Глава 14. Когда любовь — яд

***

… 17 лет назад…

… Он не мог выжить… Алис видела все собственными глазами — с первого огненного всполоха, озарившего пышные громады кучевых облаков, до огромной волны, что, казалось, сметет все вплоть до самой Королевской Гавани, а на самом деле улеглась, едва мазнув мыски ее сапог. Она лично запечатлела прощальный поцелуй на лбу одноглазого чудовища, что так отчаянно спешило навстречу собственной участи. Поцелуй смерти… Сладкий, как самый изысканный яд. О! Эймонд Таргариен заслужил смерть. Алис сама прокляла его еще в тот день, когда первые капли невинной крови обагрили двор Харренхолла. Ее было так много, что ручьи собирались в реки и стекали прямиком к Божьему Оку, окрашивая его в ярко алый цвет горя. Да, грешна и Боги воздадут ей за то после смерти. Но… Она всего лишь человек, жалкий и слабый. Алис хотела жить — выжить любой ценой. А плата, которую возжелал одноглазый мальчишка-принц, казалась и вовсе ничтожной. Всего только греть его ложе, шептать приятности и терпеть… Терпеть, когда с тонких надменных губ, сходит чужое имя. Терпеть, когда каждый волосок встает дыбом от нестерпимого запаха гари. Терпеть, когда Эймонд Таргариен величает себя Королем. Терпеть, терпеть… Она прокляла его столько раз, сколько не сыщется звезд на небе. За жестокость, за хаос, за пламя, за пепел, что не оседал неделями, забивая до отказа лёгкие. И еще столько же за то, что вопреки всему прикипела к нему душой. Иррационально и глупо. Он говорил, и Алис слышала. Не рык чудовища, а тихий голос изуродованного мальчишки, что стоял один против мира. Она видела, как планомерно и неумолимо Эймонд Таргариен по куску отрезает от себя человечность и сострадание. Собственными руками творит из себя монстра, неуязвимого и всесильного, способного повернуть реки вспять, перекроить мир по собственной воле. Она понимала его против собственного желания и… Жалела. Женское сердце глупо, а он… Годился ей в сыновья и льнул к ее пышной груди в минуты слабости, моля о сострадании. Нельзя любить монстра, но она любила. Немного как мать, немного как любовница… И совсем уж нисколько как женщина. С грустью и трепетным восхищением смотрела Алис на то, как он выжигает себя изнутри — ненавистью, злобой, пламенем, кровью, жаждой власти. Все в нем будто бы состояло из этих чувств. Даже любовь его, имя которой вышло для нее оскоблением, была злой и гневливой, жаждущей отмщения. Как часто Алис слышала жалобное надтреснутое «Люк…» в мгновения наивысшей слабости, когда реальность сливается с желанием во всепоглощающем экстазе. Не заботясь и капли о чужих чувствах, Эймонд вонзал ей в грудь это грубое, почти мужское имя. Алис не спрашивала, но узнала кого заменяла в горячей бредовой тьме Харренхолла, полной боли и разочарования. … Люцерис Велларион… Леди Старк… Девчонку, что держит нож… Любовь дракона уродлива, и было бы странно предположить, что такой, как Эймонд Таргариен, выберет жеманную девицу с пяльцами, идеальную для роли принцевой супруги. Но выбрать боль… Чистое безумие! И все же… У сердца его жил нож, короткое простое лезвие с темной костяной рукоятью, а на предплечье теснились длинные раны, что, заживая, оставляли после себя белые нити, готовые вновь расползтись под натиском вечно голодной стали. Алис знала зачем: боль позволяет не думать. Боль, переплетенная с любовью, превращала страшную реальность в сладкую пытку. Каждая дурная весть, каждое поражение оборачивалось пеплом на земле и кровью на идеальной мраморной коже. Больше. Больше. Больше. Эймонд Таргариен сходил с ума прямо у нее на глазах. Уродливое драконье нутро его лезло наружу, сжирая божественную валирийскую красоту. Он исхудал, под глазами залегли тени, прекрасный фиалковый взгляд потускнел, а кожа стала серой от пепла, пропиталась гарью и смрадом паленой плоти. Он больше не был человеком. Только дланью Неведомого, собирающей кровавую жатву с богатых пажитей. Ничто не могло спасти его… С улыбкой проводила Алис своего жестокосердного принца в самое Пекло. Смерть — закономерный конец для того, кто уже давно мертв душой. Идти было некуда. Весь ее мир, вся прежняя жизнь сгорела в драконьем пламени — люди, что были дороги, земля, где она росла девчонкой. Эймонд Таргариен забрал все, дав взамен великую драгоценность, что беспокойной жемчужиной дремала в многострадальном лоне. О! У Алис было много детей. Мальчики с темными волосами и черными глазками приходили в мир боли и крови, чтобы сразу покинуть его. Боги, как страшно носить дитя, уже не веря, что оно может жить вне ее тела. Она стирала колени, сутками напролет вымаливая жизнь, а люди болтали, что все это черное горе — плата за колдовство. Слепцы! Ее глаза выцветали от слез, а идиоты полагали, что есть в этом мире нечто, за что можно смело уплатить жизнью собственного дитя. Магия… Что стоит она против ладошки, цепляющейся за твою руку? Но Боги смилостивились. Теперь Алис точно знала: ребенок будет жить. Яростная драконья кровь прочно прижилась в ее теле, непрестанно напоминая о себе с самого первого дня. Живота еще и не ожидалось, а младенец уже шевелился, будто скучновато ему было сидеть без дела в своем уютном доме. И с каждым днем все больше, сильнее, резвее. Эймонд прикладывал руку к быстро растущему животу, мутный рассеянный взгляд его прояснялся, губы трогала удивленная мягкая улыбка, на жалкое мгновение показывая того, кем он был раньше. — Ты бы кого хотел? Мальчика или девочку? — спрашивала Алис, кротко улыбаясь ему в ответ. В такие мгновения трепетного счастья она забывала о том, что он — не жилец. Еще день, два, может месяц или пара и смерть поймает его за руку, потому что так правильно. Потому что чудовищам не место среди людей. — Не отвечай! И без того знаю! Мальчика, как все мужчины… — Это не важно. Главное, чтобы он не был похож на… Нас. На мой род. … На меня… Эймонд хотел сказать «на меня…», потому что то, что еще оставалось в нем человеческого, протестовало против невыносимой жестокости драконьей войны, а может и искало возмездия. Он нашел его. И теперь лежал у ее ног, скрытый мутными водами Божьего Ока, невыносимо спокойными в стремительно сгущающихся сумерках. Алис оцепенело таращилась на безмолвную водную гладь, прислушиваясь к сердцу, что стучало в груди свободно, хоть и немного горько. Дитя, должно быть, тоже дремало, оставив наконец в покое многострадальные ребра матери. Теперь Алис была свободна, а ее ребенок вмиг утратил связь с проклятым драконьим родом. И пусть у него будут белые волосы или их демонические глаза цвета индиго, пусть его назовут ублюдком, но на него никогда не падет тень от драконьего крыла и мрачного наследия, что оставил на земле его отец. Да, он не узнает тепло отцовских ладоней, но за свободу надо платить. Да… Так правильно. Солнце закатилось за горизонт мгновенно, словно пожранное вечной безжизненной тьмой. Густые чернильные сумерки заливали мир вокруг, скрадывая несовершенства этого мира. И тут Алис увидела… Нет… Это должно быть глаза устали всматриваться в темные стылые воды! От усталости всякое померещится может! Или… Или… В антрацитовой бездне все ярче и ярче разгоралось синее пламя. Жалкая точка светилась ярче и ярче. И вот уже все озеро пылало изнутри всепоглощающим светом насыщенного ультрамарина, настолько ярким и противоестественным, как… Как камень в пустой глазнице! — Не может быть… — шевельнулись пересохшие губы, пока их хозяйка пыталась подняться на вмиг занемевшие ноги. Только теперь Алис осознала отчего камень Эймонда казался ей странным. Он был слишком тяжел для обычного протеза, но не деформировал лицо. Края раны, в недрах которой жил сапфир, были слишком туги и уродливы, чтобы предположить, что принц хотя бы изредка извлекает его для обработки. А еще… Камень видел ее. О! Не раз и не два женщина замирала в ужасе, почувствовав на себе тяжелый неживой взгляд. «Глупости!» шептала она себе. Просто грани светом переливаются и шрам уродлив — не более! Но чутье не ошибается: в камне жила… … Магия… Страшная. Нечеловеческая. Уродливая. И Алис совсем не хотелось узреть то, что она сотворит с останками драконьего принца. Сияние только-только принялось затухать, когда женщина устремилась прочь подальше от чудовища, бывшего отцом ее ребенка.

