Глава 12. Подо льдом

***

Изнутри Королевские апартаменты напоминали шатер еще меньше, чем снаружи. Под коврами явственно ощущалась доска добротного настила, предусмотренного специально для того, чтобы сберечь его милость от сырости и холода, идущих от земли. Ткань крыши и стен была настолько тяжелой, плотной и отлично натянутой, что на нее можно было, не задумываясь, опереться без страха зарушить часть конструкции. Количеством комнат сие пристанище могло смело посоревноваться с самим Красным замком. Да его милость и сам тут пару раз заплутал! Признаться, в фантазиях Эймонда шатер должен был походить на те, к которым он привык во время войны и редких выездов на природу более узким кругом, то есть простым. Без излишеств. Без всей этой блестящей шелухи показной роскоши. Здесь же в каждой вещице, каждом ковре, гобелене, картине… Пекло! К чему тут картины?! … в каждом изящном столике и резном стульчике с обязательной мягкой подушечкой, в каждом серебряном кубке и воздушной чашечке видна была рука Анны. Все! Абсолютно все было продумано до мелочей, и Эймонду осталось только закатить оставшийся глаз, узрев два трона. Ага! Самых натуральных трона! Только не из этих его мечей острючих, а из теплого живого дерева. Темный, почти черный, для него. Белый с легкой желтизной для Джейхейры. Ну, должен же и у Королевы где-то трон быть, не правда ли?! На верхушке самой высокой ели зоркий беличий глаз только-только успел приметить как красный солнечный диск коснулся горизонта, а многолюдный лагерь охватило едва приметное глазу движение. Тонкие и не очень женские фигуры, кто по одной, кто парами, а кто и мелкими группками, неспешно устремились на зов юной Королевы к порогу зеленого замка. Обычай говорил, что на каждые два-три мужских вечера должен приходится один женский, и Джейхейра свято придерживалась заведенного обычая, несмотря на то, что ее, как и ее матушку, порядком тяготило чужое внимание. Благородные от макушки до пят дамы плавно втекали в просторную залу, где свободно можно было давать цирковые представления. Да, в том числе и с воздушными акробатами, вольными птицами порхающими под самыми сводами в блестящих костюмчиках. Низкие кресла и мягкие диванчики любезно принимали каждую в свои объятия, а на бесчисленных столиках тут же возникали фрукты, сласти, напитки, безмерно дорогие женским сердечкам. Устроившись поудобнее, леди осматривались, обменивались первыми репликами, пробуя язычки на остроту, ощупывали друг дружку цепкими оценивающими взглядами и притихали в ожидании… Королевы, которая самолично должна была задать тон вечеру, направив разговор и интересное русло. Тоже своего рода искусство. Чем порадовать безмерное множество настолько разных женщин?! Хммм… Непростая задачка! Анна бы мигом справилась, а Джей рассудила, что не стоит и пытаться. И от того вечер с ее легкой округлой ручки был отдан на откуп искусству, что не могло оставить равнодушным ни одну женщину. Музыка, стихи, песни и никакой пустой болтовни! Диво, как хорошо! Гибкие, точно тропические лианы, мальчики-арфисты в унисон цепляли серебряные струны длинными пальцами, изяществом своим почти не уступающими дивным ручкам старшего сына лорда Старка. Только тсссс… Анне не говори! Не поймет. Щеки, гляди, по-хомячьи надует. Сама увидит, говоришь? Так нет ее! Ветер в клетке не удержишь! Вот и принцесса не польстилась скучными посиделками. Пусть матроны сидят да те, кто бегать, как Джей, например, не может. Арфы сменились на лютни, настраивая дам на романтических лад нежными переливами, к которым добавились слова всеми любимых баллад. Любовных, конечно же! Девочки, хоть в колыбели, хоть на смертном одре, падки на чувства. Чтоб и всплакнуть, и умилиться, и чтоб сердечко заныло! Все чин-по-чину! Леди Бэйла возлежала на подушках с кисло-непроницаемым видом, периодически пофыркивая, точно сердитая рысь. И только золотое арборское капля за каплей смягчали колючую натуру жгучей терпкостью. — На ее месте могла быть ты… — лениво шепнула она, вплотную придвинувшись к Люцерис, крайне милой в светло-сером платье с зеленым подбоем на подоле и свободных рукавах. Взгляд строптивицы весьма недвусмысленно указывал на Королеву, и Люк поджала губы. — … если бы у твоего муженька яйца были покрепче! Ты могла бы сидеть на троне, как дочь своей матери, но лорд Старк предпочел умыться дерьмом и свалить на Север. Предпочел забиться в нору. — Криган — человек чести. — сухо заметила леди Старк. — Его слово — закон. Даже если оно дано врагу. — Честь… — точно ядовитую жабу выплюнула в золотистые глубины кубка милая кузина, ехидно изогнув губы. — … отлично прикрывает малодушие. Бэйла всегда была язвой. Порывистая и колючая кузина редко когда могла совладать с эмоциями. С ней было бесполезно спорить, и Люцерис не спорила, привычная ко всему еще с детства, когда в мгновение ока их семья изменилась — ушел Сир Лейнор со своей лучистой улыбкой и теплыми руками, появился Деймон, грубоватый и неловкий в каждой своей нежности, появились девочки. Люцерис, как впрочем и остальных, не спрашивали желают ли они так скоро получить нового отца и сестер впридачу. Просто поставили перед фактом. Она и теперь достаточно четко помнила, как странно было наблюдать за тем, как мать и Деймон облачаются в ритуальные валирийские платья, как воздают обеты, деля на двоих кровь и вино. В памяти причудливо запечатлелись вытянутые лица девчонок, что неловко кутались в плащи на сыром ветру, какой не редкость на Драконьем камне. Должно быть, им было страшно и неуютно, а еще холодно без матери и благостного пентошийского солнца. Музыканты уступили место чтецам, удалившись на небольшой отдых, и центр зала занял почтенных лет муж, чья серая роба разом выдала мейстера. Он неловко откашлялся, огладил ладонью длинную, но паршивенькую бороденку, больше подошедшую бы болезному козлику, и… заговорил. Удивительно приятный голос заставил переглянуться многих дам, что не ожидали ничего подобного от столь невзрачной персоны. Спокойный и размеренный он возвращал в детство — туда, где матушка приносит перед сном щедро подслащенное молоко, а после читает сказку. Волшебный мир, где и не различить выдумку и реальность. Постепенно голос набирал силу, наполнялся тоской и отчаянием, настолько сильными, что Люцерис с удивлением обнаружила, что пошла мурашками. Старик-мейстер не смотрел на присутствующих. Лишь вперед, во тьму ночи, что заглядывала в их убежище сквозь занавешенные темной тюлью окна. Он говорил так уверенно, будто стихотворение было частью его души — выстраданной и пережитой болью. Люцерис даже удивилась внезапной мысли, что с удовольствием бы побеседовала с этим непростым человеком, способным создавать из слов волшебное кружево. Наверняка, за его плечами осталась непростая судьба, достойная того, чтобы навечно передаваться из уст в уста музыкальными строками и бредовыми сказаниями. Где-то за спинами легонько тренькнула арфа, приятно дополнив надрывным звучанием глубину истории, что слово за словом прямо на их глазах обретала вещественность: Боже, храни Короля, так, как я никогда не умел. От проклятий, воды и огня и от острых вражеских стрел. Если выйдет на смертный бой, тенью стань за его плечом, одари золотой судьбой, самым крепким и злым мечом. … Не просто слова… Что-то родное и будто бы хорошо знакомое. Слова, капля за каплей скрывающиеся с уст старого мейстера, проникали в самую глубь души, тревожа давно погребенные воспоминания. Дай ему вороного коня, храбрых рыцарей, славных жен. И спаси для него меня, пусть я ранен, пусть окружен. Защити от худой молвы, от