Глава 13. Притяжение

***

… Одиночество… М? Что чувствуешь? Пугает тебя это слово? Людей оно отчего-то чаще пугает. Боятся они остаться один на один с собой. Знаешь почему? Нет? Потому что в одиночестве приходится внутрь себя смотреть, а там такое бывает упрятано, что и рад бы глаза закрыть да сбежать за сотни лиг, только куда от себя денешься… А бывает и того хуже! Скажешь, что хуже монстров, что по ночам из самого нутра лезут, каждый раз дорогу по живому себе прогрызая? Страхи, воспоминания, темные желания, от которых недолго и потолком отъехать! А вот есть одна штука. Страшная-страшная! Хуже любого чудовища. Имя ей пустота. Чаще у тех она голодом сосет под ложечкой, кто быстро бежит по жизни. На такого посмотришь и голова кругом кружится — здесь у него дела, и там, а еще миллион увлечений, и все промеж людей, и все быстрее, быстрее! Улыбка во все лицо что пришитая. Дома бывает только, чтобы упасть и уснуть. Посади такого под замочек на седмицу-другую — как пить дать, в окно сиганет или за шею удавится! От того, что пустота наружу полезет, точно удав кольцами опутает. Живет такой человечек с тобой бок о бок, а никто и не знает, что неправильный он. Треснутый. Смысла в жизни не видит — вот и мельтешит, улыбается, смеется, чтобы пустоту заполнить. А потом хоп — и нету! Удивляются все, мол, как так-то? А вот так вот! Пустота к себе забрала… Эйгон любил одиночество. Вообще, оно ж как: чем меньше людей вокруг, тем спокойнее. Тише. Размереннее. Предсказуемей. С людьми всегда приходят перемены, а привычный жизненный ритм катится коту под хвост. Вон на королевской охоте их сколько собралось, и что вышло? Стыдно? Ну, если чуть только… И то за то, что принцесса возле него суетилась и причитала, словно он — девка какая! Подумаешь, кровь! Нос-то целый! Целехонький! Зато у оленьего выродка по гроб жизни теперь зигзагом идти будет! Если никто с другой стороны не подровняет. Потерпеть пришлось рычание отцовское, оханье матушки и руки мейстера, что затычки из носа, присохшие, выдергивал. Ох! Аж звезды видно было! Куда ж без этого? Но Эйгон знал точно, что поступил правильно! И Король знал. Иначе не улыбнулся бы ему на прощание. Мальчишка сперва глазам не поверил, но Эймонд Таргариен действительно улыбался, хищно кривя уголки рта, точно сытый дракон. Ему понравилось! А одобрение Короля — большое дело. Особенно, когда великого лорда по физиономии лупишь, точно ошалелый. Все же чудно это: отец не понял, а этот драконий мерзавец сумел! Эйгон и сам толком не понял, что случилось. Просто внутри словно бочка пороха рванула. Злость раскаленным металлом в голову потекла, в руки, пальцы в кулаки скрючила. Теперь, под сводами Красного замка, все казалось странным дурным сном — город из шатров, бесноватая улюлюкающая толпа, неугомонный собачий лай, багряная от крови вода, скачки, Баратеон и… Анна с шустрыми теплыми ручками, ласково стирающая кровь с его лица. Эгг удивительно четко помнил каждое прикосновение, каждый встревоженный взгляд. Словно время специально замедлилось, чтобы получше запечатлеть в памяти эти чудесные пьянящие ощущения. Стоило лишь вспомнить о ней, и губ будто бы вновь касалась легкая шелковая ткань и теплая нежная кожа. А как она чудесно пахла! Травами, медом, яблоками… Весной! Нет, никакая она не принцесса! Ведьма! Раз взглянул — пропал. Вся какая-то неправильная! Не такая, как надо. Не принцесса, не леди, не девка дворовая. Анна она, и все тут! Дерзкая, болтливая, несдержанная, глупая, отважная… Аж внутри все вскипает! И не смотреть невозможно! И не думать не получается. Эйгон и думал. Хотел-не хотел, а принцесса сама в думки мальчишечьи заползала… Нет! Влетала! Чудесным духмяным вихрем, полным пьянящей энергии, чтобы смешать все, спутать, превратить в хаос. Вот и вспоминал он как приятно было в камышиках тех прижимать ее к себе. Тесно-тесно! Как волнующе Анна вздрогнула, стоило ей в ушко шепнуть… И пальчики ее на губах. Да знал он, что не ровня ей! Даже если не вспоминать, что дурочка она и заноза! Анна — дочь Короля, а Эйгон — пустое место. Да права он не имеет о ней думать! Тем более воображать, как сладко было бы поцеловать ее. Ужасно пошло и глубоко — по-взрослому. Медленно-медленно. Чтобы распробовать. Оттолкнула бы? Эггу отчего-то казалось, что нет… Совсем нет. От мыслей этих тело наливалось приятной истомой, жгучей и какой-то непривычно эйфорической, точно сама кровь его прямо в венах оборачивалась молодым игристым вином, теплым и невозможно пьянящим. Ох, и злился мальчишка! На себя и на это дурное влечение! Воли у него совсем что ли нет?! Дело ли это — думать об избалованной девчонке, что строит глазки каждому встречному?! За дни, проведенные в королевском лагере, не раз и не два замечал он, как леди Анна с сынками лордовыми заигрывала — смеялась громко, ресничками хлопала, глазками лисьими стреляла, хвостом так и вертела, что помелом, ручку целовать позволяла, причесочку кокетливо так оправляла. На севере женщины полагали унизительным так открыто себя демонстрировать! Ни одна леди не позволила бы себе фривольно трогать шейку перед мужчиной, как то делала принцесса! У Эйгона каждый раз в глазах темнело. Он же с дуру решил, что девчонка к нему одному благосклонна. Ну, а как еще? Куда ни пойдешь — везде леди Анна! А она к каждому встречному-поперечному пристанет, каждому внимание, улыбочки! Да пропади она пропадом! И подружку свою пусть прихватит! Эту фарфоровую велларионовскую куклу. Та на вид еще дурнее принцессы выходила, хоть тоже хороша была точно роза в росе. Нет! Не дано мужчинам с ходу разгадать тонкую женскую душу! И Эйгон не стал тут счастливым исключением. Уши сами собой цепляли грязные выдумки о любовных похождениях королевской дочурки. Мол, и с тем миловалась, и с этим, и с Баратеоном дело дальше танцев зашло. А чего б иначе Король его выгнал?! И верить не хочется, а как не поверить, когда она вся такая… Пекло! Но то рассудок говорил, а сердце само с ритма сбивалось, стоило одно лишь имя ее заслышать. Магия! Черное колдовство! Будто кровь саму его заколдовал кто! Чуть расслабишься — сразу она перед глазами. Эйгон пару раз замечтался, пока рисовал перед сном. Глядь, а на пергаменте образ ее прорисовывается. Раз скомкал, раз сжег, раз изорвал… А потом стал рисунки свои пересматривать, и в каждом — она… Принцесса… Анна. Не в новых, вовсе нет! В тех, что еще дома, на Севере, рисовал стылыми зимними вечерами, мечтая о… Да в общем ни о чем не мечтая! Просто в груди тесно было, вот и рисовал! Всегда девушка удавалась похожей на мать — волосами чудными, носиком… Правильно это или нет, не знаешь? А теперь понял мальчишка, что не на леди Старк были похожи его сердечные фантазии. Анна то была! Кровь сама ее чуяла. Знала. Видела через сотни лиг. Эйгон любил одиночество. В нем всегда был простор для творчества, философских размышлений, глубокой вдумчивой рефлексии. И теперь, волею провидения и Кригана Старка оставшись один на один с собой в чудесной комнатке Красного замка с видом на лазоревые воды залива, он тщательно раскладывал по полочкам все чувства, события, воспоминания, что так опрометчиво смешались в хаосе, будто свитки древней летописи, сброшенные с положенных мест ураганным ветром. Карандашик скрипел на бумаге, выводя прихотливые линии. Напильник шуршал о сероватый мягкий песчаник. И в каждом звуке, вдохе, шелесте ветра, в каждой тени и каждом глотке была она… С ее сиреневым платком, рвущимся под его пальцами.