***

Сапфир блеснул, гранями отразив яростное весеннее солнце, перед тем, как надежно скрыться под неизменной повязкой. Задумчиво хмыкнув, Эймонд плотнее прижал кожаный лоскуток к изувеченной глазнице, решив затянуть ремешок туже. Пальцы сами собой коснулись грубой плоти шрама — вечного напоминания о Люцерис Велларион. Король давно уж не стеснялся своего уродства, воспринимая его неотъемлемой частью себя. Шрам был с ним так давно, что Эймонд забыл, как выглядел без него. Некоторое время после войны он предпочитал не скрывать эту часть себя. Его называли чудовищем, и хотелось соответствовать столь гордому титулу. О, ему нравилось, что люди не могут долго смотреть в его лицо, отводят глаза, бледнеют, словно сам Неведомый смотрит на них ультрамариновой синевой драгоценного камня. … Спрятал… Времена изменились. Война закончилась. Пламя в глотке погасло, оставив на память о себе лишь горькое послевкусие. Дома на него смотрели мать и девочки, и хотелось, чтобы они видели его… Нормальным. Насколько это возможно. Повязка вернулась на место, подобно цепям сдавив яростную животную часть души. Эймонд сжился с ней заново, как дракон — с седлом, а лошадь — с уздечкой, привык не замечать, лишь изредка испытывая потребность показать себя настоящего. Даже с Джей он первое время предпочитал не открываться до конца. Король не желал, чтобы камень смотрел на нее, словно сам его взгляд мог запятнать невинное сердце… Или испугать. Но племянница доверчиво льнула к нему, умоляя обнажить перед ней не только шрам, но и душу, и Эймонд не устоял. Конечно, Джейхейра видела камень раньше, но не так. Не так близко, не один на один… Оба сгорали от желания, когда он, наконец, решился — сдернул надоедливую вещицу, жадно впитывая ее эмоции. Гадко признаться, но животное внутри Эймонда желало узреть страх в томной фиалковой бездне. Страх, которого не было… Окинув на прощание придирчивым взглядом свое отражение, Эймонд покинул покои. Сегодня судьба в лице нежно любимой супруги подготовила испытание для его выдержки прямо с утра. Король не успел толком разлепить веки, а старый Арчер подло всадил ему нож меж лопаток, оповестив, что его милость проведет утреннюю трапезу в компании гостей. К давно уж ставшему родным семейству Пиков добавятся Велларионны, Старки и Тиреллы. Перевернувшись на спину, Эймонд тоскливо завыл раненым зверем. Когда уже этому придет конец?! Должно быть, когда он совсем уж озвереет и снимет голову Кригана Старка с плеч! О! Он бы с удовольствием посмотрел, как эта самая башка весело блестит на солнце своими золотистыми волосами! Солнце заливало обеденный зал расплавленным золотом, слепя гостей, что давно уж собрались и коротали время за пустыми разговорами в ожидании его милости… … что резко осадил взглядом гвардейца, открывшего было рот, чтобы радостно известить о прибытии Повелителя. В коридоре царил ласковый полумрак, какой из зала и вовсе казался непроглядной тьмой. А тьма, как известно, — логово чудовищ. Вот и Король замер на самой границе света, чтобы присмотреться к собравшимся. Леди Бэйла пила. Лорд Аллин живехонько обсуждал с десницей плодотворно ли скажется на торговле ввод новых пошлин для заморских купцов. Мальчишка Пик сидел скукожившись и бросал виноватые взгляды на старковского сынка, холодного и неподвижного, как кусок Стены. Второй волчонок с важным видом рассказывал дочерям лорда Анвина о Ночном Дозоре и его святой миссии оборонять северные рубежи, а те восхищенно охали и одинаково наивно хлопали ресницами. Джейхейра с тоской созерцала некогда любимый медовый бисквит, который нынче желудок никак не желал принимать. Лорд и леди Тирелл хранили чопорное молчание, непривычные к обществу королевской семьи. А Люцерис вполголоса беседовала со своим волчьим выродком, наглаживая мощный бицепс, на котором едва не рвался камзол. Напротив нее беспокойным отражением ёрзала Анна. Злая. Отец мигом подметил поджатые губы и опасно суженные лисьи глазки. Дочь напоказ перешептывалась с леди Денейрой, абсолютно обворожительной в излишне открытом платье цвета дорнийского солнца, очевидно желая привлечь внимание мальчишки Старка, что так же демонстративно пялился в стену. Входить не хотелось, а взгляд так и норовил вернуться к руке Люцерис, в открытую нежнячавшей с северным ублюдком. Эймонд помнил какой хрупкой леди Старк казалась подле него во тьме охотничьего лагеря, как яростно пылали ее злые глаза, отражая свет звезд, а эта самая рука так ладно и правильно ощущалась в его стальной хватке. Гадкое злое чувство поднялось вверх, да так и застряло горьким жгучим комом поперек горла. … Ревность… Последнее дело — ревновать чужую жену к ее собственному мужу. Но сердце не хотело внимать голосу разума, который тоже не особенно желал проявлять себя последние дни. Если до колыбельной Эймонд еще готов был допустить, что в леди Старк не осталось ничего от Люцерис Велларион, кроме густых каштановых кудрей и черных глаз, то теперь он знал точно, что его прекрасная испуганная леди Стронг по-прежнему жива и ни капли не холодна. Она обижена, зла и едва не испепелила его своим горьким гневом. А главное — она рядом. И он не имеет права заговорить с ней… В непроглядной ночной темноте, когда так просто быть честным наедине с собой и ее неизменно острым лезвием, Эймонд готов был открыть Люк все. Унизиться еще раз, рассказав, как не один раз и не два желал он вскарабкаться на спину Вхагар и испепелить Винтерфелл. Хотел долго и мучительно убивать лорда Старка, так просто получившего то, что принадлежало Эймонду. А Люцерис принадлежала ему! Их связь была прочной и неразрывной, крепче стальной нити. Король Визерис лично связал их цепями ненависти, что так легко превратилась во взаимное притяжение, в тот самый миг, когда оставил дочь Рейниры без наказания. Жестокость рождает жестокость. Ее жестокость родила помешательство. Зациклившись на племяннице однажды, Эймонд сотворил божество, которым мог обладать только он, — женщину, что может держать нож. О! Он молился бы ей как богине! Страстно. Неистово. Исступленно. Он готов был перешагнуть через себя, запятнать свое достоинство, взяв ее в жены. Люцерис могла бы стать его Королевой! Королевой всего Вестероса! Он мог бы с наслаждением пестовать свою боль и помешательство, разбавляя их огненной страстью. Он мог бы быть целым… Рядом с ней и ее ножом. Но… — Папа! Мы заждались тебя! — капризно воскликнула Анна, первой заметив статную фигуру отца, скрытую тенью. Ох, и не понравилось девчонке то, как жадно и сосредоточенно он разглядывал леди Старк! Словно игрушку, которую у него отобрали силой. Боги, защитите! Не дайте глупостей натворить! Недовольно скривившись, Эймонд шагнул навстречу ослепительному солнечному лучу, мгновенно сделавшему из него сияющее серебром и мрамором валирийское божество. Холодное и безразличное. … Только внешне… Но тот, кто умел смотреть, яснее ясного видел, что Король раздражен. Анна видела уж точно, а значит и лорд Анвин тоже. Ну, если сразу не просек, то принцесса ему намекнула беспокойным взглядом, в ответ на который десница подобрался бодрой гончей и живенько кивнул ей в ответ. — Ваша милость… Дядя… — Джей ласково улыбнулась ему, и лед на мгновение треснул. Эймонд бережно прошелся по спине своей Королевы длинными пальцами и чмокнул в висок, мельком склонившись к платиновой головке. Что бы с ним ни происходило, его Джейхейра должна быть спокойна и счастлива. Даже если весь мир, снаружи и внутри, превратится в хаос, потеряет стабильность и всякие границы, Джей не должна почувствовать этого. Он поклялся беречь ее перед Богами, людьми и перед самим собой. Дважды! При виде Правителя все почтительно склонили головы, напряглись, нацепили на лица лучезарные дежурные улыбки. Эймонд ненавидел все это показное лицемерие! Как, впрочем, их всех. Тяжелая злая аура Короля окутала зал темным саваном. Казалось, даже солнечный свет померк, спасовав перед исключительно густым негативом, какой не почувствовали, пожалуй, только Анна и Джей. Королева пребывала в своем чудесном розовом мире, где муж ее был благороднейшим из смертных, пропуская мимо себя все, что не вписывалось в блистательный образ. А дочь перла напролом, игнорируя его настрой… Ну, а чего?! Папочка любит ее! Даже если руки его чешутся чью-нибудь башку открутить. Ну, не чью-нибудь, а, судя по всему, лорда Старка. — Ты все пропустил! — надув и без того пухлую губку, пропищала Анна, больше от желания разрядить внезапно загустевший воздух. Да тут прямо парализовало всех при виде него! — Джоннел рассказывал об одичалых! Здорово так! Ты знал, что среди них есть варги? Ну, навроде колдунов что-то! Могут сознанием своим в любого зверя иль птицу войти! Здорово, правда? Эймонд брезгливо взглянул на мальчишку Старка, что тошнотворно походил на своего выродка-отца, а каштановые кудряшки, доставшиеся от матери, бесили лишь больше. Живое олицетворение его поражения. Он выиграл войну и проиграл… Язык не поворачивался даже про себя назвать Люцерис любимой. Тяжелый взгляд единственного глаза немного сместился, и Эймонд невольно стиснул покрепче челюсти. Волчий первенец смотрел на него открыто и нагло, не отводя взгляда. Этот напротив будто унаследовал все черты драконьего рода. Король без усилий находил в остром, точно лезвие, лике отражение Деймона, Рейниры, Визериса, свое собственное. Чистая драконья кровь! И Старк! Недовольно вздохнув, Эймонд жестом приказал всем приступать к трапезе. После молитвы, разумеется! — Будете открывать регату, принцесса? — лениво спросила леди Бэйла, хищно присматриваясь к Анне, точно к диковинному жуку. — Нет! С меня, пожалуй, довольно. — надменно выпрямив спину, девчонка скорчила особенно ядовитую гримаску. — Я потратила уйму времени, чтобы бал и королевская охота прошли на должном уровне. И какова оказалась моя награда? — Анна… — предостерегающе прошипел Эймонд. — Но это правда, отец! — фыркнула та, метнув на него испепеляющий взгляд. — Все были довольны! Восхищались! А я просидела большую часть времени с малышами! Так еще отыскались те, кто полагает, что меня везде слишком много и мне следовало бы поучиться сдержанности! — Боги, кто посмел сказать тебе такое? — участливо возмутилась Джейхейра, бережно ухватив кузину за ладошку. — Невероятная дерзость… — Да вот нашлись такие. — девчонка с вызовом