холодных, как сталь, речей. И пусть мне не сносить головы, если этот король - ничей. Это была ее молитва. Не в точности повторенная, но угадываемая в каждой строке, в каждом обращении к неведомым силам, в мольбе о защите для ее… Любимого? Пекло! После стольких лет, кто может сказать было ли то наваждение любовью… И все же это была она. Настоящая, живая, иррациональная. Та, что живет вопреки крови, боли, страху, предательству, огню и пеплу, корнями-нервами прорастая все глубже и глубже, пока не займет все человеческое существо. Королевство его - весь мир, его замок - вершины скал. Его сердцу дай диких сил, дай душе - негасимый жар. Дай мне вечно идти за ним, талисманом быть, быть щитом. Укрывать от морозных зим, очищающим быть крестом, амулетом в его руке, ветром в спутанных волосах. Отражением звезд в реке, желтой пылью в его следах. Лицо леди Старк вспыхнуло жаром, щеки покрылись румянцем, словно она вновь стояла у корней чардрева, шепча эти самые слова, полные отчаяния и надежды. Каждый раз Люк начинала молитву, как и положено юной супруге, мыслями обращаясь к Кригану, и каждый раз слова извращались. Пустое и холодное наполнялось неистовым жаром желания защитить, сберечь того единственного, которого ненавидел весь мир. Подарить ему сотни стран, выкрасть лучшую из принцесс. Мой король не получит ран. Ведь теперь его рыцарь здесь. Пусть дорога сводит с бедой, пусть сегодня он нищ и слаб, я его накормлю лебедой, на постель из еловых лап уложу и укрою мхом, разведу для него костер, песнь спою про подводный дом и живущих в нем трех сестер. Пусть изношен и грязен плащ, пусть истоптаны сапоги, и пусть в каждой из темных чащ, преграждают нам путь враги. Смутное ощущение нереальности происходящего охватило Люцерис, будто время свернулось в спираль, вернув в тот день, когда она, дрожа от страха и исступления, взывала ко всем богам, Старым и Новым, моля о милосердии. Не старик-мейстер молил Богов защитить Короля. Вовсе нет! Это была она — маленькая девочка в ледяной тьме Винтерфелла. Девочка, что вопреки всей боли, принесенной одноглазым принцем на многострадальную землю, продолжала его любить. Болезненным толчком в душе пробудилось чувство робкой признательности. Кто, если не сами Боги, сохранили ее молитву, передали дальше, вдохнул в нее новую жизнь? Это значило, что ее мольбы были услышаны, что ее глупая детская любовь и вера имели силу, способную преодолеть пространство и время. Кто знает, может Эймонд Таргариен жив теперь только благодаря тому, что где-то далеко-далеко билось сердце, готовое все отдать за него… Кто знает… Я - его верный щит и меч, острый нож и звериный клык. Боже, дай мне его сберечь, за молитву прими мой рык. Его речь - ледяной ручей, его облик суров и строг. Защити короля королей, короля всех моих дорог. От злой ведьминой ворожбы, от безумных и страшных снов, от пустой и слепой борьбы, от тяжелых стальных оков. Огради от меча и стрел, и прошу, защити от меня. Ибо волей небесных тел, его смертью сужден быть я. Сердце трепыхнулось гулко и больно. Стукнулось о ребра раненой птицей. Затихло. Люцерис застыла, вцепившись обеими руками в пушистую подушечку, что лежала у нее на коленях. Грудь распирало, кололо, горло перехватывало все выше и выше, словно из самого нутра ее что-то живое лезло наружу, стремясь во что бы то ни стало обрести плоть и голос, явить себя миру. Губы дернулись в немой судороге. Раз. Еще раз. Потом пришло хриплое шипение, что через силу превратилось в шепот. — Боги! Это чудесно! Восхитительно! Мейстер Джонас превзошел сам себя! Целуем ваши руки, мейстер! — посыпались с разных сторон восхищенные возгласы, пока леди Бэйла с интересом наблюдала за кузиной, будто бы отключившейся от мира. Пришлось напрячь слух и память, чтобы узнать в грубых раскатистых словах, теряющихся в гомоне толпы колыбельную — магические слова, дарующие жизнь и силу младенцу, обращенные к самой огненной сути наследников ушедшей за грань цивилизации. Бэйла помнила, как эти самые слова напевала Рейнира, забредая перед сном в детскую. Черная Королева пела им всем, не разделяя своих детей и детей Деймона, потому что его кровь была ее кровью… — Тишина! Прошу вас!— поднявшись, гордая и величественная, как и ее отец, леди Велларион разом притянула все взгляды, заставив замолчать даже самых неугомонных. — Леди Старк желает петь! Пожалуйста, Люк… … Люк… Имя из далекого прошлого. Грубое, считай мужское, давно забытое. Три буквы, хранящие тепло материнского голоса, смех брата и исступленный шепот возлюбленного. «Моя сильная леди…» Так он говорил? Так? Ледяная броня, прочно сросшаяся с Люцерис Велларион, треснула, осыпалась хрустальными осколками, освободив девочку, которой та когда-то была. Леди Старк, холодная Хранительница Севера, волчица Люси, готовая перегрызть любому сонную артерию за своих волчат и мужа-волка, ушла, будто и не было ее никогда. Агатовые глаза слепо прошлись по лицам в поисках якоря — того, за что можно зацепиться, чтобы не выпасть в реальность. Чтобы побыть еще немного Люк. Она была похожа на мать так сильно, что можно было смело смещать их образы, настоящее и прошлое. Джейхейра ласково улыбнулась и кивнула, полагая, что этот размытый взгляд спрашивает соизволения, но Люк видела в ней лишь Хелейну — милую тетушку, оказавшуюся слишком чистой для этого мира, что предпочитает святым монстров. Должно быть, за серой гранью так много чудовищ, что Боги не спешат добавить к ним новых. Голос срывался. Шипел, каркал, ныл, отказывался подчиняться, щекоча изнутри иглами боли, пережимая дыхание. Но лед таял. Медленно, но неумолимо освобождая смерзшиеся связки, неземной чистотой стекал глубже — туда, где искрами тлела драконья суть северной Королевы. Здесь мало кто владел валирийским. Хорошо, если знали словечко-другое. Весь их мир, весь Вестерос от края до края был чужд величию канувшей в лету колыбели драконов, огня и кровавой магии. Многие тайно, а некоторые и напоказ, презирали обычаи пришедшие на их землю вместе с повелителями огненных ящеров. Но все до последнего сдались магии, что стекала с губ леди Старк низкими раскатистыми звуками гордого языка. Должно быть, так звучали песни, которыми приручали первых драконов. А может так распевали жрецы в валирийских пантеонах у подножия Четырнадцати огненных гор, дремавших беспокойным сном, чтобы, пробудившись, однажды поглотить тех, кто дерзнул приручить магией чистое пламя. Чистый низкий голос Люцерис вибрировал, проникая будто бы в самые кости. Агатовые глаза фанатично сверкали в полутьме, словно хозяйка их была ведьмой или посланцем тьмы. … Сильнее… Иступленее… Пальцы гладили меховую подушечку, зарываясь в шелковую гладкость так похожую на волосы матушки… А может на плавленное серебро на широких острых плечах Короля… Нет… Это волосики Эйгона. Ему пять, и он мается в бреду очередной лихорадки. «Спой мне, пожалуйста… От твоей песни сразу хорошо делается.» Или все же Эймонд? Беспомощный, но сильный, жмется к ее коленям, оглушенный изматывающей болью… И та отступает. Медленно, но верно. Потому что прогнать боль может лишь та, что сотворила ее… Тренькнула арфа. Слишком слабая и хрупкая перед испепеляющей силой драконьего рода. Песня заполняла пространство, слишком тесное для ее первобытной мощи. Незримым потоком всепоглощающей силы она рвалась наружу. К небу, звездам, бледной луне, что узнавали ее как старую знакомую… Как равную их величию. Последнее слово утихло, сорвавшись с искусанных губ. И все погрузилось в тишину. Ни у кого не нашлось сил нарушить волшебную атмосферу, сотворенную леди