***

Уныло повесив тяжелую ушастую голову, ишак брел, повинуясь малейшим движениям поводий. Хозяйка хоть и не дергала сверх меры, но очень уж чувствительно металлическая пластина врезалась в уголки рта. Под копытами вялыми ручейками текло дерьмецо да водица помойная. Вооооонь такая, что даже ишаковы глаза заслезились! Если бы кто спросил, старина Оливер со всей своей ишачиной ответственностью привел бы целый список причин почему Королевская гавань — дерьмо. Во-первых, травы нет! Бедняга и так башкой своей серой мотылял, и эдак — кругом сплошняком одни каменья. Ни кустов! Ни деревца чахлого! Ничего! Дома… Одни дома, будь они неладны! Во-вторых, людей тьма тьмущая! Вот хозяйка говорит, что мрут теперь чаще — и старые, и молодые, даже детишки. Где мрут-то?! Смотри, не протолкнуться! Ишак на них прет, а они не расходятся! И смердяяяяят… Что мясо тухлое. В-третьих, злые все какие-то! Так и норовят в бок пнуть или еще куда. Думают, если ишак, то все можно. Оливер одному такому норовистому ухо отгрыз! Хвать и нету! Ото визгу было! Будто не ишак напал, а по меньшей мере лев или медведь. В-четвертых… В-четвертых, очень уж хотелось старичку домой — на привольные поля Хиллсайда, где можно было до самой ночи валяться и ничегошеньки не таскать! А тут каждый божий день за спиной его надсадно скрипела телега. Хоть и не шибко груженая, а тяжеленная страсть. Хотя может это уже в нем силенок меньше стало. Раньше-то огого как скакал! Что твой жеребец! Так вот… Еще можно было к реке спуститься да улечься брюхом прямо в воду, а над головой ветви ивовые шуршат. Тишина. Покой. Романтика! — Тпрууу!.. Стой! Стой, демон ушастый! — послышалось со спины, и тут же поводья натянулись, заставив несчастную животину запрокинуть вверх голову и жалобно иакнуть. Ну, вот… Пришли, кажись. Для своего ишачиного рода Оливер вышел вполне себе умным парнем, но даже ему не дано было понять какого такого хрена забыли они с хозяйкой в этой выгребной яме! Чего его старушке не сиделось в уютном домишке на окраине Хиллсайда?! Сколько лет жили нормально! Душа в душу, можно сказать! А потом хоп и тварь демоническая, какой место в одном только Пекле, над головами вжууух… Оливер чуть копыта не откинул! Оно ж огромное серебряное летит низко, урчит, серой воняет! А на спине девка ошалелая! И все! Не стало никакого покоя. Хозяйка сперва захворала сильно. С кровати неделю не вставала. Соседка тогда ему корм сыпала да материла, что жрет помногу. А потом, чуть очухалась, хлам свой в телегу покидала, дом закрыла и по хребту Оливера хрясь! Так, вытаращив зенки, до Гавани и добежали. И теперь тут службу служат. Хозяйка людей лечит! Святая миссия! И от святости той в загробной жизни и Оливеру наверняка обломится. Мол, лямку тянул, помогал — вот тебе ишачиные перины пуховые и двадцать ишачих. Ну, а чего?! При жизни не до того было! Вяло переступив с ноги на ногу, ишак потупился умным глазом на бесконечно длинный барак серого камня. У главных дверей уже сгрудилась толпа страждущих. Сирые да убогие перемежались с вполне себе приличными гражданами. Все покорно, что ишаки, стояли один за одним, ожидая своей очереди. Оливер их не любил. Запашок от каждого шел… Как бы пояснить-то? От каждого свой — кислый, горький, едкий, тухлый или наоборот сладковато-гаденький, но все равно одинаковый. Хворь в них сидела! От нее тускнели глаза, бледнели лица, распухали животы, а может корчило пальцы… Болячек столько, что с ума сойти. Животные такое издали чуют да чураются. В природе все просто: заболел, идешь подальше ото всех да подыхаешь тихонечко. А люди наоборот промеж собой сбиваются. Больные даже плотнее, чем здоровые. Ну, а чего ж? Заразой делиться надо! Вдруг помрешь и не захватишь с собой еще пару-тройку собратьев. Хорошо еще, что хозяйка его туркнула к воротам ползти. К воротам значит во двор. Там, правда, тоже хреново. Его у амбара обычно вяжут, а там до полудня солнце и дети визжат. Ни приснуть, ни расслабиться! Один раз заснул, а какой-то упыреныш в нос ему палку пихать вздумал! Оливер его копытом хрясь и огрел. Больше не лезут. Но если придет рыжий ублюдок Сэм, то точно корыто с водой отодвинет так, что не дотянуться. Да так ставит, гаденыш, что буквально дюйма и не хватает! Оливер однажды едва не удавился своей веревочкой так тянулся. А гаденыш ржал. Оно, конечно, не всегда так, но и не так чтобы редко. Кое-кто бывает и заботится — водички холодной с колодца притянет, яблочком угостит. Чаще девчонки. У них сердца мягче что ли… Вот девчонок Оливер сильно любит, а пацанов нет. Во дворе было спокойно. По крайней мере пока. Два оборванца ждали пока хозяйка распряжет его из телеги, чтобы все спокойно разгрузить, не путаясь под ногами. Да лекарские приблуды там! Травы, спирт, жиры, масла, инструменты какие-то, ткани… Все чин-по-чину. Они день через день на рыночек таскаются, а иной раз даже в ближайшие деревушки, когда сильно редкое что надо. А иногда в порт. Там из-за моря наркотики привозят, сиречь дурман травы. Иным болезным без них никак! Приткнулся Оливер бочком к стеночке, глаза прикрыл, а уши на стреме держит. Как, впрочем, и копыта. Тихо. Хозяйка ушла. Оборванцы потащили полезности следом. Где-то дети твердят молитвы. Монотонно и ужасно скучно. Ветер шуршит в молодых листочках единственного на весь двор, а может и на всю эту сраную Гавань, деревца. Красота! — … боюсь я, дяденька… — зашуршало где-то совсем рядом. — Запросто так монетки никто не дает… Оливер лениво приоткрыл мудрый глаз. Не видать. За стеной что ли болтают? — Где ты страх нашел, малец? — с нажимом басил мужской голос, грубый и резковатый. — День работаешь, вечером в кабак заходишь и рассказываешь, что днем было, кто заходил, кто выходил, а я тебе жратвы и денег. Все честно! За болтовню кто накажет?! — … путаете… Здесь никого не бывает! Голытьба одна! Сироты, септы да эти вон… — перепуганно ныл мальчик. По голосу лет эдак девяти-десяти. — Вот ты и расскажешь кто бывает, а я послушаю. Уговор? Раздался звон, будто мешочком трясли. С монетками. Оливер вздохнул. Лучше бы овсом трясли. Вот то дело было бы! — … оно вам? Вы ж не местный… — как-то внезапно свободнее сказал мальчишка. Видать, хапнул монетку. — Почем знаешь? — насторожился мужской голос. — Так я на улице рос! Думаете, чужака не угадаю? Оливер призадумался. Кого в столице можно чужаком назвать? Здесь кого только нет! Столько швали намешано — не приведите Боги! И все свои! Все родные! Каждого ворота примут, город прожует, проглотит и не подавится! Жрут, пьют, сношаются, опять пьют… Как свиньи! От их рыл даже ишака воротит. Кто ж чужой здесь, а? Вот сам Оливер полагал себя чужаком. Неуютно ему здесь было. И хоть так вертись, хоть эдак, а не привыкается. Может и этому басовитому не привыкается? Пес их разберет…

***

— Тебя кто впустил? Давай на улицу! В очередь! Недовольный каркающий голос мячиком отскочил от высоких сводов лечебницы имени Святой Бенжикотты, вырвав Эйгона из задумчивого оцепенения, с коим он наблюдал за худенькой иссохшей септой, что при помощи приютской девчонки перестилала постели в пустующем лазарете. Держать здесь особо никого не держали. Только в дальнем крыле тех, кто самостоятельно уползти не мог. Все здесь было каким-то странным. Точно не настоящим. Окна излишне большие. Через такие все тепло в холодный день вмиг улетучится, а в солнечный наоборот жар со светом зайдет и задушишься от него. На Севере такие не делали, и Эйгон даже недовольно хмыкнул странному решению, наблюдая как красиво золотые пылинки роятся в солнечном луче, силой вытряхнутые из свежего бельишка… Слишком светлого! Вообще все здесь было излишне светлым. Стены оштукатурили хоть и серым, но вовсе не темным. Кровати еще не успели потемнеть от времени и тоже сверкали новенькой желтоватой древесиной. Пол навощили до такой крайности, что тот превратился в сверкающее поле, похожее чем-то на замерзшее озеро. Видишь, вон даже перекладины на рамах в отражении разглядеть можно. Хоть катайся на нем! Темным был только провал огромного камина, над которым прямо из стены гротескно выпирал лик Матери, рельефной дланью благославлявшей недужных. Будто не лечебница, а игрушка чья! Слишком светлая, слишком чистая… Один в один кукольный дом. Даже пожилая септа и девочка-сиротка вышли невозможно чистенькими, благостными и не по-настоящему кукольными. А вот старуха, что гневливо впилась в него цепким агатовым взглядом, вышла очень даже натуральной. Чисто ведьма! Только аккуратная, не всклокоченная, как в сказках писать любят. Коричневое колючее платье, черный передник, черная косынка, волосы седые все почти…. Уж и не разобрать какие по молодости были! Вокруг глаз тени темные да морщины глубокие. И вообще лицо грустное, хоть и злое, будто горе какое его искорежило. Интересное лицо! Будто знакомое… Пальцы мигом зудом отозвались. Нарисовать бы! — Долгих дней вам, миледи… — поклонился мальчишка, заложив одну руку за спину. — Я — Эйгон, старший сын Кригана Старка, лорда Винтерфелла и Хранителя Севера. Мейстер Ланс испросил соизволения матери-настоятельницы, и та благословила меня и позволила понаблюдать как работает лече… Эгг затих на полуслове. Небрежно бросив куль с пожитками у стены, старуха шагнула к нему боком, один-в-один ворона сердитая, и, подцепив крючковатыми жесткими пальцами точеный подбородок, по-свойски наклонила голову юного Старка сперва в одну сторону, затем в другую. Рассматривала значится. Изучала. — Старк, говоришь?.. Винтерфелл, говоришь?… Хммм… Край света!… И Эйгон… Занятно… — тонкие сухие губы изобразили некое подобие саркастической ухмылки, покоробившей мальчишку не меньше костлявых пальцев, что теперь больно тыкали в ссадины на лице. — И кто ж, позволь узнать, так лордова сынка отметелил? Бадяжник приложить надо. Живо синюшность сойдет. Сказала и откинула его голову, что вещицу никчемную. Аж в шее хрустнуло. — Тому, кто отметелил, больше досталось. — дабы поддержать остатки ускользающей гордости брякнул Эйгон и тут же глупо покраснел. — Кровь дурная… У всех мужиков кровь дурная! Лишь бы крушить… Бить… Да где ж он?… Разрушать! Воевать! — забормотала старуха, зарывшись поглубже в карман передника. — Так ты это… Эйгон Старк из Винтерфелла… Чего от меня хочешь? Водить за руку не буду! Мисси вон все покажет! Коль охота есть. Выпростав кое-как ключ, ведьма пыталась теперь впихнуть его в огромный амбарный замок, что висел на двери в ближайшую камору, но руки не слушались — дрожали. Ключ все проскальзывал и проскальзывал мимо личины, скрежетал, царапал, скрипел. — Позвольте мне, миледи. — Эйгон шагнул ближе, поймав женщину за руку, и та неловко дернулась, метнув на юнца испепеляющий взгляд. Мальчишка даже смутился немного от всей злости, что пылала на дне черных зрачков. Было там что-то еще… Что-то похожее на страх. Не понять! — Какая я тебе миледи? — прошипела она сквозь зубы. Ну, чисто змея! — Леди они такие как мамаша твоя. Принцесса! Я отродясь леди не была. И хвала Небесам! Живенько распахнув дверь перед строптивой старухой, Эйгон молча поднял ее куль, распластавшийся у стены. Легенький! И пахнет чудно. Травы сушеные, по всему видать. Смысла пререкаться не было. Старые чаще злые. Кто жизнью обижен, кто — здоровьем, а бывает и крыша не на месте. Чего с таким выяснять? Пусть болтает. Взглянул мальчишка внутрь комнатушки и обалдел на мгновение. Да у их мейстера в Винтерфелле не было в мастерской такого порядка! Пузырек к пузырьку, колбочка к колбочке, тряпочка к тряпочке… И снова светло! Да так что глаза режет. Диво просто! А запах… Мммм! Закачаешься! Вроде как и резкий, лекарственный, а приятный, пряный такой, вкусный. Неужто эта злыдня такое чудо умеет творить?! Если да, то ей все простить можно! — Я бы хотел посмотреть как у вас здесь все устроено. Как лечите, чем лечите, кого и от чего… — неловко проговорил мальчишка, уступая дорогу. — У вас здесь совсем не так, как я привык дома. Нам бы тоже лечебница не помешала! — Папаша приказал или сам удумал? — оглянулась старуха через плечо, еще раз окинув Эгга с ног до головы колючим оценивающим взглядом. Будто искала чего. И, отыскав, скривилась. — Мейстер Ланс подсказал. А так сам больше. Хочу помогать людям. Как смогу… Эйгон замер в дверях. Негоже заходить без приглашения! А ведьма и не думала его приглашать. «Наша Алис — лучшая лекарка во всей Гавани! Даром что без цепи!» сказала ему мать-настоятельница перед тем, как препроводить к этой самой двери. Может, и лучшая, а толку, если она жабой на него смотрит да нос воротит? Гордая мальчишеская душа такого на дух не переносила! Он — сын лорда! Сын принцессы драконьего рода, наконец! А для старухи это, вроде как, пустой звук. — Помогать… — гаденько хихикнула ведьма, перебирая инструменты и склянки. — Тот, кто создан из крови и пламени, не может никому помочь. И опять зырк на него. Нехорошо так. С прищуром. Потерла лоб пятнистой рукой. И выдохнула устало и совсем тоскливо как-то: — Ну, да ладно… Может, пронесет еще… Приходи завтра к часу змеи. Посмотрим, на что сгодишься. А сейчас кликни кто там первым по очереди… Дерьмо само себя не перекопает.

***

Джоннел размеренно работал челюстями с видом настолько сосредоточенным будто бы выполнял великую миссию, от которой зависело по меньшей мере будущее человечества. Со стороны казалось, что мальчишка полностью сосредоточен на еде, но только с первого взгляда. На самом деле он наблюдал. За кем? Спросишь тоже! За отцом и матерью, конечно. Люцерис затаила обиду за то, что супруг, наплевав на ее пожелания, взашей выпер Эйгона в столицу. Как можно?! Вдруг что, а мальчик один! Ну, и что с того, что с ним Джори? Джори ему не мать и не отец! И вообще «ты же видишь какой он»! Он - это, в смысле, Эйгон. Какой? Ранимый мальчик! Нежный! Хмммм… Криган видел. И притом весьма отчетливо. Их первенец всегда походил на дремлющий вулкан, навроде тех, что гневом своим испепелили Валирию. Он мог быть смирным и даже смиренным, пока мир вокруг был спокойным и предсказуемым. Но чем больше реальность негативом вторгалась в жизненное пространство Эйгона, тем скорее тот раскачивался, чтобы рвануть в самый неподходящий момент. Материнское сердце слепо, а холодный рациональный ум Кригана знал, что мальчишке нужно остыть, прийти в себя, обдумать, переварить… Эйгону нужно было одиночество, и отец дал ему необходимое. А теперь пытался подластиться к своей Люси, что была с ним показательно холодна. Собственно, поэтому завтракало святое волчье семейство под пологом собственного матерчатого замка, а не за одним из столов, каких вдосталь было под знаменем каждого великого и не очень дома. Сегодня здесь трапезничаешь, завтра - там. Так связи и налаживаются! За столом оно ж сразу видно с кем сойдешься, а с кем нет. Джо исподлобья наблюдал, как отец вновь и вновь бросает на мать виноватые взгляды, точно побитый волк, как вздыхает, не в состоянии найти тему для разговора. Что поделаешь… Обходительность с дамами не была коньком лорда Старка, а с недовольными тем более. Кто его знает на какой козе подъехать к прелестной супруге, чтобы не усугубить имеющиеся проблемки? Криган уже два раза затылок почесал, а идей от того не прибавилось. — Правда, что ты будешь тренировать принцессу? — решил нарушить Джо тягостное молчание, приметив, что мать предпочла сегодня укороченный камзол для охотничьего наряда. Люк метнула быстрый взгляд в сторону Кригана, челюсть которого на мгновение свело судорогой. — Тренировка — слишком громкое слово… — неохотно выдавила она, краснея. — Все же я не брала меч в руки много лет. Мы просто договорились с леди Анной разучить пару-тройку приемов. Принцесса весьма любознательна. Она просила меня рассказать немного о моей семье и о том, как мы жили до… Войны. Король предпочитает не вспоминать былое, но миледи полагает память бесценной. — А Эймонд Таргариен умен… — вздохнул лорд Старк. Взгляды скрестились. Серое против черного. Люцерис фыркнула. Криган опустил глаза. — Почему ты не говорила о том, что хочешь упражняться с мечом? — вдруг спросил он. Джоннел буквально кожей почувствовал, как наэлектризовался воздух. Боги! Да не явится ли прямо сейчас воля Богов в виде росчерка молнии, дабы испепелить их все разом?! — Много лет назад мой супруг немногозначно пояснил мне какой должна быть настоящая леди Винтерфелла. Способность обезглавить противника на ристалище не входило в число ее добродетелей. — криво усмехнулась Люцерис, вспоминая сколько раз ее тыкали носом в это до тошноты четкое разделение сфер ответственности мужчин и женщин. О, нет! Не только Криган. Да ей разве что только псы с псарни не запрещали совать нос в свои псовые дела! «Миледи надлежит заняться более домашними делами…» в один голос вторили ей управляющий, начальник охраны, старая Климентина. — Ты… Очень красива с мечом… — проглотив подкол, лорд Старк взглянул на свою Люси почти умоляюще, нервно облизнув губы. — Если бы ты дала мне шанс увидеть тебя такой раньше… И та мигом вспыхнула, покосившись на Джоннела, но тот пялился в тарелку, тщательно делая вид, что все в порядке и мясо с корнеплодами для него теперь гораздо интереснее родительских игр. — И… Я был бы счастлив составить тебе пару. — он нежно накрыл руку жены своей, чувствуя, как та колеблется, не зная уступить ему или оскалиться. — А если бы однажды мой меч оказался вот здесь?.. — тонкие прохладные пальчики скользнули по мощной шее прямо над сонной артерией, разом усилив ее трепыхание. Люк замерла натянутой струной в ожидании ответа, словно от этого зависела ее жизнь. — Я сдался бы на милость своей Королевы… — перехватив ладошку супруги, Криган трепетно прижался к ней губами. — Сдаться вам, принцесса, — честь для меня. … Не врал… Серьезные волчьи глаза не умели лгать, и Люцерис довольно прищурилась, одарив мужа улыбкой, первой за последние несколько дней. — Ты что-то говорил насчет того, что лорд Велларион приглашает нас к себе на ужин… — благосклонно заметила Люк, давая понять, что осталась довольна его реакцией на непростой вопрос. — Да, лорд Аллин желает разделить с нами трапезу не только здесь, но и в стенах Высокого Прилива. — радостно громыхнул Криган, воодушевившись. — Я дал согласие. Ты могла бы отправиться туда на драконе… Если желаешь… О! Лорд Старк знал, как задобрить свою леди. Шанс продемонстрировать своего пламенного красавца перед бескрылыми родственниками оказался слишком лакомым кусочком, чтобы оставить Люцерис равнодушной. И, конечно, она с удовольствием проглотила приманку, чтобы моментально расцвести. Джо даже брови поднял, дивясь тому, как филигранно все разрешилось. Боги! Ему следует запомнить все это! Небольшой комплимент, пара уступок и любимая уже счастлива! И даже готова простить былые просчеты! — Это было бы чудесно! Арракс истосковался по родным местам. По дому… Драконий камень так близко… Мы… — Люк на мгновение запнулась, чтобы взглянуть на мужа яркими просящими глазами. — Я хотела бы… Вернуться домой… Если ты позволишь… — шепнула она, чувствуя, как сердце перестает биться в груди. Без малого двадцать лет Люцерис мечтала увидеть место, где все вся ее семья была счастлива. Криган нахмурился, размышляя. Драконий Камень… Место силы Таргариенов, место, где все пропитано воспоминаниями о прошлом, о войне, о потерях. Люцерис как будто просила принести ей горсть пепла, чтобы она могла оплакать былое. Но отказать он не мог, видя в ее глазах настолько отчаянную мольбу. — Хорошо. Мы отправимся на Драконий Камень. Я поговорю с десницей или одноглазым ублюдком. — Вам там нет места. Тебе и Джо. И Эггу тоже… Это место — крипта, и я должна… Сама… — сбивчиво говорила она, пряча глаза, будто виноватая. — Это мой долг… — Я не уверен, что… — начал было Криган, но договорить ему не дали. Внезапно засунувшийся в шатер мальчишка-конюший заискивающе улыбнулся всеми имеющимися зубами и оглушительно провозгласил: — У меня дар для м’лорда! Просили передать в руки! Тяжелый! И потряс объемным мешком отличной коричневой кожи. Мягче еще поискать надо! — Тащи, раз пришел. — недовольно крякнул Криган, протягивая руку. Мгновение, и помещение заполнил отвратительный смрад жженой плоти. — Боги! Что это?! — прошептала, бледнея, Люк. — Еще одно напоминание о прошлом… — тяжело выдохнул Старк, разглядывая пережженные кости и лоскут кожи с выдавленным вопросом. … Север помнит?..

***

— Эй, ну, ты чего? Тише… Тише, малыш! Анна что было сил прижимала к себе дрожащее тельце, пытаясь разлепить веки. Да слышала она, как Эйнис захныкал во сне, но сил проснуться не было. Не мамка ж она ему! Это мать вскакивает, опережая первый чих младенца, а Анна сама совсем еще девчонка. А у молодых знаешь какой сон крепкий?! Ооооо, из пушки под ухом будут палить — не проснется! Отец как сказал, так и сделал — поселил несносную девчонку с малышами, назначив нянюшкой. Ответственность лишней не бывает! А с двумя детьми на шее далеко не убежишь. Эймонд же и служанок разогнал по такому случаю. Урок должен быть уроком, а не развлечением. Только… Назови мне вещь какую Анна в это самое развлечение не обернет? Нет таких! Ответственно заявляю! Вот и резвилась егоза с сестрой и братом, напрочь позабыв, что годками удалась в три раза старше. Вместе с ними бегала за воздушным змеем, каталась в тележке и на пони, дразнила собак, слушала колыбельную… Красота! Ну, хоть ты скажи! Отец вон только головой качает да грозится бабушку прямиком из септы сюда доставить. Ибо только леди Алисента способна вернуть внучку на путь истинной благодетели. Ха! Ну, минут на пятнадцать! Не больше! — Опять кошмар, да?.. Ну, все хорошо же… Видишь, я рядом! А знаешь какая я? Сильная и везучая! Рядом со мной ни с кем ничего дурного случиться не может! — утешала брата Анна, чувствуя, как неотвратимо сдается ночная рубашка под натиском горячих слез испуга. — Они за мной идут… — хныкал Эйнис, придушенно всхлипывая. — Кто идет? Нет здесь никого! Хочешь папу позову, а? Он же рядышком… Вообще старшей сестрой быть забавно. Особенно, когда ты – принцесса, а твой младший – принц. Ну и что, что у вас мамки разные? Разве это имеет хоть какое-то значение, когда речь идет о воздушном змее, запутавшемся в ветвях старого дуба? Или о том, кто первый добежит до конюшни? А вот когда у брата кошмары, тут, конечно, не до смеха. Тут ты уже не беспечная девчонка, а сильная и везучая старшая сестра, способная отогнать любого монстра одним только своим присутствием. Хотя, признаться честно, саму Анну эти ночные жалобы немного пугали. Что такого снится малышу, что он просыпается в таком ужасе? — Не здесь… Там! В темноте. — Эйнис опасливо оглянулся, но девчонка не дала ему вновь погрузиться в кошмар и ткнула лицом себе в грудь. Что лучше тепла успокаивает? Ничего! Анна долго еще шептала брату успокаивающие слова, пока его дыхание не выровнялось. Почувствовав, что Эйнис снова заснул, она осторожно высвободилась из его объятий и укрыла одеялкой. Сама же долго ворочалась, не в силах уснуть. В голове крутились обрывки детских кошмаров, смешиваясь со смутными непривычными опасениями за будущее. Свое. Малышей. Отца. Всего мира. Она знала, что их положение незыблемо прочно, но все равно глупый иррациональный страх жгучим щупальцем щекотал на уровне солнечного сплетения. Что-то должно было случиться, это висело в воздухе, как грозовая туча. Под утро Анна все же провалилась в тяжелый сон. Ей снились драконы, сражающиеся в небе, шепчущие лица, полные злобы, и слезы… Слезы без конца и без края.

***

Проще удержать в ладонях ветер, чем приказать сердцу. Люк пыталась заставить себя не чувствовать, не думать, не вспоминать. Но что такое желания разума против иррационального начала, выбирающего порывы души… Она не хотела бояться и боялась. Ощущение, что все они стоят на грани, за которой начнется нечто ужасное, преследовало ее неотступной антрацитово черной тенью. После ужасных даров-напоминаний леди Старк не находила места ни днем, ни ночью. В каждом лице она видела заговорщика, что плел свои гнилостные сети подобно гигантскому пауку-переростку, желая заманить в них ее мужа. Да, Криган сжился с поражением, но смирился ли до конца? Люцерис не знала, но в каждом его взгляде, направленном на Эймонда Таргариена, мерцало нечто темное и злое, что всегда встречало свое собственное отражение в одиноком фиалковом глазу Короля. Они ненавидели друг друга холодной злой ненавистью, и ничто не могло этого изменить. Что нужно, чтобы оба подняли мечи? Легкий толчок или серьезная встряска? Боги… Даже Боги того не ведали. Люк стала внимательнее присматриваться к людям, прислушиваться к разговорам, быстро открыв для себя пугающую истину — все здесь было ложью. Покорность, улыбки, глотки, вопящие «Слава Королю!!!», нарочитая беспечность скрывали под собой что-то темное, злое, опасное. Удивляться было нечему. Эймонд Таргариен, обладатель крутого норова, редко шел на уступки, силой продавливая свои решения. Он не слушал приближенных и советников, опасаясь превратиться в марионетку, подобно Королю Визерису. Сотни искали к нему подходы, но получали лишь драконью справедливость. Но одного недовольства мало, а было ли за ним что-то большее Люцерис не знала. Сам Эймонд казался уверенным, довольным, а подле белокурой Королевы и вовсе счастливым. Наблюдать за ними было удивительно больно. Разум говорил, что дядя — чудовище, убийца, и нет в нем ничего от мальчишки, которому она отдалась так глупо. Жажда власти сожрала его, перекроила тысячами скальпелей, отрезав все ненужное. Может, он и был похож на прежнего Эймонда Таргариена, но только внешне. Внутри у него была лишь сажа, пепел да стальные остряки проклятого трона. А сердце… Тоскливо отсчитывало секунды, больное и опустошенное, пока Король откровенно целовал супругу на потеху гостям и собственному тщеславию на подъездной аллее милого охотничьего домика, что строился специально для Джей. Ага! Тот самый роскошный подарочек! — Как же это красиво и правильно… Правда, леди Старк? — задумчиво обронила в тот день Анна, стоявшая подле Люк и с упоением отбивающая ладошки одна о другую во славу любви и счастья монаршей пары. Обронила и глядь на Люцерис цепкими лисьими глазками. Будто изучала! — Таргариен для Таргариена! Кровь дракона для крови дракона! Сразу видно, что не зря Боги благословляют такие союзы. Они так любят друг друга! Я бы тоже хотела… Любить кого-то, созданного специально для меня. Из крови и пламени. Девчонка настойчиво пялилась, и леди Старк пришлось опустить глаза, чтобы та не узрела в них испуг и тоску по тому, чего никогда не могло было быть…

***

… Свобода!.. В стенах, напрочь пропахших камфорой и целебными травяными настоями, Эйгон обрел истинную, ни с чем не сравнимую, свободу. Пьянящую, сильнее глотка молодого вина. Здесь никто не смотрел на него как на сына Кригана Старка, не звал милордом. Простое одеяние и спокойная уверенность в фиалковой бездне внимательных глаз делали свое дело. Ему доверяли и доверялись. Вот так вот запросто. Без скованности, недоверия и трепета перед высоким титулом. Он, отпрыск благородного рода, преклонял колени перед нуждающимися, не гнушался грязной работы, терпеливо выслушивал жалобы больных. Его руки, коим больше шел меч, искусно накладывали повязки, а взгляд, острый, как клинок, находил шанс там, где другие видели лишь страдание. Старая Алис поперву не желала доверять ему ничего серьезнее бесконечной писанины. Всучила толстенную книженцию и говорит, мол, описывай каждую хворь и каждого больного — имя, возраст, жалобы и прочее, что сочтешь интересным. Эгг и писал. Буковка к буковке. Красивый размашистый почерк, что не корежился даже, когда мальчишка ускорялся, дабы угнаться за говорящим. Потом позволила под ее надзором рану перевязать. Потом гнойник вскрыть. Потом осмотреть. Да у ведьмы глаза на лоб полезли от егонных познаний! А когда к ним пришла совсем юная девица с непрекращающимися кровями после выкидыша, то он еще и спорил с Алис, доказывая, что его травы лучше помогут. Да старуха аж пятнами пошла от возмущения! — Я сперва было решила, что позабавиться ты пришел. Богатые часто с жиру бесятся. — с недоверчивым удивлением бурчала она, наблюдая с каким увлечением мальчишка разливает лекарства по склянкам. — А ты вон как… Искренне, значится! Одна беда — сострадания в тебе нет. Они ж вон все хотят, чтобы их сперва пожалели, наболтали, что все хорошо будет. Даже те, кто помрет вот-вот. А ты на них как на мейстеровы задачки смотришь да сам себе оценки выставляешь… Сердце у тебя есть? — Что?.. — обернулся к ней Эйгон, растеряно распахнув свои изумительные глаза, в которые ведьма отчего-то не могла долго смотреть. Моргала по-птичьи, крякала да отворачивалась, губы поджав. — Сердце, говорю, есть? Вот здесь оно должно быть. — указательный палец дважды весьма чувствительно ткнул его прямо посредь груди. — Или камень там, как у твоего… Короля? Сердце было, конечно. Только Эйгон больше его трепыханиям голос рассудка предпочитал. Когда спокойный был… А если нет, то там уж и не поймешь, что верх взяло! В общем, задумался он крепко. Следить стал, наблюдать, как Алис сама с болезными обходится. Кому слово доброе скажет, кому улыбнется, кого по плечу похлопает, и сразу человек расслабляется, будто надежду в него вдохнули. Даже те, кто на ладан дышал, бодрее становились. Пусть не телом, а душой легче им делалось. Он даже как-то поспорил с ведьмой, мол, можно ли телесную болезнь словом излечить. Ну, через душу как-то. Выходило, что вроде как нет, а внутри все кричало, что может. Учился Эгг быстро, будто не узнавал новое, а вспоминал забытое. Он разбирался в травах, знал целебные свойства кореньев, овладел искусством кровопускания и прижигания ран. Но главное – научился слушать. Слушать не только слова, но и тихий стон тела, его боль и тоску. В лечебнице, среди простых людей и запахов лекарств, Эйгон обрел то, что не мог найти в замке в атмосфере интриг и скрытой ненависти – смысл. Свободу быть собой, выбирать путь, который ведет не к славе, богатству и неуемному росту собственного тщеславия, а к исцелению и облегчению страданий. Свободу, ради которой стоит смириться со всем остальным. Мальчишка едва-едва поймал баланс с самим собой и миром, как упившийся кровью Двор принялся сползаться под своды Красного замка, желая продолжить гуляния теперь уже на воде. Все эти благородные господа шумели, мельтешили, лезли с неуместными расспросами насчет их с лордом Уиллемом потасовочки, которая теперь казалась совсем уж нелепой и по-детски глупой. Беспокойно! А вскорости отец с матушкой приедут… Вновь воспитывать примутся! Эх, беда! И она вернется… Анна. От одной мысли, что бодрая девчонка вновь будет пищать и кружиться волчком по замку, было дурно, страшно и волнительно. Сердце аж в горле стучало! Эйгон стал больше времени проводить в лечебнице и приюте. Даже на рынок с тетушкой Алис ездил и ишака кормил! Всяко лучше, чем в замке торчать. Еще бы не смотрела она на него так… Пес его знает! Будто виноват он в чем! Он, если и виноват в чем, то уж не перед ней точно. Вот даже перед ишаком виноват, а перед ней нет! В чем виноват, спросишь? Да в том, что мимо ходил с седмицу целую и не замечал, что упыреныш какой-то над животиной бессловесной издевается. То воду отставит, то палкой острой ткнет, то в корм нассыт. Ага! Представляешь?! Стоит и ссыт! Наглая морда! Эйгон ему такую затрещину влепил, что тот этой самой мордой об стену со всей дури приложился. Синячина почти такая, как у самого Эгга была. Взвыл гаденыш, что демон в Пекле! И как матушка отходила — десятой дорожкой ишака обходит, а Эгга так и вовсе двадцатой.

***

— Пекло… — сквозь зубы процедил Эйгон, с грохотом опустив книгу на стол. Четыре раза! Четыре! прочитал он главу о чудодейственных свойствах тысячелистника пера самого мейстера Теодора Фламмийского и… Не запомнил ни слова. Ни единого, мать его, словечка! Вообще ноль! Пустота! А все от того, что леди Анна вернулась в замок. Ага! А еще мать, отец, Джоннел, Король одноглазый и вообще все-все. Думаешь, тронуло его это? Неа! Ничуть! Вон дел сколько интересных! Новых! Не до пережевывания старых обид да деталей этого воистину бесконечного праздника. Что ему до королевского подарка? Какое дело до тех, с кем отец дружбу наладил? Пустое все это! Ну, может и не пустое, а его совершенно не касающееся! У него — своя жизнь, у них — своя… Больно, зато правда! И хорошо ж все шло! Матушка его целовала сильно. Отец обнял. Джо до вечера не отходил. Красота! И тут на тебе — смех! Свободный и легкий… Волшебный! Сердце сразу вниз ууууух и все! Давай стучать едва не в пупе! А на утро миледи-принцесса шасть мимо, глазками очаровательно стрельнула и говорит «Скучали, милорд? Я ужасно! Только о вас и думала!» Крыша каааак отъехала! И назад ни в какую не хочет! Хоть гвоздями приколачивай! Эйгон до вечера только о ней и думал, а в голове имя ее из угла в угол шуууух и смехом ее дивным рассыпается. … Анна… АНна… АнНа… АннА… АННА… И на утро не отпустило тоже! Дурной просто весь какой-то! Что больной… И снилось всякое. Ну, неприличное… Танцы, поцелуи, жар огненный… Приворожила что ли? У, ведьма! Мальчишка откинулся на спинку стула и сладко потянулся, закинув руки за голову. Вздохнул глубоко-глубоко, томно-томно… И расслабился. Позволил мыслям самим собою течь как им вздумается. А они, глядь, и быстрее молнии к принцессе пришли… … к ее дивным озорным глазам, в которых любому мальчишке утонуть проще, чем впервые узревшему воды Черноводного залива… к губкам, что на вид вышли слаще спелой черешни… к очаровательным ямочкам на щеках… и пряди лунного света, будто случайно запутавшейся в непокорных кудрях… к талии, которая на контрасте с бедрами просто вышибала воздух из легких пленительными изгибами… весь вышибала! до последней унции!.. а груууудь… Хммм… Нет, грудь не была большая! Маленькая она была. Такому, как Эйгон, едва ли в ладонь уместится. Вон ручищи какие! А у принцессы титечки аккуратные и сладенькие, точно спелые персики. А улыбка какая! Ну, чисто лисица! Как она ему дерзко подмигнула через плечико вчера в коридоре?! С ума сойти… — Мммм… — беспомощно промычал мальчишка, зачесывая назад непослушные мягкие прядки, что так и норовили в глаза забраться и защекотать до смерти. Тело само собой откликалось возбуждением на каждое видение, какое фантазия художника являла реальнее толстенного талмуда клятого мейстера. Эйгон пьянел, не замечая, как рука сама собой сползла с высокого лба на нос, губы, походя сжала шею, скользнула по широкой мощной груди… Вовсе не Эймондовой! Стронговской!.. Упала на бедро, чтобы с усилием втереться в него от избытка чувств… И… От голода? Эйгон встряхнул головой, растрепав каштановые локоны, и даже выпрямился, озаренный внезапной мыслью. Похоже, он — полный идиот. Ну, конечно! Весь горячечный бред, мыслишки все эти… Да Эгг их силой воли от пошлости и разврата удерживал, ибо непозволительно о принцессе помышлять столь грязно… Томление… От того, что женщина ему нужна. Вовсе не пустышка эта, леди Анна! А ласковая кошечка, навроде Айвори! Альберт, подлец эдакий, своими выходками в Пекло его столкнул! Дал по полной распробовать на вкус самый желанный, самый сладкий грех… Да так и бросил! Что теперь делать-то прикажешь? — Ублюдок… — тихо шепнул мальчишка, уверовав в то, что сможет освободиться от пьянящего наваждения, утолив порочный зов плоти.

***

— Мне нужно в тот дом. — с ходу заявил Эйгон, едва ни с ноги ворвавшись в покои десницева сынка, что соизволил пробудиться только к полудню и отчаянно напоминал всем своим существом помятое одеяло, какое, впрочем, тут тоже имелось. Прямо на нем. Ну, чего сразу «пил»?! Неа! Не пил! Просто не спалось как-то… Привык уже к походной постельке да отцовскому убаюкивающему храпу поблизости, а теперь вроде как и не хватало его. И лая собачьего не хватало, и пьяной брани… Даже духоты и той не хватало! Ну, и спина все еще немного ныла после взбучки. — Чем тебя этот не устраивает?.. — растянув рот в приступе неудержимой зевоты, Альберт вяло мазнул взглядом по крепкой фигуре Старка и вновь вернулся к отрешенному созерцанию ванны, какую спешно наполняли две служанки. Страшные и толстые, мать их! Рожи, что поросячьи рыла! Не отличить! Папаша постарался! Эйгон опешил. Ну, чего тут непонятного?! Неужто мальчишке Пику самому не хочется…. Ну… Эгга вон уже от одного вида женской юбки ведет! Мозги вообще не соображают! — Ты меня не понял, Альберт. Мне нужно… — он запнулся, с опаской покосившись на служанку. Обычно юноша и не замечал таких вовсе. Это ж что-то навроде мебели! Только говорящей. Вот болтнет кому, и опять скандал выйдет. Ему бы по-тихому как-нибудь. — К Айвори… Пшеничные брови мальчишки Пика взобрались повыше на лоб, а сам он резко проснулся и заржал в голос. Свободно так и жутко довольно. — Что? Уже? Пар из ушей идет, а? — заливался он. — Или кулачок стер? Бах и встал. Одеяло на пол, а под ним ничего! Срам один! Эйгон прямо скривился весь. Мужская красота его не только не прельщала, а даже и наоборот — отвращала. Вот прям ком в горле встал и перехотелось все разом! Хотя тело у мальчишки Пика было ладное, гармоничное, с едва приметными мышцами и россыпью милых родинок на животе. Глааааденькое! Волосков там всяких по-минимуму. Да и те, что есть, — чистое золото. И не приметишь! Сам-то Эгг постепенно обрастал темным волосом, что с груди струйкой стекал на живот и ниже там. Самому ему это не особо нравилось, но куда деваться. Не девка ж он, чтобы себя общипывать! — Хорошо, хорошо! Только не на всю ночь! А то вон синяки еще не сошли… — закряхтел Альберт, запихиваясь в теплую воду. — Папаша Пик больно зол! Сказал, в следующий раз прикажет покрепче высечь. Так чтоб шкура треснула! А мне моя шкура мила, знаешь ли… Ффффрррр… — зафырчал он, забулькал водой, погружаясь все глубже. Вот взять бы его за патлы да притопить, как котенка! Стало б легче, а?

***

Ой, да что же это?! Никак радуга расплескалась по покоям юной леди Денейры! Куда ни глянь — везде красота! Атлас, шелк, тюль, органза, бархат, тончайшая шерсть, мягче какой нигде не сыскать! Хоть ноги по колени сотри! Все цветное и ужасно милое, как и сами юная леди Велларион… … что уж битый час не могла определиться с нарядом. Платье выбрать — серьезное дело! С одной стороны, чтобы красиво было. Чтобы все мужчины ниц пали, а с другой, чтобы принцессу не затмить. Тетушка Бэйла ей ясно наказала, мол, поосторожнее будь с драконьей дочерью! У этих Таргариенов от милости до гнева меньше, чем пол шажка! А сегодня они должны были с леди Анной и с другими девушками в септу сходить, отблагодарить богов за удачную охоту, мирные времена, ну, и за все прочее остальное. Положено так! Чтобы и простой люд видел, мол, знать от церкви далеко не отрывается даже в радостные для себя дни. — Может то? Синее с морскими коньками… — хмурилась Анна, которую бабушка силой обрядила в темно-зеленый, испортив разом все настроение. Да в этом платье только к Богам отходить! Лет в сто! Еще и золото это… Принцессе удачнее платина шла! Ну, или серебро… — Темное слишком… — печально вздохнула милая Дени, которой очень уж хотелось вырядиться в легкомысленное платьишко цвета яркого дорнийского солнца, но в септе ее, пожалуй, высекут за такое. А что? Бывали случаи! Верховный септон больно крут норовом! Чуть что блудницей называет и на площадь за патлы. — Там и в септе темно! Кто там на тебя смотреть должен? Надевай уже что-нибудь и идем! — махнула рукой принцесса, так и пружиня на месте. Ох, не по ней эти долгие сборы! Жизнь быстро жить надо, чтобы не пропустить ничего. — Скажете тоже! Не будет! А вдруг мы его встретим, а я не красивая… — надулась, что хомяк, леди Денейра. — Кого его? Воздыхателя твоего? — закатила глаза Анна, которую жутко уязвляло, что за велларионовской выскочкой бегает кто-то такой-эдакий… Романтичный! А от нее парень нос воротит и убегает скорей, чем от чумы! Ну, и фиг бы с ним! Только сердечко само к нему тянется. Глупо так! И необычно. Раньше с ней никогда такого не было! — Да… Он мне еще стихи написал. — потупилась Денейра, наслаждаясь завистливой принцессиной мордашкой, совершенно не умеющей скрывать эмоции. Ага! Написал! И не просто написал, а каждое четверостишье на отдельной бумажечке и в разные уголки спаленки припрятал. Ну, так, чтобы скоро найти можно было. Милая Дени весь вечер туда-сюда ползала, пока все не отыскала. Ей сперва одно попалось, второе, третье - служанке. Потом только смекнули, что больше их. Интересно страсть! Надо ж фантазия у мужика какая! С ума сойти! И слова такие, что сердечко так и ёкает! — Вот… Почитайте! Очень красиво. — Леди Велларион подала Анне со стола стопку листков, исписанных нарочито красивым почерком. Будто каллиграф какой выводил всю ночь! Шустрые глазки так и забегали по строкам. А ведь и правда трогает! Эх, любовь-любовь… Да ты вот сам послушай! Люблю безоглядно, люблю безрассудно. Люблю изнутри, неразумно, подспудно. Люблю нескончаемо, в чем-то наивно, Люблю и развратно, и слишком невинно. Люблю растревоженно, невообразимо, Люблю потому, что ты просто любима. Люблю осторожно, люблю без опаски, Люблю как принцессу из глупенькой сказки. Слова отзывались внутри приятной вибрацией, и, сама того не заметив, принцесса заулыбалась. Нежное тепло пекло в груди. Приятно-приятно! Ласково-ласково! Люблю я восторженно, нежно и сладко, Люблю, потому что всё в полном порядке. Люблю изначально, навечно, прекрасно Люблю так глубинно, что даже опасно. Люблю нерушимо, фундаментально, Люблю единично и феноменально. Люблю я и ласково, и грубовато, Люблю, и любовью бескрайне богат я. Каждая строка, каждая неловкая рифма каким-то необъяснимым образом проявляли то, что чувствовала сама Анна. Неужели все влюбленные сердца стучат в унисон?! Неужели все болят одинаково?! А еще боятся, трепещут, замирают… Люблю горделиво, чувствительно, томно, Люблю и напористо, и слишком скромно. Люблю постоянно, люблю запредельно, Люблю плодотворно и жутко смертельно. Люблю окончательно и неизменно, И верю: меня ты полюбишь не меньше, наверно… Принцесса еще ни разу даже в мыслях ни к кому не обращала этого слова. … Люблю… Это же все равно, что по своей воле вырезать собственное сердце и отдать его другому человеку, которому оно, может, и вовсе не нужно! Страшно! А что делать, если сердце это, дурное, само за тебя все решило?! И даже Боги не ведают, как оно выбирает! По достоинствам? Недостаткам? Красоте? Уму? Не то все! Не то… Ее собственное просто узнало его… Будто с самого рождения искало в чужих лицах и отражениях. Да Анна была уверена, что даже в толпе из тысяч мужчин нашла бы Эйгона. Глазами. Или по запаху…. На ощупь! Как угодно! Он же для нее создан! Или нет?.. — Мне кажется… — красиво порозовев, шепнула Денейра. — Я уже его люблю… — Я тоже… — отозвалась Анна и тут же отмерла, затараторила. — То есть не его! Не того, кто это пишет! Другого! Вот ты веришь в любовь с первого взгляда? Я не верила! Ну, как влюбиться, если ничего о человеке не знаешь?! Глупо же, правда?! А теперь не знаю, что с этим делать… Помолвка у меня скоро… И носик повесила. Низко-низко. Денейра таращилась на принцессу во все глаза, сраженная наповал ее сбивчивым откровением. … Любовь… Помолвка… С первого взгляда… Что уж тут скажешь… Чем утешишь?.. Доля благородной леди такая, что каждая первая в душе до самого гроба любовь несбывшуюся носит, а детей рожает тому, кому велено. Закон такой. — Любовь! Любовь! — недовольно заворчала толстая неповоротливая служанка, что помогала разбирать платья. — Это у нас, женщин, любовь, а у мужчин проще все! Вон болтают, что милорд Альберт с сыном лорда Старка вновь в город намылились. Такая у них любовь! Обе девчонки оторопело уставились на обнаглевшую девку, про какую и помнить забыли, напрочь очарованные неловким, но по-своему удивительным стихотворением. — Зачем в город?.. — автоматически спросила Дени, глупенько моргнув, что птенец в гнезде. — К девкам продажным… Зачем еще? Мужики все на доступное падки. Им любовь эта двести лет не нужна. — буркнула служанка и давай платья перекладывать. Денейра расцвела язвительной торжествующей ухмылкой. Анну накрыло горячей волной незнакомого удушливого стыда, от которого предательски заалели щеки и закружилась голова. Прямо так уууухххх-вжууууххххх! От одной только мыслишки, что Эйгон там с кем-то… — Похоже, вы проиграли, принцесса! — проворковала леди Велларион, по-свойски коснувшись плеча девчонки. Ту аж передернуло всю снизу вверх и обратно! — Милорд Эйгон, похоже, остался глух к вашим стараниям. — Глупости, миледи! — с холодной отчаянной злостью выпалила Анна, чувствуя себя почти как юная женушка, проведавшая о похождениях суженого. — Ничего не будет. Чем хотите поклянусь!

***

От нервов казалось, что все тело зудит и чешется. Руки место весь день не находили, и Эгг даже грохнул склянку с какой-то мерзопакостной жижей, какой старая Алис мазала гнойные раны, дабы грязь всю вытягивала. Признаться, уже к обеду идея с загулом не казалась такой уж удачной. Это ж крайне нервозно с непривычки — трогать кого-то чужого! А относиться к женщинам, как к вещам, мальчишка еще не привык. Молод больно! В таком деле опыт многое значит. Он пытался вспомнить, как все в прошлый раз было, но память выдавала только винный туман в голове и странные рваные фрагменты. Приятные, конечно, но все одно пугающие. От нервов Эгг даже про Анну забыл! А если забыл, то чего уж дергаться?! Может, просто вернуться домой? Вернуться и сесть в тишине с напильничком… — Ну, что, грешник? Готов вкусить запретный плод? Эйгон еще не успел захлопнуть дверь лечебницы, а мальчишка Пик уже поймал его под руку да ухватил покрепче, чтоб не сбежал. Солнце неумолимо клонилось к горизонту, заливая улицы Гавани всеми оттенками киновари. Все вышло красным — небо, крыши, стены, лица. Будто краской плеснули! Даже ишак, переминавшийся с ноги на ногу в ожидании хозяйки, и тот был густого карминового оттенка, живо сделавшего из него своеобразное длинноухое порождение загробного мира. Может, демон он! — Ай! — взвизгнул Альберт, стоило его ишачиной светлости мотнуть здоровенной зубастой башкой с весьма недвусмысленными намерениями. Ага! Тяпнуть он лордова сынка возжелал! Чисто демон! Эйгон уже открыл было рот, чтобы отказаться от глупой затеи. И закрыл. Стыдно! Гляди, мальчишка Пик решит, что струсил он. А он, в общем-то, и трусил. Причем некисло так! Альберт все болтал какую-то ерунду, петляя по улочкам что твой заяц. То туда свернет, то сюда! Ну, ей богу, будто гончую со следа сбить хочет! И все дергался, оглядывался, суетился… Вообще странный ужасно был и ржал невпопад чаще обычного. — Это не тот дом… Не «Сладкая кошка». — констатировал очевидное Эйгон, когда мальчишка Пик замер перед дверью богато украшенного дома в лучшем районе города. Да право слово! Тут даже пыль под ногами не скрипит! Какой бордель?! — Кошка?! Какая еще кошка! — возмутился Альберт, нелепо всплеснув руками. — Смотри, как надо! Кооо-шеч-кааааа…. — прищурившись и сладко закатив глаза, он пропел нежнее соловушки. — М? Понял? Повтори! Тоже мне! Кошка! Так его любимых девочек еще никто не оскорблял! Они же все кошечки! Сладенькие, хорошенькие, послушные, ласковые! Мммм! Мечта! А это остолоп говорит «кошка»! Еще бы сказал «драная»! — Нет! Это не «Сладкая кошечка»… Это лучше! — доверительно подмигнул мальчишка Пик и нервно оглянулся, наверное, уже в тысячный раз. — Это «Резиденция». Ну, если хочешь «Резиденция разврата». Здесь бывают только такие, как мы.. Ты, я, десница, Король… Знать, короче! Да здесь даже переговоры ведут! Там патио есть! И фонтан! А девочки какие! Каждая и спеть, и станцевать, и в политике посоветовать… Умницы! Красавицы! Персики! Ну, и отодрать тоже могут! По-всякому! Да входи уже! Торчим на виду! Отворив дверь, миловидная юница с любезной улыбочкой ожидала окончания монолога, азартно подтверждая кивком каждое слово, и едва успела посторониться, когда Пик силой впихнул Эгга внутрь. — Главный козырь сего приюта — конфиденциальность! Отдельные апартаменты! Целые этажи приватных комнат! Никто никогда не прознает, чем и с кем ты тут развлекался! Мальчики, девочки, ишачихи… Любая прихоть мигом исполнится! Поговаривают, милость его Король предпочитает сталь… — Сталь?.. — тупо переспросил Эйгон, осматривая роскошные интерьеры, подходящие более дому великого лорда, нежели борделю. Пусть и крайне дорогому. Приятный полумрак поглощал бесконечные коридоры, змеями уходящие в недра дома греха от просторной округлой гостиной, где они и оказались. Посередине действительно шумел фонтан с мраморной прелестницей в самом центре. Юная дева лила на себя из огромного листа хрустальную воду, что нежно обтекала аппетитные выпуклости. Уникальная работа! Эггу даже захотелось потрогать, но не лезть же в воду! Мозаичный пол хранил в себе зашифрованные символы любовных текстов древней Валирии и развратного Лиса, а потолки подпирала колоннада, увитая плющом. Нежная музыка рождалась словно прямиком в воздухе, прохладном и по-весеннему одуряющем, цепляла, настраивала на расслабляющий романтический лад. И Эйгон успокоился, перестав трепетать, что осенний листок на ветру. — Не саму сталь, конечно! Боль… — пожал плечами Пик, будто спутник его не понимал каких-то совсем уж очевидных вещей. — Боль приятно оттеняет наслаждение. Ну, так болтают! Попробуй как-нибудь. Мне не зашло, но ты… — Альберт пренебрежительно махнул на него рукой, словно говоря, что Эгг удался каким-то бракованным. — … из этих… С кровью дракона! У них у всех крыша не на месте. Идем! Я обо всем договорился еще утром… Да, да! Сам приходил… Сладкая пряная полутьма поглотила их, превратив в тени. Безликие, плоские… Одни из многих или единственно уникальные — не имело значения. Никого здесь не занимали имена и титулы. Мирское осталось за дверью. Эйгон чувствовал на себе чужие взгляды. Не жадные и не липкие. Будто кто-то невидимый вскользь отметил их появление. Пару раз они встретились со служанками, что не подняли на них взора. — Сюда, милорды… — шепнула юница, поднимая перед гостями очередные тяжелые портьеры. — Располагайтесь, пожалуйста! Все будет сообразно заказу! Сладкого вечера… Шаг, и оба попали в идеальный белый мир. Белоснежная чистота покоев поражала своей невинностью, контрастируя с греховной сутью этого места. Пол, выложенный белым матовым мрамором, холодил ступни прикосновением призрака. Богатая мебель, будто выточенная из слоновой кости, изящно располагалась в нарочитом искусственном хаосе: диваны с вышитыми белыми лилиями, кресла с высокими спинками, обитые белым бархатом, столики с хрустальными столешницами. Сквозь тонкие белые занавеси, метущие подолами пол, проникал рассеянный вечерний свет, придавая покоям неземное сияние. В центре комнаты, изваянный из белого квахорского мрамора, тихо журчал фонтан, его струи, словно слезы ангелов, орошали лепестки белых роз, дремлющие в чаше подобно легчайшим лодочкам у берегов Гавани. Чуть поодаль, полускрытая занавесью, стояла арфа, мерцая в полумраке боками, инкрустированными перламутром. Струн ее неустанно касались невообразимо длинные пальчики юной гурии, обладательницы особой неземной красоты, делающей ее эфемерной и почти прозрачной. Казалось, что мелодия, рождаемая серебряными струнами, должна умиротворять и очищать душу, но в этой обители порока она звучала кощунственной насмешкой над добродетелью. В другом месте и в другое время подобная комната могла бы стать убежищем для страждущих, ищущих отдохновения и чистоты, но здесь она была лишь декорацией, маской, скрывающей истинную сущность этого места. — Это слишком… — ошеломленно выдохнул Эйгон, осматриваясь. Боги! Да подобной роскоши не таилось даже в стенах Красного замка! От обилия белого голова пошла кругом. Ну, и немного от попытки представить местных чаровниц. О, они должны быть воистину уникальны, дабы не потеряться во всей этой красоте. — Да брось! Выпей и все пойдет как по маслу… В отличие от Эгга мальчишку Пика интересовало в этой комнатухе только одно — вино. К нему то он и устремился со скоростью молнии, едва заприметив. Ну, чего он белых тряпок не видел что ли? Мрамора? Арфы? Пффф! Ерунда полнейшая! А вот вино было воистину потрясающим воображение! Крепкое, сладкое, терпкое… С удивительным фруктовым послевкусием. Мммм! Как сама любовь… … которой здесь и не пахло. Эйгон выпил. Да сразу побольше! Три кубка залпом считай! И поплыл… Ой, дурак! Ужин-то пропустил, вот и развезло мигом. Ну, не прям там, а просто в голове зашумело и все стало еще более красивым, волшебным… Притягательным! Откинувшись на спинку низкого диванчика, мальчишка разглядывал фреску на потолке, изображающую грозные кучевые облака. К слову сказать, весьма искусно! А Пик-младший что-то сбивчиво трещал про охоту, про Баратеона, про то, как долго все это обсуждали. Только все время путался, говорил одно и то же по два раза, словно мысли его другим чем заняты были… И тут вдруг бах!

***

— Фрукты, милорды… Самые сладкие! Дорнийские! Чистый мед! — раздался за спиной звонкий голос, до того знакомый, что в глазах потемнело. Альберт подозрительно тяжко вздохнул. Эйгон подскочил на диванчике, точно ужаленный исполинской тирошской осой. Глядь за плечо, а там она… … Анна… С фруктами на огромном серебряном подносе. Одета как мальчик — штаны холщовые, рубаха да безрукавка сверху. Волосы в косе простой. И глаза пламенем демонским блещут. — Принцесса… — не веря глазам, прошептал Эйгон. — Вы… Как… Зачем… Слова застревали в горле раскаленными камушками и никак не желали наружу выходить! Он аж закашлялся. Нутряно и истошно. — Как зачем? А зачем сюда приходят? Развлечься! Отдохнуть немного от праздничной суеты! — обворожительно улыбнулась Анна, пока мальчишка Пик, сморщившись, расстроенно качал головой, точь-в-точь игрушка заморская. — Или не заслужила? Все на моих плечах только и выехало! И бал, и охота, и домик охотничий… Слыхали, отец Джейхейре домик подарил? Девчонка болтала так непринужденно, точно не было ничего предосудительного в том, что юная благородная леди стоит в наряде простолюдинки посредь места, имя которому дом сладости или, того проще, бордель. Места, где женщину полагают вещью. Гадкой одноразовой вещью. Эйгон закаменел весь, не зная что уместнее — сбежать или остаться. Еще вино это проклятое! От него мозги почти не соображали, а тело… Тело желало смотреть на принцессу во все глаза! Позабыв, что моргать надо хотя бы изредка. Он же от нее хотел сбежать, от тяги своей невозможной, а дерзкая девица напротив него рассаживается, точно здесь ее место законное! Еще и вино наливает… Себе… Им… Эгг беспомощно покосился на Альберта, что сидел недовольно поджав губы и отрешенно пялился на собственные ногти. Молча! Сука! Ты можешь себе такое чудо представить?! Молча! Ну, а чего тут сказать-то? Позор! Невье*енное позорище! Какое даже Альберт перенести мог только заткнувшись и стиснув покрепче челюсти, чтобы чего лишнего не вылетело. Не хотел он! Слышишь? Не-хо-тел! Анна его к стенке приперла и давай старыми проделками шантажировать. Мол, все папаше выдаст! Все до капельки! Бери ее с собой и все тут! Да, в бордель! Да! И что с того, что девицам там не место?! Она выше всех в этом долбанном городе! Над ней только Джей, отец и Боги! Ей все можно! Слышал, миленький?! Все! Она еще такая «Не хочешь, чтобы я одна шла? Могу Элейну с собой взять. Она все равно скучает! Все с книжками!». Альберт чуть концы не отдал. Говорит, мол, тебе я не указ, ты — принцесса и все такое, а девочек не трожь! Дура! Боги! Какая ж оказывается его Анна беспросветная дура… Вбила себе в башку, что Эйгон как-то на нее по-особенному смотрит. Что вот еще немного и признается… Решится… И еще там много-много слов, только бы мальчишку Пика заболтать. Согласился… Ну, он всегда соглашается со своей Анной. Только вот теперь стыдно было, гадко и шкура уже буквально сама собой трещала, предвкушая обещанное отцовское наказание. Божечкиии… Да за такое с него, как минимум, скальп живьем сдерут и скажут, что так и было! Мдааа… Попал так попал! — М! Какое вино чудесное! С ума сойти! Даже в замке такого не сыскать… Надо узнать, где взяли, да, Ал? — Анна нервничала, а от того болтала еще больше. Да понимала она все! Что нельзя! Что слухи пойдут! Что принцесса она! Что женщина в конце концов. Но что делать, когда сердце больно-больно в груди стучит?! Сидеть тихенько и жать, пока он тут ей с другой изменяет?! Да! Не послышалось! Изменяет! Не муж он ей, говоришь? Не жених даже? Пффф! Анна сказала ЕЁ — значит ее! Только он пока еще об этом не знает… Ну, вот и узнает заодно! И спор, конечно, тоже проигрывать не хотелось. — Да вы пейте, пейте! Чего притихли? — улыбнулась Анна, стараясь унять дрожь в руках, но те не слушались и тряслись только больше. От адреналина в голове было до ужаса странно — кристально чисто и в то же время как-то неестественно гулко. И вся картина эта нелепая — белая комната, фонтан, арфа, красивые глаза эйгоновы и стремительно бледнеющий Пик — виделась будто со стороны. Да и вся Анна была что струна перетянутая — или зазвенит, или лопнет. Самой ей казалось, что еще немного и расплачется она. Вот прям сильно-сильно! Навзрыд! Девчонка силой впихнула в руку Эгга кубок, мимолетно коснувшись безбожно длинных пальцев. Настоящая! Не видение! Не сон! Не морок! Теплая. Живая. — Ну, что вы оба так на меня смотрите? — глупо хихикнула Анна, прихлебывая вино. Вкус вообще не замечался. Приторное что-то в горло течет и все тут! — Женщины здесь тоже бывают! Весь двор с месяц болтал, когда отец сюда леди Алиандру пригласил в первый же день после прибытия! Ну, леди Дорна! Помнишь, Ал? И ничего! Эйгон хмыкнул в кубок. На Севере плутовку высекли бы за подобную дерзость. Да крепко так! От души! У всех на виду! Чтобы другим неповадно было. Он сам свидетелем был, как лорд Дредвуд дочку свою кнутом отходил за одно за то, что с кем-то там за ручку держалась! Альберт моргнул по-совиному, сообразив наконец, что его принцесса ни черта не понимает о чем говорит. Да и вообще не понимает, чем тут мужчины занимаются! И насколько это все… Хммм… Недостойно! Пошло! Грязно! Да она, по всему видать, даже и не поняла, что отец еённый с этой самой леди Алиандрой не вино здесь под музыку распивал и не политику обсуждал. Боги! Что делать-то?! — Анна… Милая… — открыл он рот, не зная какие слова еще подобрать, чтобы урезонить дрянную девчонку. — Давай мы… — Нет, нет, нет! Мне здесь нравится! — недовольно махнула на него девчонка. — Ой, смотри! Смотри! — весело запищала она, едва заприметив танцовщиц, что струйкой потекли в комнату. Тоже все в белом точно с Небес спустились! Красотки — с ума сойти! Одна лучше другой… Аж голова кругом! Альберт вздохнул, закатив глаза в самый мозг, но спорить не стал. Бесполезно! Ее и Неведомый не переспорит! Да знал он её, как свои пять пальцев – дерзость одна да упрямство непробиваемое. И что греха таить, танцовщицы действительно были прекрасны. Воздушные, в невесомых белых невозможно откровенных платьях, они двигались с грацией ланей, движения были плавными и завораживающими. Музыка, до этого однообразно гудящая на фоне, ожила, наполнилась переливами звенящих колокольчиков и неведомой завораживающей энергией Девчонка, забыв на мгновение обо всем, замерла, завороженно наблюдая за танцем. В её глазах отражались мириады свечей, делая их ещё более яркими и искренними. Она тихонько подпевала мелодии, которую, казалось, знала наизусть, а её пальчики непроизвольно отбивали ритм на округлой коленочке. В какой-то момент одна из танцовщиц, с длинными распущенными волосами и лучезарной улыбкой, чуть склонила голову в знак приветствия, а после игриво поманила принцессу рукой. Легкий изящный жест… Скорее насмешка, чем реальное приглашение. Даже эти девки понимали, что Анне здесь нет места! А она… … лишь на миг задумавшись, приняла вызов. Поднялась. Дерзко и невероятно женственно повела плечами, а потом хвать косу и распустила, растрепала каштановые пряди дивным глянцевым водопадом. Ну, а чего? У них у всех волосы распущены и грудь видно, и животики и вообще! А она вон, как пацан! Красоту и не видать вовсе! Если уж он смотрит, то пусть на нее только! Что для этого надо? Разуться? Штанишки подкатить? Жилетку долой! А рубаху под грудь подвязать! Вот! И рукава повыше. Ну, хороша? Ничем не хуже этих всех! Альберт закрыл лицо руками, тихонечко взвыв. Остановить бы! Да как пламя остановишь?! Если только залить чем… И то оно шипеть да плеваться будет — протестовать! Глядь на Эйгона, а тот тааааааакииииииими глазами на Анну смотрит, что воздух искрит! Вон, видишь, искра пошла, вверх полетела! Нет? Слепой что ли?! Тут сейчас вспыхнет все, а ты моргаешь, что глупый филин! Чуть пригнув голову, Эгг и правда пялился на принцессу. Откровенно, мать его, пялился! И растеряно. С пустой гулкой башкой. Самая сладкая мечта его перед самым его длинным носом играючи обнажила то, что у благородной леди только муж и должен видеть! После свадьбы! Да он не знал на что первее смотреть! На грудь, какая весьма недвусмысленно прорисовывалась под кипенно белой тканью? На идеальный женственный животик? На округлые голени, тонкие щиколотки, изящные ступни? Куда ни глянь — от всего голова кругом. Ох, нельзя на нее смотреть! Нельзя! И думать о ней… И желать… Анна рассекла хоровод изумленных девиц точно галера скопище рыбацких лодчонок… Нет! Ростом она меньше каждой здесь вышла, а норовом круче! Да у нее пламя под кожей, а у них что? Кровь рыбья! Что искусство может против страсти?! Ни-че-го-шень-ки! А танцевала Анна страстно! Больше от того, что боялась. Но драконья кровь любой страх переплавит в отчаяние! А его уж от страсти и не отличишь вовсе. Эгг отвернулся, чувствуя, как кровь вся до последней капли прилила к лицу. Он вдруг осознал, что все это время сидел, как идиот, с приоткрытым ртом. Недостойно. Непристойно. Он должен взять себя в руки. Он — Старк, в конце концов! Ответственность, честь, долг… Где все это? Утонуло в восхищенном разглядывании принцессиных прелестей. Но стоило ему вновь взглянуть на Анну, как все доводы разума разлетелись в пух и прах. Она танцевала! Словно дикая кошка, вырвавшаяся на свободу. Ее движения были порывисты и грациозны одновременно. Каждое па – вызов, провокация, попадающие точно в цель. Она не просто двигалась, она жила в танце, она дышала им. — Святые Боги… — присвистнул Альберт, не отводя глаз от Эйгона. Ой, ну, Анну он всякую видел! Даже голую в ванне, чуть прикрытую пенкой. И ничего! Она ж ему как сестричка! Глупая и своенравная! А вот этот вот… Другое дело… Совсем… Такой — дурной, пьяный, злой, восхищенный — Эйгон в профиль был не отличим от Короля. Тот же нос, губы, подбородок… Острый, точно молодой месяц! Невозможное! Невероятное сходство! Если только… — Нам всем пиз*а… Всем… — обреченно сказал Ал крепкому арборскому и залпом допил до дна. Когда пламя выбирает пламя все вокруг горит, лиги пеплом покрываются, мир с ума сходит. Что ж ты, Эймонд Таргариен, наделал, кровь свою демонскую надвое разделив да с пороком смешав? Кто их теперь остановит? Эйгон смотрел только на нее, чувствуя себя горячим, точно прибитым лихорадкой. Ладонь с усилием втиралась в бедро, неспособная унять жажду прикосновений. Это было слишком! Особенно прядка неловко трепещущая от ее сбитого дыхания прямо поперек милого личика. Анна и не собиралась ее отбрасывать, кружась все быстрее в самом центре комнаты. А когда проказница назад откинулась, прогнулась умопомрачительно и пальчиками так от губ по шейке и ниже там скользь, мальчишка не выдержал — вскочил и бросился наутек! Будто за ним демоны по пятам гнались!

***

В коридоре царил интимный полумрак, разгоняемый тусклым светом редких масляных плошек, что аккуратно гнездились в объятиях бронзовых подсвечников. После ослепляющей белизны покоев и сияния сотен свечей Эггу казалось, что он ослеп и во тьме несется не разбирая дороги. Плевать куда. Только бы от нее подальше! — Бежишь?.. От меня?!— дерзкие слова со всей силы врезались в спину Эйгону, и тот замер, по-бычьи пригнув голову. — Нет, принцесса. Скорее от позора. Если вам доставляет удовольствие порочить свою честь, отплясывая в таком месте, то я не желаю быть к этому причастен. — глухо выдохнул юноша, дико раздувая ноздри. — Быть может, вам неизвестно, что болтают о вас все, кому не лень. Но я не могу смотреть, как вы втаптываете свою репутацию в пыль собственными голыми пятками. — И что же?.. Что же вы слышали обо мне такого особенного? — мягколапой лисой Анна приблизилась к взбешенному Эйгону, чтобы плавно скользнуть в его зону видимости. Если этот подлец не желает смотреть на нее по своей воле, то девчонка принудит его хоть бы и силой! Он же правду хочет говорить! А правду в глаза говорят! — Что я — шлюха, каких свет не видывал? Что в постели моей кого только не было — от конюшего до собственного отца? Что я — сладострастная нимфоманка, готовая возлечь с первым встречным? Или, может, что я — ведьма, привораживающая мужчин ради собственного удовольствия? Это вы слышали? Или еще что? Девчонке хотелось выпалить это легко и с насмешкой, а вышло горько и с затаенной болью. На глазах горячими бриллиантами выступили предательские слезинки, и Анна почувствовала себя полной дурой. Зачем пришла? Зачем унизилась? Зачем вообще бегала за ним по пятам, как последняя идиотка? Безразлична она ему! Целиком и полностью! Этому безгрешному ублюдку к резной королевской челюстью и фиалкой в глазах. — Я — бастард, милорд Старк! Слышали про такое? Наверняка слышали, если уж про любовные утехи мои так хорошо осведомлены! Грязная кровь! А бастарды они все развратны от рождения! Сам Неведомый ими управляет! Знаете, да? Чтобы невинные души с пути истинного сбить искушением! Эйгон дернулся, будто она ему пощечину отвесила. Сама о том не помышляя, вновь сходу угодила в незаживающую рану юнца. Да еще и пальцем там провернула! Да, бастарды — дети греха. Презираемые твари, порочные по природе своей! Анна говорила о себе, но каждое слово будто делилось на два, обжигая самого Эйгона. — Прекратите, Анна! Я не это имел ввиду… — с нажимом процедил он, рассматривая ее по-новому. Неужто ошибся? Неужели принцессе ведома его тайная боль? Да, пожалуй, она, избалованная девчонка, королевская любимица, тоже тяготится клеймом бастарда. — Хей, кошечки! Давайте знакомиться что ли? — доносился из полутьмы голос Альберта, что, похоже, вздохнул свободнее, предоставив драконьим детям самим разбираться промеж собой. — В чем дело, Эйгон? Не согласны? — с вызовом усмехнулась она, по особому притягательная своей растрепанностью. Над верхней губой бриллиантовой россыпью выступила испарина, а случайная прядка, намокнув, прилипла ко лбу. — Вы безрассудны! — Да! Безрассудна! Безрассудная дурочка, выскочка, грязь, вознесшаяся до небес волею идиота-отца, выставившего на всеобщее обозрение плод своего греха! — частила Анна, задыхаясь. — Что бы я ни делала, мне не отмыться, Эйгон! Видишь? На каждом дюйме этого тела клеймо! Бастард! Бастард! Грязнокровка! Я могу не покидать септу, и они скажут, что я совратила верховного септона! Могу раздавать милостыню, и они скажут, что я пытаюсь откупиться от богов! Так не проще ли жить не оглядываясь? Танцевать со шлюхами, когда хочется? Пить, когда хочется? Блудить? Лицо Эйгона исказилось. Ярость, боль пожаром отразились в его глазах. Анна не понимала, что происходит, но чувствовала, как воздух между ними наэлектризовался до предела. Он молчал, стиснув зубы, и в этой тишине слышался скрежет его внутренних терзаний. "Грязная кровь… Бастарды…" – слова Анны, словно отравленные стрелы, достигали цели, попадая в самую уязвимую точку. Он ведь и сам слышал это тысячу раз. Читал в глазах отца, угадывал в косых взглядах и шепотке слуг. Клеймо, которое невозможно смыть, навсегда припечатанное к его имени. Эйгон резко отвел взгляд, пытаясь скрыться от невольной жестокости Анны. Он приложил руку к виску, будто там пульсировала невыносимая боль. В этом движении сквозила усталость, глубина страданий, которые он безуспешно пытался скрыть за маской безразличия. — Бастард или нет, женщина должна быть чиста не для них… — Эйгон выразительно кивнул в сторону, выдержав паузу. — Для себя, для мужа, для Богов… Но для вас, южан, честь — пустой звук. Ваши Боги глухи и продажны! Вы забыли их лики! Заводясь, мальчишка не замечал, что наступает на Анну, все больше и больше сокращая расстояние меж ними. Она неловко мелкими шажками пятилась к стене, пока лопатки не уперлись в мягкое дерево. — Эсма? Хммм! Красивое имя? Откуда ты, кошечка? — ворковал Альберт ласковым голоском, что казался в этот момент противоестественным и мерзким. — Посмотри на себя! На кого ты похожа?! — рычал Эйгон, обжигая девичье тело горячим гневливым взором, что против воли цеплялся за каждый вкусный изгиб. О! От этого мальчишка бесился только больше, чувствуя, что готов прижаться к ней всем телом, чтобы впитывать ее тепло каждым разогретым дюймом собственной кожи. Анна тяжело прерывисто дышала, внимательно рассматривая его снизу вверх. Злой, яростный, возбужденный Эйгон еще больше походил на Короля. Девчонке даже казалось будто она слышит в его голосе знакомые интонации. Завораживающе! Она-то думала, что он изо льда высечен… Ошиблась! Пламя перед ней! Чистое! Первородное! Такое яростное, что и сгореть не грех. Меж их телами и места толком не было, когда Эйгон, желая силой прикрыть очаровательный животик, прикоснулся к завязке. Потянул немного и… Почувствовал ее — нежную гладкую кожу. Невероятно теплую. Прямо под своими пальцами! Да его прямо с головы до ног током пробило! Невыносимо! Ноздри дрогнули, с губ сорвался тяжелый выдох. Взгляд медленно опустился от серьезных глаз принцессы к влажным приоткрытым губам, что манили сильнее магнита. Чистое безумие! — На кого?.. — шепнула она и скользь по щеке его ручкой. Нежненько так, словно не мальчишка перед ней, а дракон разъяренный. На шею… И сжала маленько. Голова опустела. Его… Ее… Осталось только притяжение. Кровь тянулась к крови. Губы к губам. Анна подалась вперед, инстинктивно закрыв глаза… — Твою ж мать! Ты чегоооо?! — где-то за спиной заорал Альберт не своим голосом. — Укусила?! Какого х*я?! Я за такое платить не буду! Что за пиз*ец, а? Помутнение отпустило. Анна все еще тянулась к нему, но Эйгон уже отступил на шаг, потом на другой. — Правда думаешь, что такая, как ты способна зацепить меня? — ядовито прошипел он, стараясь запомнить Анну такой доверчивой и невозможно доступной. Невероятно красивой! Для чего? Ну, чтобы нарисовать! Зачем же еще?! — Думаешь, я слепой? Не вижу чего ты добиваешься? Только волк не танцует как пудель! Даже перед принцессой! — Эйгон… — совсем по-детски обиженно вздохнула она, надув мигом задрожавшие губки. — Эйгон… Пекло! Да само его имя в ее устах звучало, как музыка. — Вам следует научиться сдержанности, миледи, и запомнить, что есть вещи, которые нельзя получить просто по мимолетной прихоти. Эйгон развернулся на каблуках и стремительно направился к выходу, оставив Анну стоять в полутьме, словно изваяние. Ярость клокотала за грудиной, смешиваясь с неистовым желанием, которое она так легко разожгла в нем. "Сдержанность," - пронеслось в голове. Легко сказать, когда каждая клетка тела кричит о другом. По пути он столкнулся с Альбертом, который все еще пребывал в состоянии шока. Эйгон окинул его презрительным взглядом и процедил сквозь зубы: "Твоя работа, гаденыш?" Не дожидаясь ответа, он помчался прочь, словно спасаясь от пожара. О, мальчишка отчаянно нуждался в воздухе, холодном, обжигающем , способном остудить внутренний жар души и тела. Анна осталась стоять одна, растерянная и униженная. Слова Эйгона хлестнули ее больнее плети. Она привыкла получать все, что захочет, по одному лишь писку, взгляду, одному жесту. Но Эйгону, похоже, было плевать на ее статус, как, впрочем, и на нее саму. Его равнодушие жгло сильнее любого пламени. Слезы навернулись на глаза, но она сдержала их. Принцессе от крови дракона не пристало показывать слабость. Поджав губы, она вытерла лицо тыльной стороной ладони. "Ну, и катись в Пекло! Лорд-ледышка!" - прошептала она себе под нос, и в голосе ее звучала сталь.