взглянула на Эйгона, но тот отрешенно ковырялся в тарелке, кривя тонкие губы. Потом перевела взор на Альберта, перепугав того до полусмерти. Еще решат, что это он принцессе дерзит! А ему такое совсем ни к чему! Папаша его за глотку держит да еще время от времени поддавливает. Ну, чтобы дурь выходила поскорее! Вот заставил таскаться с ним на заседания Малого совета. Мол, пора уже взрослеть начинать. Да от этой нудни Альберт не то, что повзрослел, — постарел похоже! Спину по утрам не разогнешь вовсе! И вроде как седина пробивается! Взгляни сам! Да и вообще, к чему историю эту поминать всуе?! Не задалось же с самого начала! С какого *ера вообще хвостом перед Эггом крутить, если помолвка у тебя скоро?! Скандал же будет! И этот тоже хорош… Смотрит на Анну так, что искрит аж! И ни-че-го! Еще и обидел вон. Альберт аж лоб потер от растерянности. Он тогда принцессе в доме том так и сказал: — Нехорошо это! Леди не должна мужчине навязываться! Чего тебе от него надо? Неужто ради спора все? А она возьми да разрыдайся!!! Слезы в разные стороны брызжут! Хоть заместо фонтана ставь! Разницы никакой. — Люблю я его. — говорит и ревет. У Альберта глаза прямо на лоб полезли! Да какое, мать твою, люблю?! Совсем сбрендила? Дуреха! Ты ж его без году неделю знаешь! Вот так прямо и сказал! А она: — А я тут причем?! Кровь сама его узнала… И давай еще больше реветь! Мальчишка Пик ее уж и утешал, и гладил, и вино разбавленное вливал. Даже шлю… Ой… Танцовщицы и те распереживались! Кружком выстроились и стоят охают. Девчонки ж тоже! А чем поможешь?! — Ну, кошечка… Ну, ты совсем того что ли? А если он брат тебе? Тогда что? В брата нельзя влюбляться! — с отчаяния выпалил он, и сам себя испугался. Нельзя такое болтать! До Короля дойдет — ой, что будет! Анна возьми и заткнись. Глаза на него вытаращила, слезы смахнула. Икает только и то маленечко. — Почему решил так? — спрашивает. — Так они с Королем в профиль один к одному… — промямлил мальчишка Пик, проклиная свой не в меру болтливый язык. —Я решил, что таких совпадений не бывает! Угадал что ли?.. — Не… Не знаю… — потеряно шепнула Анна, чтобы тут же фанатично сверкнуть глазами. — Но если вдруг правда, то получается, что для меня он. Понимаешь? Для меня! Как мне другого взять, когда он есть? — Не расстраивайся, милая! Те, кто так говорит, глупы… И не знают тебя настоящую. — вздохнула Джейхейра, косясь на мужа. Все же он, хоть и рыцарь, а все равно дракон! Гляди, решит, что дочери оскорбление нанесли, и все! Поминай как звали. Но Эймонд уже отвлекся, склонившись к деснице, весьма уместно посчитавшему, что если уж утренние гости не милы драконьему сердцу, то стоит отвлечь его на дела более прозаичные. Воркуя нежнее горлицы, Пик-старший успел перепеть мотивы, принесенные на бойких крылышках его покорными пташками. Много чего болтали в Королевстве, случалось еще больше, но лишь по-настоящему ценная информация касалась ушей Короля. Основная часть же оставалась достоянием лорда десницы, обходя внимание Эймонда. Ну, как, скажи на милость доложить его величеству странные слухи о том, что то тут, то там на периферии увеличилось производство оружия? Кто скажет есть тут злой умысел или всего лишь совпадение? Да, пригляд нужен… Но едва ли все это достойно королевского внимания. — … у побережья штормовых земель… — вкрадчиво лил лорд Анвин в точеное королевское ухо, на всякий случай прикрыв рот кубком от чужих неуместных взглядов. — Они снимали паруса с кракеном. Их видели два десятка рыбаков. Спаслось, к сожалению, лишь трое… — Грейджой хочет заступиться за брата? — рассеянно хмыкнул Эймонд, вновь и вновь возвращаясь взглядом к аккуратной головке леди Старк, отливающей на солнце теплым оттенком гречишного меда. — Передай, что я скормил его труп свиньям. — Не похоже, ваша милость… Скорее это ближайшие союзники сира Арона. Если верить его последним словам… Ну, до того, как… — десница замялся, подбирая слова помягче. — … его сразила внезапная немота… Его люди жаждали мести… Быть может… Тонкие ноздри злобно раздулись, готовые пустить струйки пара, и Эймонд зарычал точно рассерженный дракон: — Ты — мастер над шептунами. Ты обязан знать все. Кто что жрет, с кем спит, что говорит, с кем говорит, чем дышит! Еще одно «быть может», и твое место займет более достойный… Все глаза обратились к ним. Настороженные и удивленные. Как и везде в Красном замке, никто не слушал, но все слышали. Все же не каждый день увидишь, как первое лицо Государства отчитывает второе его лицо. Да еще из-за сущей безделицы! Что может пара кораблей против хорошо укрепленной Гавани, все пути к которой контролируются флотом Велларионов? — Как пожелает ваша милость. — ничуть не смутившись ответил лорд Анвин и едва приметно улыбнулся гостям, давая понять, что рык сей не более, чем семейная размолвка. За тот десяток лет, что Пик-старший просиживал штаны во главе Малого совета, случалось всякое. Однажды Эймонд Таргариен в порыве гнева позволил себе прилюдно сорвать длань, символ власти десницы, с груди верного соратника. О чем, впрочем, столь же прилюдно и покаялся. Лорд Анвин, спокойный и уравновешенный, прекрасно дополнял вспыльчивого Короля. И не оценить это было трудно. Эймонд доверялся ему охотнее, чем родным братьям при их жизни, и ни разу не встретил неприятия даже в самых щепетильных вопросах. Прочности сему союзу добавляла и детская дружба, крепко накрепко соединившая сердца пиковского выводка и принцессы Анны. Разделить венценосную четверку было не под силу даже самому Неведомому! И все давно уж махнули рукой на их проделки, даже несмотря на то, что некоторые злые языки болтали о существовании некой порочной связи меж принцессой и сынком деснициным. Нет, ну, тут смотря как смотреть и что считать порочным! Вот лорд Баратеон со своим сломанным носом весьма уместно заметил бы, что смело можно полагать порочным союз, от которого берутся подпиленные подпруги. А служанка леди Анны Бэтти сказала бы, что дурно влетать без стука в покои юной леди в любое время дня и ночи, как к себе домой. И пить там дурно! И спать на кушетке в ногах миледи! И блевать на коврик! — Не стоит переживать, лорд Анвин! Если однажды останетесь без дела, мы с леди Старк с радостью примем вас! На Севере не помешает совет умного человека. Я прав, Люси? — пробасил Криган, не отрываясь от сочного свиного ребрышка. — Умные люди везде нужны. Не думаю, что его милость отпустит столь ценного помощника. — Люцерис осторожно посмотрела на Эймонда, точно боясь обжечься. Больше нежеланных гостей за своим столом Король не любил тех, кто совал нос не в свои дела. А волчий выродок сунул свое нюхало именно в такое место. — Люси?.. — брезгливо скривив капризно очерченные губы, повторил Эймонд. — Вы гневите Богов, Старк. Имя моей племянницы пришло вместе с драконьим родом из Валирии. Сокращать его до собачьей клички — плевок на руины великой империи. Криган через силу сглотнул и медленно поднял взгляд на одноглазого ублюдка, что прожигал его надменным колючим взглядом, в котором ясно читался вызов. — Папа прав! У вас дивное имя, миледи! — испугавшись намечающегося раздора, затараторила Анна, отвлекая на себя все внимание. — Люцерис… Очень красиво! Я где-то читала, что это значит «несущая свет»! Правда здорово? Я бы тоже хотела валирийское имя! Я бы всем-всем запретила его сокращать! Но… Не все можно получить по одному щелчку пальцев! — Анна покосилась на Эйгона. Пекло! До чего ж хорошенький! — А жаль… Старк первым опустил взор, полагая невозможным вступать в конфронтацию с Королем из-за мелочи. — Возможно, вы правы, принцесса. — благожелательно кивнул он Анне, решив проигнорировать выпад Эймонда. — Но все мы стремимся к простоте и уюту. Люси всего лишь милое домашнее прозвище, данное жене мужем. Счастье, что ваше имя мягко звучит. Леди Старк повезло меньше. Право, весьма неловко называть супругу полным именем за дверями спальни. Криган грубовато хохотнул, давая понять, что разговор закрыт, и собственнически сжал прохладную руку супруги. Ничего удивительного! Весь мир принадлежит мужчинам! И да благословят их Боги быть честными и справедливыми, да наградят спокойствием и рассудком, ибо иначе… Челюсти сжались так крепко, что Эймонд услышал скрип крошашихся зубов. Седьмое Пекло! Нужно было завершить начатое и разделать выродка точно дикого кабана! Да, война бы продолжалась, укутывая лиги покрывалом из пепла, но драконья душа была бы спокойна! И никто не посмел бы касаться той, что волею судьбы, стали и крови навеки связана с Эймондом. Стальная ниточка их связи завибрировала, натянувшись, и Люк вскинула на него умоляющий взгляд. — Криган подарил мне не только новое имя, свой плащ и титул, но и другую жизнь. Север чтит простоту, и Люси Старк для него понятнее и ближе, чем принцесса Люцерис драконьего рода. Это правильно. Моя старая жизнь осталась там…На Драконьем камне… И умерла вместе с мамой. — Люк задумчиво кивнула на запад, в сторону безбрежного Черноводного залива. — Я бы хотела… Если ваша милость позволит… — голос ее дрогнул, наполнившись болью. — Вновь увидеть его. Теперь он принадлежит принцу Эйнису, но если вы проявите великодушие… Она не знала куда смотреть, куда деть руки. Это было унизительно — выпрашивать разрешение посетить место, долгие годы считавшееся ее домом и приказом старого Короля отданное в полное распоряжение ее матери. Хуже было только просить милости у того, кто стал палачом всей Черной ветви рода. Но Люцерис просила, и ему нравилось… … Эймонду нравилось видеть ее растерянной и немного испуганной. От этого что-то темное и хищное просыпалось внутри, желая получить больше, чем она показывала. Нет, никакая это не леди Старк! Это его Люк. Та, самая в розовом шелке с кровью из первого поцелуя на губах. Люк просила, а леди Бэйла смотрела на нее так, словно желала перегрызть горло. Ее злые отцовские глаза метали молнии, а губы кривились, брезгливо обнажая клыки. Леди Бэйла была драконом и скорее вскрыла бы все до последней вены, чем стала пресмыкаться перед одноглазым уродом. Пылающий фиалковый взгляд ее острее кинжала вонзился в Кригана, яснее ясного говоря, что эти унижения его вина. — Север помнит… — одними губами произнесла леди Бэйла, гордая и яростна, как богиня возмездия. Лорд Старк не выдержал - пригнул голову, точно побитый волк.

***

Весенний вечер медленно, словно застенчивая дева, опускался на Королевскую Гавань, укутывая плотной шалью синих сумерек. Каменные башни септ, днем с гордостью пронзавшие небеса острыми шпилями, теперь смиренно склонялись перед властью ночи, верхушками растворяясь в густеющей дымке. Узкие улочки, еще недавно полные дневной суеты, затихали. Торговцы, завершив дела, спешили укрыться в теплых домах, а звонкий смех детей, доносившийся из дворов, сменялся тихим шепотом вечерних молитв. Где-то под самыми стенами замка одинокий менестрель перебирал струны лютни, извлекая из них печальную мелодию уходящего дня. Песня его легким ветерком разносилась по залам и коридорам, напоминая о быстротечности человеческой жизни, влетала в распахнутые окна спален, чтобы вселить в души теплую щемящую тоску. Эйгон поднял голову, устремив свой дивный фиалковый взгляд в густеющую черноту за окном. Прислушался. От чистоты тихой мелодии щипало в груди, и мальчишка глубоко-глубоко вдохнул, запрокинул повыше голову и, отчаянно выдохнув, взялся за остро заточенный угольный карандаш. Перо неловко скользнуло по пергаменту, оставляя за собой след из тонких линий. Дыхание перехватило. Закусив губы, Эйгон точно безумный чертил, обводил, растушевывал измазанными углем пальцами, теряясь в вихре образов. Он рисовал ее. Быстро-быстро! Боясь передумать. Каштановые волосы, с непокорной белой прядью, лунным лучом запутавшейся в осенней листве. Шаловливые фиалковые глаза, хитрые и одновременно невинные. Он помнил, как Анна двигалась в такт музыке, страстно и отчаянно. Завораживающе. Лучше этих безумно дорогих шлюх! Лучше всех… О! Эйгон был уверен, что во всем мире не сыщется другой такой гибкой, грациозной. Смелой! Глупой! Избалованной девчонки, привыкшей получать все по мановению тонких пальчиков! Эйгон никогда не был идиотом! Дураком порой доводилось, а идиотом нет. Он ясно видел, что принцесса положила на него глаз. Нагло и по-хозяйски. Точно старший сын знатного дома был здесь чем-то вроде милой зверушки, какую довелось возжелать капризной девице. Вынь да положь, а не то реветь будет да в истерике биться! А если вынуть да положить — мигом забудет! Девчонки обычно быстро забывают игрушки, что достались слишком просто. Эгг не желал, чтобы им играли! Даже та, рядом с которой кровь сама собой закипает в венах! И не рядом тоже… С каждым штрихом, с каждым прикосновением грифеля к пергаменту, тоска все сильнее сжимала сердце. Не для него она! Да, желанна… Как дивный наркотик, от которого кружится голова и мир кажется чище и прекраснее. Но миры их разделены пропастью, которую ему никогда не преодолеть. Анна — принцесса, драконья всадница, почти богиня, а он… Ничтожество, призванное служить людям, дабы искупить грех собственной матери. У них нет ни малейшего шанса. Эгг не мог предложить ей ничего, кроме позора. И от этого было еще печальнее, еще горше… Почти как за завтраком, где принцесса метала в него гневные взгляды один за одним. Должно быть, сами Боги испытывают его, на границе новой жизненной вехи, насылая испытание чувством. Будто проверяют достоин ли он своего призвания… Ибо тот, кто служит, должен отдавать больше, чем получать. Мейстер, септон, воин — мужчина, выбравший свою истинную стезю, не может размениваться на мелочи, подобные плотским страстям и любовным метаниям. Настоящее служение всегда жертва. Каждый штрих острого, как сама правда, грифеля был полон невысказанных чувств. Мальчишка ласкал кончиком карандаша каждый изгиб ее тела, каждую черту лица, словно в молитве повторяя ее имя. Отчаяние ядом просачивалось сквозь пальцы, окрашивая рисунок горечью. Он знал, что никогда не сможет владеть ею, и продолжал рисовать, словно пытаясь удержать мгновение, чтобы навсегда запечатлеть ее образ в своем сердце. … А музыка плыла дальше, мимолетно тревожа служанок, нянюшек, септ. Каждое юное сердце откликалось на ее неземную красоту, замирая на миг, ошеломленное и печальное. — Лови, лови мячик, Джемма! Эйнис, бросай! Она поймает! — задорно пищала Анна, без устали размахивая руками. Точь-в-точь беспокойная птичка! Ну, а чего он?! Не знает как мяч бросать что ли? Пять лет уже! Мелодия коснулась милых розовых ушек, и принцесса невольно обернулась к окошку. Диво, как красиво! Так красиво, что в груди тесно! И грустно немножко… Такую музыку только на плече любимого слушать. И целоваться… Ага! Невозможно нежно и медленно. Позабыв обо всем на свете! Одна беда: не нужна она этому любимому! Дерзкому наглецу! А значит и он ей не нужен! Ни капельки… Вот совсем нисколечко! Вздохнула Анна грустненько и хвать мячик из рук брата. — Ну! Смотри, как надо! Лови, милая! … Распахнул ветер невидимыми пальцами на пути легкой мелодии ставенки. Одни. Вторые. Глядь, а это покои уже королевские. Вот постель Короля всемогущего. Стол с кипой бумаг. Корона с рубином. Все как положено. — Дядя?.. — раздался встревоженный голосок Королевы. Ой, а вот и сама она — со свечой в руке, в золотистом ночном одеянии и распущенными волосами. Ни дать, ни взять золото по плечам расплескалось! Красивая, только грустная. Тоже носиком повела, услышав страдания неведомого менестреля, что мигом поспешили отозваться в девичьей душе. Не ведала Джейхейра, что гнетет ее любимого, но не заметить перемен не могла. Отсутствующий взгляд, опущенные уголки губ, сведенная до спазма челюсть… Эймонд плохо спал, тяжело засыпая и просыпаясь с рассветом. А на днях, проснувшись посредь ночи, она застала его с ножом. Джей лежала тихо, как мышка, наблюдая, как дядя сосредоточенно рассматривает простое одностороннее лезвие, как задумчиво проходится пальцами по лезвию. Боги, она пришла в ужас, когда поняла, что рукав его ночной рубахи закатан не просто так — на предплечье алели два тонких пореза, сочащихся неестественно темной кровью. Она не рискнула спросить, боясь услышать ответ. А на утро Эймонд был таким, как всегда — ласковым, внимательным, домашним. И Джейхейра решила, что все то было просто дурным сном. Тем более, что пореза на руке не было! Одна лишь тонкая белесая ниточка застарелого шрама… — Дядя?.. — неуверенно повторила девушка, не понимая куда мог направиться Эймонд, зная, что она обязательно придет к нему, чтобы разделить на двоих пряный весенний вечер и прелесть от ожидания малыша. Признаться, Джей с нетерпением ждала вечеров, остро нуждаясь в тактильном контакте и той особой нежности, что прикосновениями и объятиями вселяет уверенность. А как доверчиво замирало сердце каждый раз, когда дядя касался ее живота! Аккуратно, ласково, немного недоверчиво… Словно не верил, что Боги благословили их вновь. О! Джейхейра чувствовала его любовь и гордость. Она была для него Короной! Да-да! Из чистого валирийского серебра! Была тем, что до Небес возвышает его самолюбие, и одновременно делает слабым… — Королева! Его милость вышел всего пару мгновений назад. Приказал пожарче разжечь камин, как вы любите… — прокряхтел старый Арчер, скорчившись над поленьями. Конечно, следовало разогнуться при виде монаршей персоны, но к ночи сил на то уже не осталось. Ох, старик давно заслужил покой, но Эймонд не желала отпускать или менять его, доверяя верному слуге гадкие тайны вспыльчивого норова: вспышки гнева, сбитые в кровь руки… Арчер видел все и молчал. А молчание — ценнее золота! — Хорошо… — кивнула Джей, расслабляясь. Музыка приятно щекотала сердечко завораживающими переливами, и девушка шагнула ближе к распахнутому окну, прислушиваясь, как вдруг взгляд ее упал на недописанное письмо… Приказ доверенному лицу, что в подчинении у лорда Анвина занималось исключительно тонкими, щепетильными поручениями. Такими, которые лучше не выставлять на всеобщее обозрение. … уделить больше внимания… не спускать глаз… стать тенью… лорда Кригана Старка… Джейхейра задумчиво свела светлые бровки на чистом высоком лбу. Эймонд подозревает Хранителя Севера? Но в чем? В измене? Заговоре? Или это всего лишь личная неприязнь, уходящая корнями в глубокое прошлое? Гадать можно было вечность, и Джей решила не раздумывать над тем, что ее не касалось. Всецело доверяя мужу, она и помыслить не могла, что Эймонд может затеять нечто рискованное или просто пойти на поводу у собственного самодурства. Поглубже вдохнув пьянящий аромат весны, она отдалась чарующей мелодии, устремив взор на едва различимые во тьме ветви древнего, как сам мир, чардрева… … Грустные стенания далекой лютни путались в гибких белых ветвях и кроваво-алых листьях, приятными переливами стекая к подножию дерева, у самых корней которого замерла женщина. Пальцы ее были переплетены в молитвенном жесте, голова почтительно склонена. Губы почти незримо шевелились, твердя слова молитвы, призванной стать оберегом для самых дорогих ее сердцу людей. Здесь, в тиши богорощи, последней из уцелевших на Юге, Люцерис ощущала себя увереннее, будто сами Старые Боги делились с ней своей древней могущественной силой. Если закрыть глаза, то на мгновение могло показаться, что она дома. В покое и безопасности. За спиной мерно дышит Винтерфелл, распластавшись на холмах, точно сытый зверь, где-то внутри резвятся мальчики, а Криган спорит с мейстером о том, есть ли возможность выделить больше средств на подготовку к очередной зиме. Жалкое мгновение, приносящее умиротворение и равновесие в душу леди Старк… … разбилось, разом ускорив сердечный ритм. — Молишься Старым Богам? — его тихий голос звучал устало, будто Король отчаянно нуждался в отдыхе. Люк обернулась. В темноте было невозможно различить черты, но все равно Эймонд словно светился изнутри, серебром намечая острый профиль, подобный ущербному месяцу. На мгновение ей показалось, что все это ложь. Искусная игра воображения, а может и вовсе призрак, посланный самими Богами дабы терзать ее до конца дней. Сама она в Винтерфелле, а он… Исчезнет, стоит только протянуть руку. — Боги Севера строги, но справедливы. Они не предают тех, кто обращается к ним с чистым сердцем. — задумчиво ответила она, отрешенно отметив, как красиво ветер колышет непривычно свободную платину у его лица. Да… Странно было видеть Короля без повязки, с распущенными волосами. Люцерис видела его таким лишь единожды… Той самой ночью. Первой во всех смыслах и ощущениях. Не выдержав тяжести прошлого, Люцерис отвела взор. Тишина не была уютной. Она была горькой, колючей, удушающей. Она высасывала все силы, заполняя сам воздух неимоверным напряжением. — Не предают… — согласился Эймонд, медленно приближаясь. Каждый его шаг отдавался в тишине богорощи, словно эхо нарастающей бури. — Потому что они лишь выдумка, как и любые другие… Он остановился в нескольких шагах от нее, и Люцерис смогла рассмотреть бледное лицо, измученное бессонницей и тяготами власти. Сапфировый глаз сиял бездонной чернотой, делая его взгляд особенно пронзительным. Ей показалось, что камень видит ее, изучает, оценивает… Узнает?.. — Люк… — прошелестело так тихо, что женщина даже засомневалась, он ли это сказал или просто ветер принес из прошлого это старое, давно забытое имя. — Что ты помнишь? … Твой запах и вкус поцелуя… Жадные прикосновения, от которых мурашки текут по коже и кружится голова… Мерцающий водопад мягкой платины, трепещущим пологом скрывающий мир, оставляя внутри только твой исковерканный, но все равно идеальный, лик… Твою ненависть, от которой перестает биться сердце… Вину… Как приятно ощущать в собственном теле твое дитя… — Больше, чем хотела бы. — через силу ответила она, тяжело сглотнув ком, застрявший в горле. — А ты? Что помнишь ты? — Я помню все. — твердо ответил Эймонд с затаенной горечью, невольно смягчившей властные интонации. Он был слишком близко. Призрак из горького прошлого, где ей не нашлось места. Нереальный. Точно сотканный из лунного света. Должно быть, это какая-то странная шутка. Вот сейчас… Сейчас она коснется его, и он исчезнет… Растворится во тьме мириадами мерцающих огоньков. Люцерис не осознавала, что тянется к нему дрожащими ледяными пальцами, из которых будто бы разом ушла вся жизнь. … Он исчезнет… Исчезнет… Оставит одну… Как они все… Все… Она задохнулась, жалко всхлипнув, когда Эймонд поймал ее руку и силой прижал к щеке, заставив почувствовать гладкость кожи и уродливую шероховатость шрама. Горячий! Невозможно, невероятно реальный… Коснуться его оказалось больнее, чем засунуть эту самую руку в пылающий костер. Люк задрожала. Каждая мышца предала ее, обессилев в одно мгновение. Все чувства ушли в кончики пальцев, что едва приметно шевелились, ощупывая свое творение. Живой глаз закрылся. Резные ноздри затрепетали, вбирая нежный аромат жасмина. Тонкие сухие губы слепо ткнулись в ее ладонь. Раз. Другой. Третий. Исступленно и дико. Пугающе. Жар от его заполошных касаний разогревал стылую, давно привыкшую к холоду, кожу. Она принадлежала ему, и он заново клеймил ее невидимыми собственническими метками, каждая из которых выходила горячее касания раскаленного тавро. Люк внезапно вспомнила, как совсем недавно Криган целовал эту самую руку, прижимая к губам словно величайшую драгоценность. Ужасно! Все это было ужасно! Испуганно задышав, леди Старк силой вырвала кисть из чужих цепких пальцев. — Не… Не стоит, мой Король… — растерянно прошептала она, отступая во тьму. — Прошлое должно оставаться прошлым. Так будет лучше для всех.

***

… Прошлое… Люцерис лгала. … Он не был прошлым… Эймонд Таргариен был в каждом ее дне, часе, секунде. Шелестом страниц, звоном стали, привкусом мятного чая на влажных губах, блеском синего камня в потайном отсеке шкатулочки с украшениями, в фиалковой бездне эйгоновых глаз. Он был призраком вины, первой любви, прошлой жизни. Она могла не думать о нем, но искала его черты в чужих лицах. Иногда маленькой девочке, запертой в клетке из серых стен Винтерфелла и собственного долга, казалось, что в груди ее больше нет сердца — одна только боль. А само оно, больное и израненное, бьется далеко-далеко за сотни лиг от нее. В этом же сокровенная тайна любви — лишиться собственного сердца, по доброй воле вложив его в чужие руки. Остановившись в мягкой полутьме замковой галереи, Люцерис безвольно прижала ладонь к дрожащим губам, чтобы сцеловать ими каждое его касание.

***

Слепящее весеннее солнце проникало сквозь широкие окна, подсвечивая пляшущие в воздухе пылиночки. Рыжий мальчишка, лет одиннадцати, стоял на коленях, остервенело натирая каменный пол лечебницы. Его худенькая спина напряженно выгибалась, а лицо, усыпанное веснушками, выражало предельную сосредоточенность. Слишком уж серьезную для такой простой работы. Он водил щеткой с ожесточением, словно в этом грязном полу крылись ответы на все его вопросы. Каждый шов меж камнями вычищался до блеска, каждая трещинка омывалась с особым старанием. Это было больше, чем просто уборка. Это было ожидание. Изредка он прерывался, выпрямлялся и, ухватившись за поясницу, оглядывался. В полумраке коридоров, где витали запахи травяных лекарств, царила тишина. Только приглушенное бормотание лекарки доносилось из дальней каморы, да редкое скрипение тяжело ступающих сапог. Мальчик прислушивался, пытаясь уловить что-то конкретное, что-то, что могло бы стать по-настоящему полезным, что-то, за что ему положат монетку в заскорузлую ладошку, но как назло ничего не происходило. В уголку на постели доходила старуха, по неловкости сломавшая что-то в заднице. Дети сдали ее сюда за три настоящих золотых дракона, чтобы та отошла на Небеса, не обременяя тяжестью их самих и их семьи. Она непрестанно постанывала, не находя места от боли, и хотелось двинуть ее посильнее, чтоб не бесила. А мальчишка откровенно бесился! Монета была нужна кровь из носу! Он прилично задолжал на петушиных боях, где с завидной регулярностью делал ставки, желая сорвать куш пожирнее. Да! Такое бывает! И не ври мне тут, что все это пустое. Вон Желтый Том выиграл сотню золотых! Сотню! Ну, и что что его сразу же грохнули в кривом переулке, а выигрыш своровали? Дурак он! С Бобби такого не будет. Ага, Боб — это имя его. По-цивильному значится Роберт. Бобби умный! От того и ставит чуть-чуть там, чуть-чуть тут. Немного на того, немного на этого. И когда-нибудь Семеро благословят его! А пока… А пока он уж полгода гнил в этом гадюшнике, именуемом приютом Святой Бенжикотты. Здесь давали неплохую жрачку и тряпье. Иначе Бобби бы тут и на день не задержался. Больно надо! То сранки таскай, то полы мой, точно в рабстве! Вообще мальчишка привык к свободной жизни. Ну, сироты они все свободные, ибо на*ер никому не нужны. Мамка от чахотки годков пять как околела. Сестричку малую соседка забрала — сжалилась, а его под зад! Жрет, мол, много. Ну, да улица всех примет. Вот и Роберту Уотерсу место нашлось — в Бойцовых Ямах ошиваться да людей на бои завлекать. За это его кормили и спать позволяли на лавках, когда все расходились. А потом вдруг лошадь копытом его бах! — и прям в грудь! Так он сюда и попал. Отходила тетушка Алис. Лучше стал, чем был! Только впадина на груди и осталась… — Привет, малыш! — ласково пропела девчонка, обходя его и его чумазую лохань по дуге. Такая красивая, что глаз не отвесть! Ага, точно пришитые за ней потянулись! Силой не отодрать… Да видел он ее! Много раз видел! Стройная, ладненькая, деловая жутко, платьишко серое, как септы носят, передничек беленький и косынка на голове. Вроде обычная девка, а вроде как и породистая. Не из этих… Не из грязи! А откуда пес ее знает. — Д-доброго дня… — заикнулся он, наблюдая, как девица к старухе доходящей подплыла да давай ее выспрашивать за жизнь, за самочувствие. Дрянь белесую ей сунула да присела рядышком, ручку подержать. Ясно дело — мак там! Чтобы старуха не мучилась. Тяжко вздохнув, Бобби принялся полы тереть с еще большим остервенением. Вот сорвет куш, разбогатеет и найдет себе такую девку! Тю! Зачем такую?! Эту возьмет! Ну, и что что старше?! Они все на золотишко знаешь как падки?! Мама не горюй! Только свистни! Маловат, говоришь? Ну, так и денег пока нет! А там пока прибудут, так и подрастет! Станет здоровый, статный… Рожей похорошеет! Как вот этот, к примеру… Бобби покосился на Эйгона, что пружинистным шагом выскочил из смежного коридора да так и застыл, что вкопанный, на девчонку уставившись. Его тут все красавчиком считают. Девчонки приютские в обмороки падают! Ну, еще бы! Лордский сынок! Рослый, плечи шире телеги и глаза фиолетовые… Б*ядски красивые! Только он на них и не смотрит. Конечно, кому нужны замарашки малолетние?! Страшные да зачуханные! — Ты поспи, миленькая… — приговаривала девица, поглаживая старуху по иссохшему предплечью, будто мать родную. — Сон все лечит… — Анна. — резко рассекло кристальную тишину зала, заставив девчонку подпрыгнуть на месте.

***

Первое впечатление не обмануло Эйгона: лечебница при приходе Святой Бенжикотты, как, впрочем, и сиротский приют, были игрушками. Самыми хорошенькими, любовно обласканными игрушечками драконьей принцессы, леди Анны. Ага! Так точно! Это с ее девичьей милости казна ежегодно выделяла кругленькую сумму на благотворительность, какая почти в полном объеме оседала в местных казематах. Дрянной девчонке едва сравнялось двенадцать, когда шустрые ножки занесли ее вместе с бабкой и другими благородными дамами в канун дня Матери в сиротский приют. Хрупкое девичье сердце не вынесло увиденного, ибо условия здесь были воистину ужасны, а детееееееей… что блох на плешивой собаке! Холод, голод, болезни косили ребятишек десятками, но ряды не редели, едва не ежедневно пополняясь все новыми и новыми сиротками. В огромных холодных помещениях царила жестокость и беззаконие. Старшие издевались над младшими, отбирая еду и заставляя тех на потеху биться за кусок хлеба, подобно зверенышам в бойцовых ямах. Мать-настоятельница только разводила руками, точно сытая летучая мышь. Не хватает, мол, септ-наставниц для пригляда! И еды не хватает! И одежонки! Дров не хватает и лекарств… Деньжат бы… Хитрая сука даже всхлипнула да слезу пустила, отвечая на вопросы избалованной королевской дочурки, что едва в обморок не рухнула от вида доходящих от детских хворей младенчиков. Не ведала мать настоятельница, что сама судьба занесла над ее головой домоклов меч, явив все местные непотребства принцессе Анне, что тем же вечером, а затем и многими последующими, лила в уши отцу про сие ужасное место. А Эймонд Таргариен что?.. Ну, дракон он! Скор на расправу! Пара бумажонок от лорда десницы да Верховного септона, и вот уже мать-настоятельница на площади, принимает наказание за кражу средств, выделяющихся сиротам, и за торговлю оными сиротами, что за совсем невеликие суммы доставались борделям, колдунам да разного рода извращенцам для утех их черных. Вслед за настоятельницей взвыл уже и лично Верховный септон, в которого Анна вцепилась подобно оголодавшему за зиму клещу. Делай, мол, как принцесса велит, а не то дракон и на тебя взор свой демонский обратит! Ох, и забегали тут все! Живенько так забегали! Сразу и наставницы отыскались, и жратва лучше стала, и одежонка. Чуть позже отремонтировали все. Крышу перекрыли, окна законопатили, камины да печи новехонькие сложили. Стали ребят мастерству разному обучать! И пошло дело. Тяжко, со скрипом и скрежетом, но пошло. Больше от того, конечно, что миледи-принцесса регулярно, раз в седмицу, нос свой курносый везде пихала и глазом лисьим за всем присматривала. Одна беда — в таком скопище детишек болезнь следовала за болезнью, превращая приют Святой Бенжикотты в рассадник заразы, какого чуралась вся Королевская Гавань. Да чего говорить, если даже эпидемия кровяной лихорадки, выкосившая треть городских улиц, отсюда вышла?! Анна, правда, тогда еще под стол пешком ходила и вину молочко козье предпочитала. Так возникла Лечебница — принцессина гордость! Сперва здесь только детишек и лечили, внимательно изолируя больных от здоровых, а опосля уже стали местные за помощью сюда сползаться. В святом месте не откажут! И не отказывали. Никому! Так лично Верховный септон распорядился. С тех пор у дверей лечебницы с самого рассвета роилась толпа страждущих — тех, у кого в карманах свистел ветер и ни медячка не было для того, чтобы сунуть в мейстеров карман. Всем помогали. Как могли, разумеется. Мейстеры клятые, твари лицемерные, сразу от сего богоугодного дела отреклись. Мол, не для того они цепи свои годами ковали звено к звену из знаний и умений, чтобы в грязищи этой с простолюдинами ковыряться. Нет так нет! Мало что ли людей сведущих?! Принцесса кликнула, и мигом сыскались — знахарки, колдуньи, повитухи, лекарки! Много-много умелых и не очень женщин, ищущих теплое местечко, чтобы прокормить детушек своих и самим прокормиться. Меж них много грамотных попадалось! Хоть и без цепей, а умницы одна другой лучше! Так и управились! Принцесса даже в ладошки хлопнула от того, как ладно все вышло! Чисто, светло, красиво, а главное, что результат сразу был! Анна просто диву давалась: вот же паренек на ладан дышал, на глазах загибался и хоп! Здоровый! Как так?! Интересно жуть! Взыграла в дурной бастардской крови та часть, что матушке еённой принадлежала, да и потянула травы варить, настои настаивать. К заразным принцессу, конечно, не пустил бы никто, но и без того для ручек ее много интересных дел сыскалось. Только вот… Отец как узнал прямо побелел весь! Ноздри раздул хищным ящером и говорил, мол, чтоб ноги ее подле убогих не было. И сколько б Анна ни упрашивала, вердикта своего не изменил. От того больше, что не желал узнавать в дочери ту, что в мир ее принесла. Анна только плечиками пожала. В ее мире отродясь не было никаких «нельзя»! Запреты? Пфффф! Жалкие препятствия! Если отец злится от того, что знает о ее проделках, то надо сделать так, чтоб не знал! Меньше знает — крепче спит, как говорится! И Эймонд крепко спал, не ведая, что дочь его любимая и думать не переставала шастать в сером мышастом платьишке в недрах своей любимой игрушки, разыгрывая из себя то ли лекарку, то ли септу. Помощницу в общем! Лучезарную и сияющую! Слыхали, чтобы светом лечили? Нет?! Вот теперь и услыхали! Вышла Анна тем самым светом, что лучше любых отваров болезных на ножки поднимал! Ибо света того в ней было с таким избытком, что на всех с головой хватало!

***

Анна неестественно выпрямилась, будто ей в спину кол воткнули, и невозможно медленно обернулась. Глаза большие-большие и рот приоткрыт удивленно. Взглядом по Эйгону скользь сверху-вниз и обратно. И еще раз! Фыркнула, что злая лисица, и рванула прочь. Да так скоро, что мальчишка и глазом моргнуть не успел, как той и след простыл! Шумно выдохнув, Эгг растеряно зачесал надоедливые пряди назад и шагнул следом. Да так скоро, что едва в лохань с грязной водой не угодил. Глядь, а она там с замком бьется в каморку Алис, один-в-один повторяя старухины движения да ругательства. Смешная и взъерошенная, что воробей после дождя. — Я не хотел тебя испугать… — замер мальчишка на почтительном расстоянии, наблюдая за ее тщетными потугами. Замочек-то дрянь! Сменить бы! — Пошел ты!.. Прочь! — яростно сверкнула Анна злобно сузившимися лисьими глазищами. — Следить за мной вздумали, милорд-ледышка?! С чего бы это? Скажешь отцу — дракону скормлю! И сапог не останется! Понял?! Эйгон улыбнулся. Широко-широко. По-доброму. Нет, не похожа она на принцессу! В Красном замке точно заноза! Слишком живая! А здесь будто бы ей самое место… Даже одежонка эта простая не гасила принцессину красоту, а подчеркивала. Мягко и аккуратно. Не то что ее привычные роскошные платья, в которых Анна хоть и блистала, а все равно была вся будто бы… Чересчур! И со старухой той говорила без спеси — заботливо и внимательно. Даже не частила и нос не задирала! … Другая… Эгг мигом смекнул, что теперь перед ним другая Анна. Ну, топорщится, конечно, шипит от того, что за хвост ее, плутовку, с поличным поймали! Чует, что уязвима перед ним. — И что мне за это будет? — сказал он, шагнув вперед. Руку протянул и пальцами своими длинными поманил девчонку. Ну, чтобы ключик дала. Он-то кое-как наловчился с железякой вредной управляться. — За что?.. — Анна глупенько заморгала, уставившись на предплечье, красиво перевитое венами, а ключ не дает! — За молчание. За что еще? Принцессе не пристало грязную работу делать. Что Король-то скажет? — издевался над ней Эгг. Хоп и потянулся за ключиком сам, а плутовка одернула ручку, оставив ему только воздух хватать. Не нужно ей ничего от него! От наглеца этого! — Что может желать благородный лорд-ледышка от такой, как я? — язвительно прошипела девчонка, состроив удивительно противную гримаску. — Я пока что еще, как видите, не научилась сдержанности! И по-прежнему беру что хочу! Эйгон эффектно закатил глаза. Вот же язва! Сама загнана в угол и кусается! Точно лисица в капкане! — Если желаете, миледи, я готов принести извинения. — сдаваясь, но не теряя достоинства, проговорил Эгг. — Ваше появление в том доме шокировало меня. Я был зол и наговорил дерзостей, о которых… Теперь сожалею. Прошу проявить великодушие и простить меня. Он даже поклонился! Низенько так! Аккуратно заложив за спину одну руку. Анна смерила его колючим недоверчивым взглядом. Вот же вредный подлец! Нельзя такого прощать! Не так просто! Наверняка, опять ужалит ее своим высокомерным северным благородством! Честь! Он тогда еще что-то там про честь болтал! Мол, бесчестна она и… И… Пекло! Красивый какой! И на их отца похож ужасно… Ублюдки они ж всегда красивые! Ну, скажи, как в такого не влюбиться, а? Как не простить?! — Ладно… — недовольно вздохнула Анна, помявшись для приличия. — Но в следующий раз скормлю Серебринке! Так и знай! Она не любит, когда меня обижают! Девчонка наконец отдала Эггу ключ и во все глаза таращилась на его безбожно длинные пальцы, в которых тот казался меньше швейной иглы в руках вышивальщицы. Да он, пожалуй, ее за талию запросто обхватить может! Еще и место останется! — Так к чему все это, принцесса? — Ты сам что здесь забыл? Одновременно спросили оба и улыбнулись друг другу… Пока рыжий Бобби приплясывал от счастья. Принцесса! Принцесса она! За такие новости ему не одна, а две… Нет! Три монеты положены!

***

— Сторонитесь Двора, милорд? — лорд Талли мило улыбался, приобняв Эйгона за плечи точно любимого младшего брата. Мальчишку аж передернуло! На Севере мужчины не обнимаются! По крайней мере, без дела. Ну, может, если там встреча долгожданная или праздник, а вот так запросто — нет. Это если не брать в расчет, что Эгг просто не любил, когда его касались чужие люди. Что за манеры такие — притискиваться да в лицо лезть? Точно он девка какая! — А зря! — доверительно понизил голос милый Лорри. — Ваш статус наследника всех земель Северных взывает к открытости. Кто знает, как судьба повернет… Может уже завтра вы будете лордом Винтерфелла, или через год, или через двадцать лет. Да подарят Боги долгих лет лорду Старку! На вид он крепок как бык. Признаться, Эйгон здесь оказался против своей воли. Матушка силой потащила, уверяя, что весь Двор только на них смотреть и будет и кровь из носу необходимо соблюсти приличия. Она казалась излишне нервной и бледной, так что Эйгон не счел возможным перечить. И теперь исподлобья рассматривал пеструю разношерстную толпу, суетящуюся на причале. Среди прочих особняком выделялась леди Денейра Велларион, которой принцесса передала честь открыть торжественную регату, хоть и ежегодную, но приуроченную к именинам наследника Железного трона. Часть гостей разьехалась, и их места живо занял народец, хоть и богатый, да не такой породистый — торгаши, купцы, пройдохи. Родовых гербов стало меньше, а одежка вычурнее. Болтали громче. Смеялись. И пили, конечно! Куда ж без того! Последние минут десять, правда, Эйгон не сожалел о глупо потраченном в здешней толкотне времени. Мир вдруг показался ему ярче, сочнее, вино вкуснее, сласти слаще, музыка приятнее. И вообще жизнь заиграла красками, дивными и насыщенными, как и все подле принцессы Анны, что сновала в толпе в волшебном белом наряде, вышитом зелеными и золотыми нитями. Хорошенькая страсть! Волосики подобрала в непривычно высокую прическу из тугого сплетения кос! Один в один Висения Таргариен! Даром, что темненькая! Носик кверху, и улыбочки направо-налево! Россыпью. Эйгон глаз отвести не смел. Даже не моргал! Да как тут моргать?! Хлопнешь, как идиот, глазами, а ее и след простыл! Сильно шустрая девица-то! Нет, ну, правда! Аж глаза засохли и заслезились. За что ему мучения такие, а? Нет, чтобы на смирную какую девчоночку польститься… Эх, беда! Стоял да глазел на нее сверху вниз томным своим взглядом, пытаясь как-то совместить этот образ красивой пустышки с тем, какой Анна открылась ему в стенах Лечебницы. Будто не она там была, а ее двойник! Скромная, рассудительная, умненькая, болтала тише, все внимательно делала и старательно… А сколько она, оказывается, всего знает! Диву дашься! Да принцесса все его скромные познания мигом за пояс заткнула и не заметила! Оказывается, она даже труды валирийских лекарей проштудировала! В оригинале! Девчонка! Можешь себе такое представить?! Эйгон едва челюсть с пола сумел подобрать, что отвисла посильнее, чем от танцев ее бордельных. А еще… Сказала, что заглядывать будет в Лечебницу. Ну, пока отец ее драконий не видит! Мол, по сердцу ей это все… Точно почувствовав его взгляд, Анна обернулась, чтобы улыбнуться Эйгону лучистым солнышком. — Хороша принцесса! Такой любой замок к лицу будет! Хайгарден, Штормовой предел, Кастерли-Рок, Винтерфелл… — понимающе пропел милый Лорри, уловив мимолетное смущение Эгга. — Не понимаю вас, милорд. — мальчишка покосился на него, аккуратно выпутываясь из цепкой хватки. — Да что уж тут понимать. — задорно хохотнул тот, отдалившись-таки на подобающее расстояние. — Мой вам совет: держите руку на пульсе и не забывайте кому были даны клятвы вашим отцом. За Север и за его наследника! — отсалютовал лорд Талли пустым кубком и растворился в толпе, будто волной смыло. Эйгон нахмурился. Неужто милый Лорри намекал на некую опасность, грозящую Кригану Старку? Какие из клятв Севера он должен помнить, если судьба вдруг распорядится так, что Винтерфеллу понадобится наследник раньше времени? На чьем пульсе ему следует держать руку? Намеки… Недомолвки. Игры! Эх! Эгг с удовольствием бы посчитал пульс на горле этого вычурного павлина с его льстивыми речами и невинными голубыми глазами! Покрепче бы ухватил да и посчитал бы! Толпа взорвалась улюлюканьем и восторженными криками, вырвав мальчишку из неприятных дум. Встряхнувшись, Эйгон взглянул на ряды шустрых когов, готовящихся принять пассажиров и с ветерком домчать их до самого Дрифмарка, соревнуясь в умениях и скорости. На ближайшем с шумом развернулся массивный парус красивого голубого тона, на котором… Эгг даже моргнул дважды, но все равно прекрасное личико леди Денейры, удивительно точно вышитое темной нитью, никуда не исчезло. — Судно сие есть дар прекраснейшей из смертных! Леди Денейре Велларион от сердца, что бьется только ради нее! — трубно вопил герольд, перекрывая гомон толпы. С борта стянули полотнище, обнажив название изящного суденышка: … Прекраснейшая…

***

… 17 лет назад…

… Девочка… Алис разрешилась от бремени на излете восьмой луны от начала сто тридцатого года после Завоевания. Как пробка из бутылки выскочила! Утром чуть поясницу тянуло, позже, вроде, как живот каменел. Да не прекращать же работу из-за этого! Отвары сами себя не сварят, а не будет их — не будет и монет. А деньги сильно были нужны, чтобы обжиться на новом месте. Из Харренхолла-то бежать пришлось, ибо сапфировый демон вернулся туда. Алис своими глазами видела, как он в ворота заползал, из Божьего Ока живым поднявшись. Пригрелась она недалеко — в Хиллсайде. Если по прямой, до обители Черного Харрена рукой подать, а захолустье то еще! Одни пахари да свинопасы. Но все как один рады были узнать, что теперь у них лекарка есть. Это ж ценнее золота! Даже дом кривой-косой ей выделили, что после старика какого-то остался. Так вот, в обед каменел живот-то, а вечером на руках у нее уже задорно пищала милая розовая девчушка. Крепкая! Толстенькая! Здоровая! И ооооочень громкая! Признаться, Алис все думала, что пацан будет. Уж больно сильно пинался! Живот так ходуном и ходил! И мяса хотелось страсть как! Да и вообще… Кто от Эймонда Таргариена уродиться может? Только если еще один такой же — яростный и серебряный. Ан нет! Девчонка! Темненькая и ужасно на нее похожая… Только глаза вот… Его. Алис поверить не могла, а от того непрестанно трогала ее кончиком пальца. Живая! Пусть от крови ядовитой, но что та кровь значит! Главное, что ее она! Смилостивились Боги! Подарили счастье на старости лет… Всех мальчишек ее прибрали, чтобы девчонку дать. — Я назову тебя Анна… Нравится тебе? — шептала женщина, любовно оглаживая сморщенное личико. — Так мать мою звали. Хорошее имя. Простое и чистое. Анне понравилось! Ей вообще все нравилось — есть, спать, мочить пеленки, орать что есть мочи, наблюдать за миром умными глазками, с какими не каждый младенец приходит в мир. Она была идеальна! И сердце Алис заходилось от счастья… Счастья быть матерью, держать ее на руках. … Анне едва сравнялось пять месяцев, когда он отнял ее. Не сам. Очевидно, Алис более была недостойна внимания принца. Прислал своего ручного пса — ублюдка на серебристом драконе с холодным злым взглядом насквозь продажного человека. — Она принадлежит Королю. Не тебе, ведьма. — сказал Ульф, разглядывая младенца, копошащегося в подушках посредь убогой постели. Он называл Эймонда Королем, хотя все знали, что старший брат его может быть жив. Никто не объявлял Эйгона Таргариена мертвым. Но неукротимое драконье эго требовало короны. Алис молила о пощаде, но в сердце Ульфа отродясь не было места для милосердия. Он пекся только о своей шкуре, которая могла пострадать, не привези он Эймонду младенца. — Отдай ее! – рычала Алис, срываясь на визг, пытаясь вырвать дитя из его рук. — Она – моя! Ульф лишь холодно усмехнулся, в его взгляде плескалась сталь. — Она — будущая драконья наездница. Ее судьба — летать и править миром, а не прозябать в грязи. — высокомерно процедил он, перед тем как оттолкнуть Алис с такой силой, что та отлетела к стене. Боль пронзила тело, но материнское сердце было крепче стали. Она снова поднялась, протягивая руки к дочери. Ульф ударил ее. Удар пришелся в лицо, разбив в кровь губы и нос. Он привязал ребенка к себе, взобрался на спину огромного дракона, что терпеливо ждал, переминаясь с лапы на лапу. Ведьма отлично запомнила серебристую громадину с чешуей, разбивавшей холодное зимнее солнце на тысячи осколков. Кажется, она выла. Точно смертельно раненое животное. Нутряно и истошно. А, утихнув, прокляла его еще раз…

***

Алис знала где ее дочь. Только что с того?

Первые годы после войны она часто бывала в Гавани. Так ей было капельку спокойнее. Подолгу смотрела она на громаду Красного замка, утешая себя тем, что, возможно, Боги правы и дочери лучше в сытости и роскоши, чем в деревушке, какой и на карте-то не сыскать. Да, отец ее — чудовище, но в девочке половина его серебряной крови. Жадно ловила она слухи о малышке-принцессе, что бродили по Гавани. О, всем было охота обсосать такую необычную пикантность, как незаконнорожденная дочь молодого правителя! Болтали охотно и много, раня до крови материнское сердце. Со временем визиты в столицу стали реже. Алис старела. Здоровье, подорванное горем и многочисленными родами, сдало, измучив сердечной хворью, от которой не было спасенья. Былая яркая стронговская красота истаяла будто ее отродясь не было. Погас румянец, потускнел взгляд, иссохли губы, запали глаза. Она стала зла и жестока, как и положено ведьме. И, наконец, смирилась с потерей. И тут вдруг бах! Алис воду у колодца переливала, а пацан соседский как заверещит, точно режет кто поганца. — Дракооооооон!!! Дракооооон!!! Ведьма сперва и не поверила. Чего дракону в их глуши делать?! Ульф давно спился и не летает. Хью Молот далеко где-то у гор обретается со своим Бронзовым гневом. А Король обходит Речные Земли вниманием, не утратив к ним и тысячной доли ненависти. Разогнулась с трудом, голову подняла, а там она… … Ее Анна… Волосы по ветру и визжит от восторга. А под коленями ее тот самый дракон, что увез ее отсюда пятнадцать годков как. Серебряный! Огромный! Мощный! Сердце заколотилось отчаянно, закололо, и Алис прям там в обморок и упала. — Тетушка, сколько травки класть, а? — отвлекла девчонка лекарку от воспоминаний, какие каждый раз сами собой накатывали при одном только взгляде на нее. — Ты скажи, а Эгг запишет… Ну, чтобы не забылось! Только понятно пиши! Разборчиво! Усек? — Как прикажет миледи. — склонил голову мальчишка, изображая полнейшую покорность судьбе. Алис вздохнула. Все промеж них было ясно как божий день. Яснее даже! Да не видят они ничего и не слышат! Выйди она — не оглянутся! Потому что глаза в глаза. Потому что пальцы одергивают, мельком коснувшись друг друга. Потому что болтают без умолку дни напролет и все им весело и интересно. Потому что улыбаются украдкой, думая, что не видит никто. Мечтательно так… Растерянно… Будто не знают, что со всем этим делать. Драконья кровь! Чего удивительного? Недаром твари промеж собой испокон веку женятся да кровь самую близкую мешают снова и снова! Видать, судьба их такая… Тяга. Алис его с первого взгляда узнала. Как не узнать, когда вот он перед самым носом Эймонд Таргариен двадцатилетней давности! Да, повыше, пошире и в морду будто красок плеснули, но такой же! Ей сперва прямо дурно сделалось. Может, морок какой? Сон? Наваждение? А он такой «Эйгон Старк…», и все сразу на место стало. Стало быть, не одной ей драконья кровь дитя подарила. Той, другой, тоже… — Так что, тетушка? Две веточки, да? Я все помню! Ничего не забываю! Никогда! — весело пищала Анна, помешивая очередной отвар. От желудочной хвори помощник. По утрам хлебай и все сладится! — А ты пиши! Это тебе надо! Вы, парни, все невнимательные! — С чего это вы так решили, принцесса? — поднял брови Эйгон, отложив перо. — Да то все знают! Как мечом махать помните, а мелочи всякие не держатся в голове! А суть же вся где? В мелочах сокрыта! Так же, тетушка? Не вру? — Не врешь, стрекоза… Не врешь… — буркнула Алис из своего угла. — Никогда на память не жаловался. — хмыкнул мальчишка, глаз не отрывая от шустрых принцессиных ручек, что резво так в травках рылись, отыскивая самую лучшую. — Тогда скажи в каком платье я на балу была? Спорим не скажешь! Э, э! Давай поспорим! — Анна азартно подскочила на месте. Ну, любит она всякие детские забавы, а спорить ужасно приятно. — Давай! На что? — с ходу клюнул Эгг. — Нуууу… — Анна умильно приложила указательный пальчик к губкам, задумавшись. — О! Знаю! Если я выиграю, ты меня нарисуешь! А если ты… Я тебя на драконе покатаю! А? Как тебе? Здорово придумала?! — Идет! — с ходу согласился Эйгон, уже зная, что она проиграла. Потому что он помнил не только ее платье, но и каждый шаг, каждый жест, взгляд, улыбку… — Это был розовый шелк, расшитый розами… И ты очень… Покраснел! Запнулся и покраснел, как мальчишка! Как осел последний! Как спелый помидор на грядочке! Краснее даже… И Анна покраснела в ответ. Миленько так вспыхнула, что огонек! — Очень красиво танцевала… — через силу закончил он, опуская взгляд. — А нарисовать я и без спора могу… — совсем скатился на шепот Эйгон. — Сейчас! Хочу сейчас! — восторженно воскликнула Анна, мигом забыв про травки и варево. Да обо всем на свете забыв! Ему же те девчонки нравятся, которых нарисовать хочется! Значит и она тоже… Тоже! — Как мне стать? Или сесть? Или как? Ты красиво рисуешь? Альберт говорит, что очень! Но он врет все время! Болтун. Если мне понравится, то куда скажешь полетим! