальными каплями текли прямо в уши, пока тело сотрясалось в приступе гомерического хохота. Рожа покраснела и даже немного припухла. Да и вообще на ней болели уже все до последней мышцы. Мальчишка икал, переходя из громогласной истерики в немую и обратно. — Хватит уже. Это оскорбительно. — леди Денейра обиженно опустила уголки рта и поджала пухлые губки. — Вы смеетесь, милорд, от того, что сами не способны на подобное. Чтобы написать такие слова нужно быть… — Идиотом... — сдавленно просипел Альберт и попытался запить колючую смешинку вином, но та не желала сдаваться и так и щекотала изнутри крапивной веточкой. — Романтиком! — сердито фыркнула девушка, прижимая к груди кусочек пергамента, на котором вязью вились прекрасные строки… На валирийском. Который милая Дени понимала через слово, предпочитая учебе простые девичьи слабости — наряды, танцы, болтовню, сплетенки… Фиалковые очи едва распахнулись навстречу новому дню, как в опочивальню миледи ручейком, вскорости переросшим в сокрушительный селевой поток, потекли цветы, сласти, милые безделушки и даже по-настоящему дорогие вещицы, неосторожно приняв которые дева будто бы связывала себя с дарителем некими обязательствами. А еще записочки… Прелестные бумажечки с признаниями во внезапно вспыхнувших чувствах и прочей подобной чепухой. Ужасно приятно! Но, признаться, как-то однообразно. Мужчины успели порядком избаловать миледи, а от того обычного знака внимания было недостаточно, чтобы заставить трепетать девичье сердечко. Сердечко и не трепетало. Со скукой на лице ткнулась она носиком в букет пышных роз, примерила драгоценности, которые надлежало вернуть, просмотрела несколько посланий. … Потрясен… Сражен… Влюблен… Боги, как пошло! И тут пряный весенний воздух зазвенел дивной музыкой. Сначала это были лишь отдельные, тонкие ноты, словно капли росы, падающие с листьев. Затем они сплелись в нежную, печальную мелодию, рождающуюся где-то вдали. Денейра отвлеклась от глупых посланий и, прильнув к окну, попыталась понять, откуда идет звук. Мелодия становилась все отчетливее, превращаясь в песню. Пела арфа. Исполнитель был явно мастером своего дела. Каждая нота, каждый перебор струн отзывались в сердце девушки щемящей тоской и одновременно какой-то светлой надеждой. Слова песни, гортанные и резкие, были понятны через одно, а то и через два. Но суть ее Дени чувствовала каждой клеточкой своего тела: это была история о любви, о несчастной безнадежной любви, о такой сильной, что и помереть не грех. Завороженная музыкой, леди не могла оторваться от окна. Ей казалось, что эта песня предназначена только для нее, что арфист поет именно о ее чувствах и переживаниях. Кто же он? И почему его музыка так глубоко трогает душу? Девушка знала лишь одно: она должна во что бы то ни стало увидеть этого таинственного музыканта. Мелодия оборвалась так же внезапно, как и началась, оставив после себя лишь тишину и легкую грусть. — Боги, это чудесно… — шепнула она, по-девичьи восторженно прижав ручки к сердцу, что трепетало будто птичка. Бух-бух о ребра! Бух-бух! — Приведи его! Хочу послушать еще раз! Так перед фиалковым взором возник юный менестрель с удивительно темной для Гавани кожей, выдававшей уроженца Летних островов. Вытаращившись на прелестную деву, толком еще не отошедшую ото сна, он неловко проблеял, что песню эту наказал сыграть для миледи один из лордов, имя которого он унесет с собой в могилу, ибо это тайна из тайн! А сочинил оный лорд ее сам, терзаясь в ночи от любовного томления. Да, на валирийском. Вот слова, если миледи желает. Миледи желала. На сероватом смятом листке буквы ложились идеальной округлой вязью, сообщая всему миру о твердом характере обладателя. Так мог писать рыцарь, отвлекшись от своего меча, или сам Король. Ох, уж эти мужчины! Подлецы! Это ж надо — ранить сердечко, и не оставить даже жалкого намека, ключика к тайне! На валирийском! Седьмое Пекло! Да кто здесь вообще его знает?! Если только зануда какой! Рассудив честь по чести, Денейра решила, что ее новая знакомая принцесса Анна уж точно разбирается в языке предков. Она же Таргариен! Хоть и не без грешка, но с кровью дракона в венах. Ей по статусу положено. Рассудила и понеслась к дверям принцессиным, чтобы нос курносый той утереть! А там, несмотря на совсем еще не поздний час, уже чопорно восседала леди Элейна со своими нитками и игрушечками, леди Айрис восхищенно зачитывала вслух послания для принцессы от ошалевших воздыхателей, а мальчишка Пик хохотал в голос с каждого словечка, а больше с восторженно-романтичной интонации сестрицы. В руках он и так, и эдак крутил футляр пошлого алого цвета, где покоился такой же пошлый комплект из ожерелья и браслета. В каждом узоре золотой вязи без труда угадывались оленьи бошки с ветвистыми рогами, несмотря на попытку ювелира замаскировать их под цветы или еще какую-то зелень. — С тех пор, как стихли последние аккорды, моё сердце продолжает танцевать в унисон ритмом, который задали ваши прелестные ножки. Я никогда не забуду, как Вы, подобно сказочному видению, скользили по гладкому мрамору, озаряя мир лучезарной улыбкой... — с воодушевлением пищала крошка Айрис, в тайне мечтая получить однажды утром что-то хотя бы отдаленно похожее. Девочке не терпелось поскорее вырасти, а время тянулось ужасно медленно! Прям как смола… Элейна мечтательно улыбалась, периодически поглядывая на лиф собственного платьишка, за которым дремала почти такая же писулька, только с подписью. А чего стесняться? Ее отец ведь не Эймонд Таргариен, который за неловкое слово башку лицом назад повернет и скажет, что так и было. Да и пошлости на сероватой бумажке тоже не было. Только восхищение и вполне разборчивое имя. — Прэлэстные ножки… — нараспев перекривлял Альберт, топя усмешку в кубке до краев полнехоньким… Молочка! Сбродившего. Ну, дык это ж самое то после попойки! — Скаааааазочное видение… Сказочный долбо*б… Простите, девочки, но сие есть чистая правда! Мальчишка Пик воздел к небу указующий перст да так и захлебнулся молочком своим, узревши леди Денейру, особенно прекрасную в простом платьишке цвета нежнейшей сирени. — Миледи… — просипел он, отперхавшись. — Вы должно быть к принцессе, но ее, как видите, еще на рассвете демоны утащили творить бесчинства… Если что, мы к вашим услугам! Айрис с радостью прочтет заместо вас послания воздыхателей, а Элейна свяжет котика с большими лапками, чтобы было кому стереть слезы счастья от проникновенных посланий. У вас же наверняка полно подобного хлама… Альберт выразительно обвел бумажный завал на ночном столике принцессы. — Спасибо, милорд. Но… — милая Дени мило покраснела. - … у меня вот. — она неловко оторвала от сердца помятую бумажечку, что этим утром стала ценнее любой драгоценности. — Песня. Там сплошь валирийский. Признаться, я рассчитывала на помощь принцессы… — Песня?! Пффф… — надув щеки, Альберт удивленно поднял брови. — Кажется, долбо… Кхммм… Чудаков скоро придется… Кхммм… Охолащивать. — пальцы весьма недвусмысленно изобразили мясницкие ножнички. Полезная вещь в кастрации! Хрясь и уже не тянет писать стишки! — Все обезумели просто! Весна, чтоб ее! Чувствуете запах? М? Это от него у всех… Кровь приливает к… То есть, от головы отливает… Он болтал, хихикал, хмыкал и совершенно не планировал затыкаться, самым что ни на есть естественным для себя образом. — Если позволите, миледи, я могла бы… — тихонько прервала бессмысленный поток Элейна, отвлекаясь от пухлого ежика, что вскорости обещал стать практически живым. Бумажка перекочевала в ручки к леди Пик, и та, пожевав губки, корявенько, но весьма понятно переложила валирийские излияния на грубоватый вестеросский лад: В знойном граде, средь людской молвы, Сердце юноши забилось вдруг в тиши. Увидал он лик неземной красы, Валирийской богини нежной и святой. Она явилась в сонном забытьи, С волосами цвета серебра под луной. Глаза – два озера в звездной ночи, Что хранят отражения скорби немой. Он, смертный простой, рожденный в тени, Влюбился в свет, что никак не достать. Мечтал коснуться краешка руки, Но меж ними пропасть, что вовек не объять. Ну, и дальше там еще с милю подобных стенаний, от которых на глазах Денейры и малышки Айрис выступили счастливые слезы, а Альберта развезло на лошадиное ржание. Паясничал и ржал он так отменно, что оскорбил милую Дени до глубины души. — Такие строки мог написать только настоящий рыцарь! Да вам вообще ведомо что такое любовь? — бесилась она, дивно сверкая глазками. — Любовь? — ехидничал Альберт, кривляясь почти так же яростно, как Джемма в клеточке. — Любовь – это манипуляция. Как морковка перед осликом: заставляет бежать, стараться, жертвовать собой ради иллюзорной награды. В итоге, ослик остается осликом, только более уставшим и разочарованным. — Но как же… — открыла было рот Денейра, но мальчишка Пик уж и вовсе не слушал ее, войдя в раж. — Скажете, химия, поцелуйчики всякие? Приятно, да? Бросьте. Это всего лишь способ снять напряжение, найти временное утешение в объятиях другого. Как только новизна уйдет, начнется битва за территорию, за власть, за собственную значимость. Голос его все больше ожесточался, а с лица уходила нарочитая игривость. Альберт больше не был придурошным прожигателем жизни. А чем стал Дени понять не могла. — Верность? Глупость. Это как подписываться под кабальным договором, в котором ты заранее проиграл. Природа создала и мужчин, и женщин полигамными, и попытки обуздать себя, свою суть, приводят только к лицемерию и изменам. — Вы слишком жестоки, милорд. — глаза ее расширились, губки задрожали, словно мальчишка Пик оскорбил ее чем. — Жесток? Чем же? Правда не бывает жестокой! Любовь, милая моя Дени, всего лишь выгодная сделка, где каждый пытается получить максимум при минимальных вложениях. И как в любой сделке, здесь всегда есть проигравшие. Чаще всего это те, кто поверил в сказки и отдал все без остатка. Мой вам совет! Забудьте о романтике, о вечной любви и прочей чуши. Откройте глаза и увидите, что любовь – просто игра, в которой побеждает самый хладнокровный и расчетливый. А лучше вообще не играйте. Целее будете. Не отрывая от нее взгляда, Альберт залпом допил молочко и разочарованно крякнул. Хе*ня! Такая же, как эта ваша любовь! Девочки притихли, точь-в-точь перепуганные мышата, услыхавшие урчание дикого кота. Вдруг он правду говорит?! Что тогда?! Неужто врут все эти книжки о любви?! Как жить, если все вокруг ложь? — Браво! Какой слог! Какая экспрессия! — лениво привалившись плечом к дверному косяку, Анна театрально зааплодировала. — Я почти поверила, милорд! Только вчера кое-кто говорил совершенно обратное. — Это было вино. — тут же нашелся Альберт, раскланявшись грациозно, почти как давешние пудельки. Анна не видела. Томная и задумчивая смотрела куда-то сквозь него своими прекрасными лисьими глазками. Тихая. Совсем не такая, к какой привык мальчишка Пик. Будто прислушивалась к чему. Анна и прислушивалась. К сердцу своему, что совсем уж непривычно колотилось подле мальчишки с фиалковыми глазами и обалденно красивыми пальцами. — Врете вы все, лорд Пик… — едва слышно шепнула она, мечтательно уставившись в потолок. — Болтаете так, словно любовь — это товар на рынке, что спешит поскорее всучить растяпа-продавец. А она… — Анна призадумалась, закусив губку. — … Свет. Да! Только такой, что преображает не мир вокруг. Вовсе нет! Мир и вчера такой был, и сотню лет назад, тысячу! Твое собственное сердце преображает. И хочется улыбаться просто так… И кружиться, петь, танцевать. Другой может не заметить, не оценить, посмеяться. Плевать! Главное, что ты способен любить. Искренне, без условий. Значит сердце у тебя живое! Значит у тебя есть внутри чем поделиться! Отдать за просто так! И не жалко же будет! Значит ты можешь найти красоту там, где другие увидят лишь пустоту и грязь… Любовь — это свобода, Ал. Альберт потянулся к вину, не спеша наполнил кубок, принюхался, отставил и… Заржал. Громко, чисто и заразительно. — Ну, чего опять? Принцесса правильно же говорит! — вскинулась притихшая Элейна. — Да ничего! Кажется, я для принцессы пару сыскал! И-де-а-ль-ную! Она ему будет вот эту всю лапшу на уши вешать, а он ее рисовать! А?! Ну, скажите девчонки, здорово старина Альберт сообразил? Девчонки непонимающе переглянулись. Анна фыркнула. Денейра поспешила свой листок на груди припрятать, пока этому имбецилу не приспичило вновь ее прелесть высмеять. — Сынка лорда Старка помнишь, да? Здоровый такой! Эйгон! Ага! Говорю «Какие девки нравятся? Светлые? Темные? Худые или наоборот в теле?», а он глаза закатил к небесам и шепчет «Та, которую нарисовать хочется…» А глаза один в один твои! Идеальная пара идиотов! Анна покраснела что твой помидор и нервно кинулась подбирать рассыпавшиеся по полу бумажки с бредовыми посланиями. — Дурак ты! — злобно обронила она, покосившись на друга через плечо. — Твой Старк — хам, каких поискать! И ледышка! Айсберг! Вот он кто! Огромная ледяная гора, что по морям плавает и не тает! — Неужто уже сдались, принцесса? — встряла Денейра в гневную тираду. — Седмица только началась. — Что? Я правильно услышал? — еще свободнее захохотал Альберт. — Вы поспорили кому он достанется? Бедняга! Но судя по вашей гримаске, принцесса, Эйгон не особо спешит вас рисовать… Анна вскочила, свирепо сверкая сиреневыми глазищами. Ручками в платье вцепилась. Аж пальчики побелели! — Нарисует! Или не Анна я! В голосе звенела сталь, но в душе не было особой уверенности.