Старк… … что неестественно ломаным жестом потянулась к горлу, чтобы сжать его. На миловидном личике дрожала каждая мышца, а глаза заполнялись слезами. Потому что… … Он услышал ее… Явился на зов, болью вышедший из заледенелого нутра. Желала того Люк сознательно или нет, но каждое слово, каждый звук здесь был для него. Для того, кто застыл при входе недвижимым монолитом, сжав до онемения запястье, упрятанное за спиной. Невыносимо! Люцерис дернулась, чтобы подняться. Сбежать. Спрятаться во тьме. Что угодно, только бы не видеть холодное лицо Эймонда Таргариена. — Не уходи… — ровно сказал он, заметив ее движение, и оглянулся, с трудом соображая, что они теперь на виду у всех. Он, она, Джей. Старые раны. Искусанные губа. Трясущиеся руки. Все видят их — гордых Таргариенов с кровью драконов в венах… Обычных людей, сломанных и измученных бесчеловечно жестоким прошлым… Цинично усмехнувшись, Эймонд сделал единственное, что мог, дабы перевести на себя внимание всей этой своры лицемерных лизоблюдов с жалкой трясущейся Люк. Он заговорил… — Не уходи. Пока ты здесь, со мной, я не боюсь ни холода, ни жара, я не боюсь отравленных кинжалов, и кубков с заколдованной водой. Губы шевелились, а он смотрел на глупые изумленные лица благородных до тысячного колена старух, женщин и дев, не ожидавших от него подобного поступка. Леди Старк со своей дамской чувствительностью тут же была забыта, отброшена, как ненужная вещица при виде новенькой сияющей безделушки. Драконий Король не читает стихов. Его сила — пламя. Его судьба — меч. А это все… Дамские глупости. — Я не боюсь. Пусть весь земной народ заточит пики и пойдёт в атаку, я кинусь смело в огненную драку, не затаюсь у запертых ворот. Не уходи. Я вырасту большим, из полного нуля взрасту великим, пусть скалятся насмешливые лики, с отныне досягаемых вершин. И пусть меня возненавидит свет, я выдержу любой плевок и камень. И как бы ни был я смертельно ранен, взяв за маяк твой ясный силуэт, я разрублю мечом кромешный мрак. Я выберусь живым и невредимым, я проложу свой путь сквозь прах и льдины, найду свою тропу в чужих мирах. Качнувшись с носка на пятку и обратно, он шагнул вперед — ближе к той, которая была его светом, чтобы скрыть собой ту, что была его тьмой. — Не уходи. Ты - смысл всех побед, всех битв, побегов, сломанных запретов, ты - солнцем коронованное лето, ты - небо разрумянивший рассвет. Пусть ничего не вечно под луной, пусть мы - одна лишь пыль в ладонях ветра, но нам идти дорогами бессмертных, пока ты будешь следовать за мной. Опустившись на одно колено перед Джейхейрой, Король прижался губами к прохладной ручке.

***

— Кто дал тебе право? — принес ветер нарочито спокойный, почти бесцветный голос, от которого тело передернуло внезапной судорогой. За спиной гомонили женщины, усталые и полные приятных впечатлений. Шуршали платья. Перекликались девичьи голоса. Звенел хохот. В каких-то паре десятков шагов виднелись очертания шатра с волчьим знаменем на шпиле, легкий ветерок пытался затушить факелы, ярко мерцающие при входе. Джори и Кастор, рыцари из личной охраны лорда Старка, оживленно переговаривались, вспоминая события длинного дня, полного беготни, лая и крови. Где-то смеялись мальчишки. Леди Старк отчетливо слышала болтовню обоих сыновей, переходящую в хохот. Это давало сил. Пусть немного, но сгодится и столько. Особенно теперь, когда она была слишком опустошена для того, чтобы оказаться лицом к лицу с ним. Вдохнув поглубже, Люк обернулась навстречу тьме. Где-то там, в просвете меж шатрами, мертвенный свет луны серебром намечал контуры напряженной фигуры Короля, подсвечивал волосы. Тяжелая злая аура заставила подняться дыбом каждый волосок на теле. — Ваша милость. — церемонно поклонилась леди Старк, каким-то шестым чувством зная, что взбесит этим его лишь сильнее. — Прошу простить, если моя нечаянная неловкость обидела или оскорбила вас. Не знала, что мне что-то запрещено. О, да. Эймонд с шипением выдохнул, точно взбешенный бык, и парой шагов преодолел разделявшее их расстояние, которое сперва показалось Люцерис огромным. Он и без того слишком долго держал себя в узде на виду у всех этих заносчивых тварей, алчных до сплетен. Король презирал их. Дежурные улыбки, льстивые речи, маски, что скрывали гнилые души и грязные пороки. Сыскать достойного промеж тех, кому власть досталась от крови предков, было сложнее, чем жемчужину в бочке гороха. — Ты не имела права использовать валирийский, чтобы развлекать эту мразь. Это язык наших предков. … Не имела права выставлять на всеобщее обозрение то сокровенное, интимное, что было у них… Двоих… Эта песня и ее низкий бархатный голос принадлежали ему — дурному мальчишке-принцу, что ласкался к руке изувечившей его, найдя успокоение в боязливых касаниях теплых пальчиков и волшебной мелодии, дарующей покой, силу и исцеление. Эти слова он пел Анне и Джей, а позже двойняшкам, и каждое отдавалось щемящей тоской за грудиной. Король просил петь для него, но что значат голоса, за которыми нет души? Даже самые красивые они не заставляют чувствовать… А Эймонд хотел чувствовать. Желал, услышать вновь ее голос. Сука вновь посмеялась над ним! Выкинула то, что он берег на дне сердца теплым осколком ушедшего прошлого, на всеобщее обозрение. Осквернила… Испачкала… Изуродовала… — Ваша милость считает возможным ограничивать меня в такой малости как нелепые песнопения? — криво усмехнулась Люцерис. — Я наивно полагала, что ничего не должна вам после того, что вы сделали с моей семьей… — голос сорвался, наполнившись слезливо-истеричными нотами. — Ты же весь в крови! В их крови! Она чувствовала, что рвется, трещит, как перетянутая струна. Слишком много боли было внутри, чтобы спокойно стоять подле него… Смотреть, как отблески факелов всполохами ходят на глянце отполированной до блеска повязки, как тонет во мраке целая часть лица, как поднимаются тонкие циничные губы… Леди Старк бы смогла: осталась целой и ледяной, выдержанной, как и подобает настоящей хозяйке Севера. Она была сильной, мудрой. Женой, матерью, другом, опорой… Той, что гнется и не ломается под порывами стылых ветров судьбы. Леди Старк была женщиной… А Люк Велларион всего лишь обиженной девчонкой, у которой украли жизнь, жертвой положив у ступеней Железного трона. — Не говори о том, чего не знаешь! — хлестко вспороло воздух, что густел на глазах, скрывая от них весь мир, окутывая плотным коконом из прошлых обид, горя, боли и невыносимой жестокости, какую не простят даже в посмертии. — Думаешь, я желал этого? Я не мог оставить в живых Рейниру и ее сына! Не мог! Мой долг был завершить войну. Другого пути не существовало. Все было предрешено в тот день, когда родился Эйгон: или выживем мы, или они! Зеленые или черные! Третьего не дано! Думаешь, твоя мать пощадила бы меня, Джейхейру, Анну? — В этом твое утешение! — фыркнула Люк, отворачиваясь. Каждая клетка тела пульсировала от ярости, обиды, разочарования. Она хотела сбежать, забиться под бок Кригана и не вспоминать, не видеть, не злиться, но… Эймонд рванул ее на себя, стиснув запястье так, что побелели костяшки на собственных пальцах. Люцерис трепыхнулась в железной хватке, не дающей ни малейшего шанса на освобождение, и замерла, всматриваясь в знакомые до боли черты. Их лица разделяла жалкая пара дюймов, и Люк чувствовала его дыхание, горячее и прерывистое, словно после долгой пробежки. А еще… Тонкий, ни с чем не сравнимый запах. … Мята и сталь… Он по-прежнему пах железом и неземной божественной свежестью, от которой кружилась голова и подкашивались ноги. — Считаешь, что можешь судить меня? — прошипел Эймонд, свирепо раздув ноздри. — Безгрешная северная леди под стать своему волчьему выродку! Нет, моя милая Люк… Не можешь. Не имеешь права. Ты предала меня! Признайся, как долго вы с Деймоном потешались надо мной после того унижения под стенами Драконьего камня? Лицемерная сука! Только попробуй соврать, что не знала о союзе со Старком! Ты врала мне в лицо, затаив за спиной клинок! Дикий фиалковый взгляд метался от губ к глазам, вовсе не похожий на человеческий. На один удар сердца, быстрый и гулкий, ей показалось, что вот теперь он просто придушит ее. Сместит свои длинные цепкие пальцы с запястья на шею, чтобы прекратить раз и навсегда бессмысленные страдания, щедро отсыпанные Богами их семейству. А может наоборот… Поцелует? Их губы были так близко, что безумный жар Эймонда иссушил ее, заставляя вновь и вновь проходиться по ним языком. Это было страшно. Люк трясло. И вместе с тем она впервые за долгое время чувствовала себя невероятно живой. Будто еще немного, и вся она превратится в пламя, способное испепелить даже дракона. — Да, знала. Деймон сказал мне перед тем, как отправить к тебе. А еще добавил, что убьет тебя, если не на том самом мосту, то в твоей собственной постели. — голос дрожал, рвался, выдавая весь накал бушующих эмоций. — Что я могла против них? Что, Эймонд? — истерично запричитала Люк, пытаясь оттолкнуть его второй рукой. — Они продали меня Кригану, как красивую безделушку! — Ты могла вернуться в Красный замок. — безапелляционно заявил он, чувствуя, как тонкий аромат жасмина будоражит кровь. Будь все проклято! Между ними целая жизнь, а она пахнет как раньше! — Предать собственную семью? Мать? Ради чего? Боги! Это смешно! Ты ничего не обещал мне! Мы не были парой! Только глупыми детьми… Люк уже с трудом понимала, что им давно не шестнадцать. Его близость словно стирала все разделившее их время. Да, на лбу Эймонда было больше морщин, а в уголках глаз сияли лучики от улыбок, ни одна из которых не досталась ей, но тьма скрывала их, воруя четкость зрения. Ей было легко поверить! Легко забыться. — И ты предала меня. — желчно выплюнул он. — Предала… Какое громкое слово! Если тебе так нужна была Люцерис Велларион, почему ты не прилетел за ней? За мной… Что мог Винтерфелл против Вхагар? Что против нее мог весь Север? Ты мог забрать меня в день свадьбы или в любой другой. Но ты был занят, делая Анну. А я… Я ждала тебя. Каждый проклятый день, каждую ночь ждала тебя. Я была одна. А вы все забыли меня! Выжали, что смогли и вычеркнули будто меня и не было. Мама, Джейс, Деймон… Ты! Всем вам нужна была только власть! Всегда только е*анный трон! Скажи, оно того стоило? Злая обнаженная правда, принадлежащая глупой принцессе из далекого прошлого, сама сыпалась с губ, желала того Люк или нет. В этот момент Эймонд Таргариен стал для нее олицетворением всего ее детства, что так внезапно оборвалось, заставив повзрослеть. Он собрал в себе все, что цепляло самые тонкие струны ее души — сходство с Деймоном и Рейнирой, жажда власти, фанатичная уверенность в собственном праве, готовность принести в жертву собственному эго все… Даже любовь. И да. Она знала, чем он стал, и все равно ждала. И боялась, что однажды это и правда случится. Эймонд отшатнулся, оглушенный ее отчаянием. Она ждала его, а он упивался своей болью, расплескивая ее огненным жаром по срединным землям. — Я не краду чужих жен. — глухо буркнул он, пряча взгляд. Люк расхохоталась. Звонко и истерично, ужасно напомнив Анну. — Да вы, ваша милость, просто святой! — теперь уже она тянула Эймонда на себя, пока он пытался отстраниться. — Может вы еще и города не жгли? Не жгли септы, до отказа забитые людьми? Не убивали детей? Но игры с драконом — дурное дело, даже если в тебе его собственная кровь. Король подался вперед, нависнув над Люк натеком пылающей магмы, и та едва не упала, прогнувшись назад под недюжинным натиском. — Думаешь, мне нужен старковский выб*ядок? — выдохнул он прямо ей в губы. — Если мне не изменяет память, Старк набил твое брюхо еще до ухода на юг. Ты не просто предала меня. Ты осквернила свое тело, понеся его сына. Люк дернулась, как от пощечины. Глаза расширились еще больше. Хотя, казалось, что больше уже некуда. Частое поверхностное дыхание лишало кислорода, пуская перед глазами мириады алых пятен. И, собрав остатки воли в кулак, она силой отняла руку из его ослабшей на миг хватки. — Вот поэтому Криган в миллион раз достойнее тебя. — злобно выпалила она, отступая все дальше и дальше. — Ради меня он готов на все.

***

Анна шагнула за деревце, затаив на всякий случай дыхание. Только нос любопытный на виду и остался. Да кто его приметит! Темно, как *опе дракона! Да! Видела она все. Пока Король таился с одной стороны старковской палатки, девчонка шныряла с другой. Зачем? Ну, спросишь тоже… Ясно ж зачем! Эйгона встретить! Слу-чай-но! Ага! Ну, девчонки все так делают. А она хоть и принцесса, но тоже девчонка! Самая обычная. Хоть и избалованная, конечно. Отец к ней фрейлин приставил десятка с два, септ еще штук пять и прислуги без счета. Все для того, чтобы норов бесноватый укротить. А вот фиг им всем! Если принцесса желает шастать в ночи по лагерю одна одинешенька, то ее и сам Неведомый не удержит. Ну, вот хотели лисьи глазки одно узреть… Вернее одного! А тут другое… На виду! И будто бы ничего вокруг нет! Одни они! И жар такой, что у Анны в волосах заискрило! Как трава под их ногами не полыхнула, а? Чудо просто! Вот так дела! С ума сойти! И не скажешь же никому! А если и скажешь, кто поверит?! Вот ты бы поверил? Нет? Ну, вот то-то же. Озадаченно хмыкнув, девчонка выглянула из своего убежища, чтобы получше рассмотреть отца, что остался один на границе света и тьмы. Не, ну, как света… Еле-еле огонек от факела случайного до сапог его дотягивался, но то, если глазки плохие, можно и не заметить. У Анны хорошие глазки! Она все заметила: и ноздри трепещущие, и жест полнейшей растерянности, коим Король сдернул повязку, чтобы обратить точеный лик навстречу звездам. Пальцы задумчиво потирали основание шрама, а сапфир жутковато сверкал, гранями отражая случайные лучи света. Наморщив в задумчивости лоб, принцесса пыталась сложить два и два. Только вот беда: фантазия девичья все подкидывала и подкидывала сверху, и получалось вовсе не четыре, а пять, шесть, семь… Двадцать семь! То и ослу ясно, что было что-то меж ними. Ну, поромантичней вырезанного глаза! А что? Что было-то?! Что это за чувство такое, что даже спустя столько лет воздух пожарче кузнечного горна разогревает?! Анне вон до сих пор жарко! И стыдно… Немножко… Да девчонка была уверена, что отец ее поцелует! Вопьется с яростной жестокостью, точно хищник! Дочь его таким никогда не видела… Точно полоумный! Ее ли вообще это папочка?! Он же ласковый! Пекло! По голове погладит, обнимет, если надо, колыбельную споет… Даже теперь, хоть Анна уже вроде как взрослая, а коли попросит — споет! И шуточкам ее смеется! И Джей любит… Конечно, любит! Души в ней не чает. Словом неловким задеть боится. И смотрит нежно, и целует тоже нежно. А если по-взрослому, то еще нежнее. Говорят про него, правда всякое. Но Король должен быть твердым. И жестким. Да ерунда все это! Игра! Не со зла он! Маска все это. Вот с ними он настоящий — муж, отец, а с остальными правитель. Слышишь слово какое? ПРАВИТЕЛЬ… Это ж выше него и нет никого. Ох, аж голова кружится! Боги, а если будет что меж ним и леди Старк этой?! Как тогда Джей, а?! Анна даже рот ладошкой прикрыла от шока. Вообще жизнь она воспринимала просто. Ну, всякое в ней бывает. Ну, пригульнул кто-то с кем-то. Эка невидаль! Она и сама от чего-то такого взялась. Грех нос воротить! И здесь иллюзий на счет Эймонда девчонка не питала. Мужчины ж все такие. Или нет? Кто-то болтал, что, вроде как, Король бывает в бордели заглядывает, но разве то ее ума дела? Если обо всем думать, голова треснет! Не веришь? А вот треснет и дым с ушей повалит! Густой и черный. Посмотришь тогда. Заглядывал-не заглядывал… Кто его знает! А то, что с леди Старк общее прошлое у них, Анна своими глазками видела. Чувства! Они может и лежали пеплом да льдом засыпанные, но не погасли, а значит все заново полыхнуть может. Ой, беда-беда! У входа в старковский шатер замельтишило. Послышались голоса. Девчонка глядь — Эйгон. Красивый, подлец! Аж дыхание перехватывает! Еще волосы так назад зачесывает рукой своей восхитительной… Мммм! Воздуха, видать, глотнуть вышел. Внутри душно. Знаешь, как за день все нагревается?! Ой-ё… Даром, что весна! Потом полночи в жаре маешься. Хоть под куст ползи спать! Анна бы так и сделала, да только там тварь какая куснуть может. Эгг сложил за спиной руки, вдохнул глубже и запрокинул лицо повыше, чтобы взглянуть на звезды. Девчонка аж захолодела вся. Вот прям из жара в холод кинуло. Один в один! Такой же! — Не может быть… — шепнула принцесса, удивившись своей догадке. А чего не может-то? Очень даже может! От этого и тянет к нему! И глаз не отвесть! И в толпе его одного узнала… Сердце узнало, не Анна. И подле него хорошо так… Словно… Словно тут ее место! Законное! Разом все и прояснилось. Один плюс один вовсе не два, как дураки всякие думают! Один плюс один — три! Вот они, два эти, на ее глазах были! А вот он, третий! Брат ее, выходит… Родная кровь. Замешанная для нее специально.

***

… Все рухнуло… Эймонд слабо помнил как вернулся к королевскому шатру. Дорога путалась, вела вкривь и вкось. Люди на пути смущались, кланялись, звали присоединиться к поздним застольям или посиделкам у кострищ. «Окажите милость!» говорили черные провалы ртов. Он видел их, но не узнавал, скатившись в прошлое словно в бездонную яму. Что это за лагерь? Королевский для охоты и празднества? Или тот, что они разбили с Колем на пути в Харренхолл посередь выжженной степи? Дождь лил так, словно небо прохудилось и решило утопить их в мерзкой ледяной жиже Королевского тракта. Люди болели, чахли, умирали. А может это лагерь под стенами Тамблтона, а до тревоги всего пара часов? Он трет глаза не желая уснуть и не знает, что совсем скоро там, за стенами, Дейрону разможжат голову. Или это лагерь зеленых под стенами Гавани, укутанный зелеными полотнищами Эйгона и Хайтауэров? Скоро заявится Старк со своей волчьей сворой, а сил для нового сражения нет, как нет провианта и орудий. — Где Королева? — собственный голос показался глухим и надтреснутым, и Эймонд поспешил закашляться, чтобы скрыть слабость. — С детьми, ваше величество. Он даже не понял, кто ответил. Очередная тень без лица и тела. Может, кто-то из прошлого… Эймонд раздвигал шторы, минуя мягкие полутемные залы, и в каждом ему мерещились призраки — братья, Коль, Алис… Да, ее звали Алис. Не такая, но очень похожая. Те же черные глаза, каштановые волосы, вздернутый нос. По спине поползли мурашки. Не от воспоминаний — от тихой знакомой мелодии. Джей пела малышам ее песню, удобно устроившись на пышной подушке меж милых кроваток. Эйнис уже дремал, а малышка Хелейна еще держала мать за руку, перебирая мягкие пальчики. … Ты мог забрать… Мог. Возможно. Наплевать на семью, войну, Баратеонов и суку Флорис. На Старка с его армией. На все. И тогда корона лежала бы на голове Люцерис и ее лоно носило бы его сыновей. Темноволосых или наоборот… А их не было бы. Сильного веселого Эйниса и задумчивой Хелли. И песни этой тоже не было. Был бы он счастливее?.. Была бы счастливее Люк?.. — Выпей со мной. Конечно, южное пойло слабовато, но повод стоит того. — широко улыбался Криган, протягивая жене кубок. В тягучей душной полутьме едва можно было разобрать смутные очертания стройной фигурки, и он не видел ее грустного взгляда, что смотрел не наружу, а внутрь. … Он мог забрать… И на ее голове была бы корона, а Джо, Эдрика и Брана не было бы. Были бы другие… С резкими челюстями и высокими скулами. С дивными валирийскими глазами и драконьим жаром в крови. Как глупо! — Хороший вечер? — бледно спросила она, пряча за кубком скорбно поджатые губы. — Великолепный! Лорд Велларион проникся моим предложением, и теперь можно говорить о выходе в море! Вместе мы покорим южные торговые пути. — Криган взмахнул рукой, очерчивая туманные перспективы грядущего величия. Что ж… Хоть что-то полезное от всего этого ужаса. — Я рада… — тихо улыбнулась Люцерис. — Думаешь, он позволит? Что вообще ты о нем думаешь? О! Ей хотелось услышать привычный гнев в голосе мужа, всегда ясно прорезавшийся грозными нотами при упоминании Короля, хотелось зарядиться им, подпитаться. После истерики, накрывшей ее подле дяди, Люк чувствовала себя опустошенной, оставшейся без опоры. Зачем? Боги, зачем надо было говорить все это? Вскрывать старые раны перед тем, кто годами не вспоминал о ней… Отказался. Отрекся. Забыл. Как глупо! Глупо… — О ком? Об Эймонде Таргариене? — почти без удивления спросил Старк, не пылая, однако, гневом. — Он — Король. Это почти как стихийное бедствие. Нужно научиться жить с ним бок о бок. Тем более, что он не вечен. Придет время, и ублюдок канет в лету, а связи, что возобновились сегодня, останутся. Как думаешь… Брак укрепит наш союз с Велларионами? Леди Денейра — чудесная девушка, а Джо совсем скоро понадобится супруга. На миг Люцерис стало дурно. Святая Матерь заступись за нас! Он говорит о судьбе собственного сына, как о торговой сделке. А Дени… Люк даже усилием воли не могла вообразить этот прекрасный южный цветок в ледяных северных пустошах. Для Кригана чувства всегда были на втором плане, чем-то нелепым и эфемерным, чем легко можно пренебречь в угоду долгу. Должно быть, так же воодушевленно он принимал предложение Рейниры и Деймона… Боги, как гадко… … Она могла бы быть Королевой… Быть подле Эймонда… Быть равной ему… Чудовищу, в кровавых доспехах… Была бы она счастливее?.. Едва ли… Может быть только… Целее. Подле Люк он был бы целым. Он надел бы на нее корону, вложил в руку нож и трепетал от восхищения, ранясь об нее вновь и вновь. Был бы он счастливее? Настолько, насколько счастлив человек, сжимающий лезвие… — Войди… Они спят. Джей поманила его рукой, привлеченная потоком внимания. — Садись. Подождем немного… Вдруг Эйнис проснется. Он стал беспокойно спать. Говорит, что часто снятся кошмары. Вдруг… — в голосе Джейхейры зазвучал неприкрытый страх, переходящий в ужас. — Вдруг он такой… Как мама…? Вдруг он видит грядущее?.. Послушно опустившись на подушки, точно ручной зверь, Эймонд прижал племянницу к себе, ткнувшись носом в висок. Пекло… Как можно думать о прошлом, когда рядом она? Мягкая, душистая, вкусная, как пышное миндальное пирожное, едва покинувшее печь… Это ли не счастье? В каждом вдохе… В каждом касании… — Не думай о плохом. Это наверняка от всей этой суеты… — ласково шепнул он, невзначай целуя милое розовое ушко. — Он похож на тебя. — улыбнулась Джей, против воли покрываясь умопомрачительно приятными мурашками. — Смотри… Тот же нос, овал лица… Он будет красавчиком, как и ты. — Хммм… — озадаченно хмыкнул Эймонд, пытаясь взять в ум когда это одноглазые калеки стали разбивать женские сердца. — Как по мне, любой, у кого оба глаза, уже красавчик. Любить их было легко. Слишком легко. Если бы только выбросить нож…

***

— … Мейстер спустился к нему… Но было поздно. — лорд Анвин виновато развел руками, странно похожий на черно-оранжевую летучую мышь в цветах своего дома. Кто только придумал лепить мужским камзолам расклешенные рукава? Ужасная мода. Эймонд рассеянно моргнул, пытаясь собраться с мыслями, но те противились, согласные обращаться только к леди Старк, удобно расположившейся в ложе для самых влиятельных гостей. Оттуда открывался поистине роскошный вид на местину, предназначенную для праздничных королевских скачек, по случаю которых многие лорды и рыцари привели с собой рысаков особой бегучести. Каждый желал выделиться получше перед его милостью, а некоторые спали и видели теплое местечко в королевской гвардии, что давно уж требовала обновления. Поле было условно поделено на широкие параллельные дорожки, где быстроногие красавцы должны были продемонстрировать себя во всей красе. Каждая заканчивалась алой лентой, подвешенной на крепкие колышки. Такая же красная тесемка сегодня свила гнездо в локонах леди Старк, вновь и вновь притягивая взгляд Короля. Седьмое Пекло! Очевидно, Люцерис решила все же до конца вывернуть его наизнанку особо изощренным способом! Эймонд и без того почти не сомкнул глаз минувшей ночью, захлебываясь в мыслях о прошлом. Не только о ней. Обо всем — о рано ушедших родных, о войне, даже о сучке Флорис с ее колючими глазками. Прошлое разворачивалось путанным клубком, не желая показать тот миг, когда все пошло не так. Когда жизнь его перешла точку невозврата, после которой выбор был один: умереть или стать чудовищем? Взгляд снова вернулся к алой ленте. Как кровь… Да, пожалуй, именно в тот момент, когда сталь вошла в его голову. Да… — Вашему величеству не стоит слишком близко к сердцу принимать мои давешние речи. — обронила она, поравнявшись с ним по утру. — Простите мою женскую слабость. Такого более не повторится. Эймонд коротко кивнул, усилием воли подавив желание влепить ей пощечину. — Что вы сказали, милорд? — кое-как собравшись, спросил Эймонд, указывая лорду Анвину на место подле себя. Осторожно вытянув шею, будто заморская черепаха, десница проследил за королевским взглядом. — Миледи Люцерис — красивая женщина. Даже возраст ничуть не портит ее. — ступил лорд Анвин на зыбкую почву. Кому, как не второму лицу государства надлежит знать по какой такой причине его милость глаз оторвать не в силах от этой женщины? Святые заступники! Вдруг он лелеет мечту свести старые счеты за потерянный глаз?! Даже в Просторе каждый знал, что мальчишкой Эймонд мечтал собственноручно выколупнуть из племянницы глазное яблоко! Много ли изменилось? Судя по тому, что произошло после бала, если и так, то только в худшую сторону… Тяжелый взгляд пригвоздить Пика к диванчику неподъемной гирей. Тут не надо было быть всеведущим провидцем, чтобы понять — тема эта под строжайшим запретом. — Кажется, Вы говорили о другом, милорд. Продолжайте. — дрогнули точеные пальцы, унизанные кольцами. Легкий повелевающий жест. Изящный до отвращения. Такой больше подошел женщине, чем властителю государства и отменному мечнику. — Да, ваша милость… — вздохнул лорд Анвин. — Я говорил, что наш дорогой гость, сир Арон, скончался… Ему стало дурно после вашего визита. Эти железнорожденные на поверку не так уж сильны. Эймонд брезгливо скривился. Признаться, на пути в королевские застенки после ставшего поперек горла празднества он желал одного — ощутить власть. В том числе, над человеческой жизнью. Доказать себе самому, что Король Вестероса давно уж не пуделей в белой юбочке, скачущий по чужой указке. А сир Арон, хоть и безгласый, по-прежнему смотрел на него с нескрываемым презрением, так нагло, что в миг захотелось вырвать из его глотки вопли боли и ужаса… С чем и помог главный палач, забавный веселый человечек с живым острыми глазками. Ну, перестарался немного. С кем ни бывает! Внизу первая пятерка прожеребьеванных участников выстраивалась рядком. Молодые рыцари и лорды бодро гарцуя на крепких лошадках все, как один, поглядывали на Анну. Не мудрено! Именно ей, как организатору сего мероприятия, надлежало положить начало соревнованиями, взмахнув фиалковым платочком. Но плутовка тянула время, делая вид, что излишне увлечена беседой с пожилым лордом Пламмом, неизменно осыпающим девчонку комплиментами и другими знаками внимания. Вот же старая сволочь! Эймонд скрипнул зубами. Чем старше она становилась, тем больнее было отцу выносить поток мужского внимания, направленный на его любимицу. Пока Анна была мала, ей восхищались точно непоседливой куклой, а теперь к этому весьма узнаваемо примешивалось грязное мужское вожделение. От этого портилось настроение, звенело в висках и хотелось устроить расправу над каждым, кто посмеет бросить на девочку мерзкий масляный взгляд. Да! Девочку! Может она и выглядит как женщина, но по сути все еще дитя. Глупое и ранимое. Вон на днях рыдала из-за какого-то олененка. Эймонд толком и не понял ничего в речах, проскальзывающих промеж всхлипов и ручьев слез. Кажется, мальчишка Баратеон прикончил олененка… Ну, на то и охота! Чего рыдать-то? И, вроде как, еще олениха осталась. «Я отпущу ее. Слышишь? Все хорошо будет. Выпустим, как уезжать будем, чтобы никто не тронул. Не плачь только, а?» утешал он Анну, приобняв дрожащие плечики, а она заткнулась на мгновение и кааааак зыркнула! Точно обожгла! И говорит: «А хочет ли она теперь жить? Ты бы хотел жить без меня?» Эймонд чуть воздухом не подавился! А она давай дальше рыдать и лорда Уиллем проклинать до сотого колена вперед и назад. Ну, тут не согласиться с ней было сложновато — Баратеоны во все времена хамами были, есть и будут. Причем все! Что с яйцами, что с щелью. Жеманно подхватив платочек, Анна обратилась к юношам с напутственной речью. Ну, чтобы Боги им благоволи, чтобы честны были и с удачей на ты! И лошадям в ножки силы да бодрости. Мах! И понеслись! Медленно! Земля рыхлая, влажная. Копыта так и вязнут! Эка незадача! Красиво, да не так, как могло бы быть. Но что уж тут попишешь?! — Как, все же, Анна похожа на леди Старк… — задумчиво обронила Джейхейра, переплетая свои мягкие пальчики с жестким пальцами мужа. — Удивительное сходство. Эймонд пожал плечами. К чему отрицать очевидное? Да, различий меж Анной и Люк было хоть отбавляй, но и сходства сами лезли в глаза. — Хммм… — равнодушно потянул он, сравнивая профили дочери, готовящейся к новому взмаху для следующей партии участников, и Люцерис, что болтала с ползучей гадиной, леди Бэйлой, улыбаясь свободной лучезарной улыбкой. Сука! Будто ничего вчера и не было промеж них! — Ничего удивительного. Они родственницы не только по линии Таргариенов. — Ты не говорил… — удивленно подняла бровки Джей. Признаться, Эймонд вообще никогда не говорил о той, что подарила миру бесноватый комок энергии и придури, именуемый принцессой Анной. — Не говорил. — кивнул Король, предпочитая быть с племянницей максимально откровенным везде, где это было возможно. — Ее мать была из Стронгов. Бастардка сира Лионеля. Если помнишь, он какое-то время был десницей при моем… Кхммм… Отце. Так что, можно считать их дважды кузинами. Джейхейра задумалась, пытаясь переварить превратности судьбы. Занятно, не правда ли? Дядя так рьяно клеймил сестру за связь с Харвином Стронгом, чтобы немногим позже самому прижить дитя с той же кровью. — Ты… Любил ту женщину? — осторожно спросила она, немного озадаченная, как и любая женщина, столкнувшаяся с любовными откровениями своего суженого. Было неприятно. Да, самой Джей тогда и восьми не сравнялось, но ревность приходит сама. — Она предала меня. — отрезал Эймонд, дав понять, что дальше говорить не о чем.

***

Да, Алис Риверс ненавидела его, хитро скрывая истинные чувства, вела к смерти точно телка на убой. Улыбалась сладкой лисьей улыбкой, согревала ночами, сыпала похвалами, а за спиной у нее всегда был нож. Ее широкая торжествующая улыбка была последним, что Эймонд увидел перед тем, как мутные воды Божьего Ока поглотили его, чтобы вернуть… Другим. Размытый взгляд следил за лошадьми, вскользь отмечая особо ловких всадников. Имена не оседали в памяти, занятой неприятно всколыхнувшимся прошлым. Но не заметить кульбит юного лорда Баратеона Эймонд все же не смог, в мгновение ока вынырнув в реальность. Все же не каждый день видишь, как великий лорд летит мордой в грязь! А лорд Уиллем именно туда и летел, по непонятной причине вылетев из седла на пустом месте. Нога застряла в стремени, и достопочтенный пару раз приложился затылком о землю прежде, чем рухнуть вниз окончательно. А лошадь… Что лошадь? Понеслась дальше и, освободившись от всадника, даже пришла к финишу первой. Трибуны гудели и ахали. Женщины закатывали глаза, подносили к носикам ароматические соли, боясь лишиться чувств. А принцесса Анна довольно ухмылялась, переглядываясь с мальчишкой Пиком. Отцу хватило одного взгляда, чтобы раскусить очередную проделку неразлучной парочки. Пекло! Это уже совсем не похоже на шутки. Лорд Баратеон мог отдать концы! Шею свернуть! А они лыбятся, будто это сущий пустяк! — Я убью ее… — прошипел Эймонд, поднимаясь.

***

Отец полагал Робкую Сэдди слишком смирной для скачек. Бедняжка не вышла ни статью, ни норовом. Характер ее с самого лошадиного младенчества был покладистым, а грудь слишком широкой. На юге с такой грудью только плуг таскать в бороне. Да и расцветка не поражала воображение чистотой цвета — пегая, пятнистая. Обычная. Еще и с длинненькой шерсткой! Но Эйгон души в ней не чаял вот уже года четыре как. Да она его с полувзгляда понимала! С полуслова! И любила, конечно! Радовалась всегда… И Эгг радовался и притаскивал ей всякие вкусняшки в стойло, не мучал сверх меры, сам вычесывал и даже подковывал. Хоть то и считалось во все времена делом недостойным рук лордова сынка. — Ничего, Сэд… Пусть они все красивее, а мы их мастерством задавим! — нежно похлопывал мальчишка по шее свою любимицу, не замечая ничего вокруг себя. Да чего замечать? Они там все время чего-то орут и бесятся. То выиграл кто надо, то проиграл. А ему и Сэдди настроиться надо. Правильный настрой — половина победы. Одна беда: лошадь, животина чуткая, отлично настрой всадника чувствует да на себя перенимает. А Эйгон нервничал! Да так, что рукам места не было. Все они что-то перебирали, тряслись, трогали. Ну, не по нраву мальчишке быть на виду! Да еще вдали от дома! Тут все чужое, незнакомое… Вот сердце и не на месте. А зачем тогда сам пришел, малышку Сэдди привел да листок с номером забега тащил? Джо пошел и Эгг с ним! Неужто не ясно! Не бросишь же дурачка… — Твоих рук дело, ублюдок?! — раздалось за спиной свирепое рычание, в каком и слова распознать можно было только если с большим трудом. Эйгон даже сперва не понял, что это к нему обращаются. Просто обернулся на звук. И едва челюсть свою резную удержал от падения! На него летело нечто злое, мощное, перепачканное грязью и кровью. Ну, чисто вепрь! — Сир Уиллем. — констатировал не очевидное, юноша, чувствуя, как мышцы напрягаются сами собой от прилива гнева. — Вы желаете меня в чем-либо обвинить? — Бери меч, волчий выб*ядок! Клянусь семью штормами, я выпущу твои кишки! — вопил лорд Баратеон, на ходу брызжа слюной. — Это ты подрезал подпругу! Хотел лишить меня чести?! Вывалять в грязи?! Ради этой драконьей шлюхи? Где-то на слове «выб*ядок» сознание Эйгона помутилось. Все напряжение последнего времени, начиная с истерики матери, цепляющейся за его камзол в стенах Винтерфелла, заканчивая кровью несчастного олененка и стеклянными глазами принцессы, все унижение, порожденное фактическим признанием его незаконнорожденности, вся несправедливость жизнь, давно ставшая колом поперек горла, — все слилось в одну кроваво-красную завесу, пульсирующую в висках тугими ударами кузнецкого молота. Да он даже обвинения не услышал, с ходу врезав обидчику в челюсть отработанным сильным ударом. Кулачный бой всегда был сильной стороной Эйгона. Сильной в прямом смысле слова. Он был силен дурной демонской силой, пришедшей к нему от крови Харвина Стронга. И если в упражнениях со сталью, длинные руки и ноги мальчишке вечно мешали, то в драке наоборот — помогали. А еще… Здесь не надо было много думать. Только доверять чутью и бить сильнее. И Эйгон бил. Ошалев от запаха крови и от запоздалого сопротивления противника, сбил того с ног и вколачивал в сырую землю методичными ударами, навалившись всем телом. Мальчишка и помнить не помнил кто сейчас под ним. Давно искавшая выход ярость вылилась на свободу испепеляющим потоком. За спиной испуганно храпела Робкая Сэдди, визжала какая-то женщина. Кажется, кто-то пытался оттащить его от обессилевшего полудохлого тела, но взвыл, получив удар в нос. — Довольно. — раздался над головой тихий холодный голос, который мог принадлежать только одному человеку… … Королю… Эйгон тяжело выдохнул, вперившись взглядом в тяжелые кожаные сапоги, с пряжками в виде драконьих тел. В разгоряченном схваткой мозгу всколыхнулась дикая мысль: «А что если врезать и этому ублюдку?» Все они тут мрази распоследние! Ни чести, ни совести! А этот хуже всех них. Даже хуже этого, что вяло трепыхался под ним. Всколыхнулась и… Растаяла. Мальчишка нехотя сполз с полудохлого тела и уселся в пыли, утирая рукавом разбитый нос. Адреналиновая горячка отпускала, оставляя за собой слабость в ватных мышцах и боль. Отчаянно саднили сбитые кулаки, побитое лицо, ребра, внимательно пересчитанные самолично лордом Уиллемом. В голове гудело и было удивительно безразлично. Не чувствуя ничего, он вяло таращился на копошащегося, точно огромный жук, Баратеона, раздумывая сломан у того нос или нет. — Что ты себе позволяешь?! Мальчишка! — издали взревел Криган, на плече которого висела матушка, раздираемая самыми противоречивыми порывами. Часть души ее тянулась к побитому сыну, желая убедиться, что с мальчику ничего не угрожает, а вторая порывалась утащить подальше супруга, опасаясь как бы семейный разлад не стал достоянием общественности. А еще была третья, которая впала в ступор, едва узрев Эймонда Таргариена подле сына. Да Люк готова была ухватить Эйгона подобно свирепой драконице и улепетнуть с ним хоть бы и на край света только бы подальше от этого… От Короля. — Боги, Криган, не так громко… Прошу! — лепетала она, то и дело путаясь на ходу в собственном платье. — Это все с твоего попустительства! — оскалился Старк, показывая волчий норов. Эймонд холодно наблюдал за ними, став меж осевшими, точно тесто в кадке, противниками. О, он знал, как гадко чувствуют себя оба в эти первые мгновения после вспышки. Сам бывало грешил подобным по молодости, затевая потасовки со старшим братом. — Сейчас не время, лорд Старк! — откуда-то снизу раздался писклявый голосок, и Король даже немного удивился обнаружив у самых своих колен Анну, что пыталась ощупать побитое лицо волчьего мальчишки, но то кривился и уворачивался. — Неужели не видите? У вашего сына кровь! Он страдает! А если задеты кости?! Только подумайте! А вы кричите почем зря! — трещала она, один в один перепуганная сорока. Пищала и тыкала в нос Эйгона фиолетовый платочек. — Ну, милорд… Давайте! Я заткну ноздри, голову повыше и кровь уймется. — нежно уговаривая, Анна утирала с губ Эйгона кровавые натеки, что местами уже успели схватиться корочкой. — Для этого есть мейстер. — отрешенно заметил Эймонд, против воли подмечая, как ласково дочь смотрит на волчьего выродка, как боится причинить ему боль неловким касанием. Как одергивает руки, сталкиваясь с ним пальчиками, будто боится обжечься. Это было странно… И узнаваемо. Да, пожалуй, он знал, что все это значит. — Милорд Эйгон истечет кровью пока старик ищет свой костыль! — фыркнула неугомонная девчонка, пытаясь разорвать платочек на пару лоскутков для каждой ноздри, но ткань вышла, хоть и тонкой, но сильно крепкой. Тупо наблюдая за ее потугами, Эгг все же сообразил что к чему и, отобрав тряпицу, одним мощным рывком разделил ее на две части. — Не стоит, принцесса. Вы перепачкаетесь. Позвольте мне… — затараторила Люк, опускаясь с другой стороны от сына. — Лорд Уиллем, вы живы? — отмер наконец Эймонд, которого от чего-то против воли зацепило то, как с треском рвалась ткань в сильных руках мальчишки… Как быстро в нежный шелк впиталась капля его крови. Было в этом что-то порочное и святое одновременно. Будто он запятнал этим не столько жалкую вещицу, но и саму Анну. И не просто так, а самым отвратительным для мужчины способом. Баратеон кивнул, ощупывая кончиками пальцев перекошенный нос. Левый глаз напрочь заплыл, бровь треснула, да и вообще вид штормовой лорд имел самый что ни на есть печальный. — Нет, миледи. Я могу! Я умею! Доверьтесь мне! — пищала Анна, шустро скатывая фиалковую роскошь тугой турундочкой. — Я так уже делала! Во дворце всякое бывает… Вы даже представить не можете… — Я сам. — вдруг подал голос Эйгон, постепенно приходя в себя. Еще чего не хватало! Принцесса ему в нос пихать что-то будет, а сотни зевак смотреть! Принцесса и мать, мельтешащие подле него, сливались в нечто единое, и юноша даже решил, что возможно заработал комоцию, хотя более никаких подходящих симптомов не было. Они просто были похожи! Глупо, невероятно похожи! Лорд Уиллем поднимался, опираясь на руки оруженосцев, что подоспели только после развязки. Бежать далековато, а ждали они своего покровителя на самом финише, готовые осыпать его хвалебными речами и почестями. — Милорд… — шагнул к нему Эймонд, на ходу играя желваками под бледной кожей. — Ваше поведение непозволительно. Вы опозорили свое имя перед Короной и моими гостями. Я прошу вас немедля покинуть лагерь. — Но, ваша милость… — заикнулся было тот, злобно косясь на Анну, у которой Эйгон все же отобрал туго скатанную ткань. — И еще, милорд… — Король нагнулся к самому лицу Баратеона, с наслаждением вдыхая аромат свежей крови. — Я не желаю видеть вас подле моей дочери. Ни теперь. Ни впредь. Это понятно? Избитый мальчишка кивнул еще раз, и Эймонд позволил ему удалиться. Пусть катится в Штормой предел! Или в само Пекло! Ублюдок! Невыносимо похожий на Флорис… — Ты понимаешь, что все это из-за твоей легкомысленности? — обратился он к Анне, что все же отлипла от Эйгона, оттесненная Люк. Рядом скрипел зубами Старк, шумно дыша, точно взбешенный кабан, и, в целом, его можно было понять. — Я не хотела ничего дурного! — тут же затрещала та. Да так усердно, что голова мигом начала наливаться тупой свинцовой болью. — Только немного проучить! Наказать! Кто мог подумать, что он вот так… А милорд Эйгон и вовсе не виноват! Он только защищал меня, закрыл от него. Он же меня ударить хотел, когда его мерзавцем назвала. Перед всеми, папочка! Меня! Эймонд закатил единственный глаз прямиком в мозг. Ничего не разобрать! Кто он? Кто что хотел? Не хотел? Еще этот олененок, будь от неладен! Так и с ума недолго свинтить! — Не хочу ничего слышать. — резко отрезал он. — Ты дала лорду Уиллему повод рассчитывать на взаимность, отвечала на его ухаживания. И вот к чему это привело. Все время до конца охоты ты проведешь подле Королевы и меня. — Ну, папа! Это считай тюрьма! Это было непозволительно. Так разговаривать с Королем, дерзить ему не мог ни один человек! Но Анне было плевать! На титулы, на манеры, на этикет. Она говорила, что чувствовала. И чаще всего слова эти из сердца шли сразу в рот, вовсе минуя разум. — … вернешься в Гавань… — тем временем рычал лорд Старк, отчитывая сына, одновременно придерживая его, чтобы тот ненароком не рухнул. Качается же! Чтоб его так и раз этак! Даже не знаешь жалеть или ругать! — Джори будет следить за тобой! Только попробуй выкинуть что-нибудь еще! — Ступай. — настоятельно приказал Эймонд, увидев, как Анна мигом навострила лисьи ушки, прислушиваясь к чужим разборкам. Аж шею вытянула. Зырк на него и побрела тихонечко. Недовольная вся с ног до головы. Куда? Ну, где ж ты секрет тут нашел? Альберту плакаться, конечно! Ему-то, наверняка, тоже влетит. Подпругу его руки резали, а от отца ничегошеньки не скроешь. У него хоть и один глаз, а все видит. Насквозь! — Ваша милость, мой сын виноват. Если желаете наказать его, он с честью стерпит любое наказание. Поднять руку на великого лорда да еще и столь древнего и уважаемого дома — позор. — ровно и во всеуслышание объявил лорд Старк, пошире расправив плечи. — Хмммм… — протянул Король, разглядывая волчье семейство, невесть когда пополнившееся и младшим щенком. Люк взирала на него с немой мольбой, прикусив многострадальные губы, и Эймонд небрежно махнул рукой, даруя прощение мальчишке и всем им разом. — Лорд Уиллем достаточно наказал его сам. — буркнул он, отступая. Шум навалился будто бы со всех сторон. Как можно было так долго не замечать этих дерущих глотки болванов?! Точно с цепи сорвались! Кто-то визжал, подбадривая всадников, кто-то пялился на него и чету Старков, неспешно удаляющуюся прочь от места позора. Эймонд оглянулся. Фигурные циничные губы разрезала холодная острая улыбка. Король улыбался Эйгону.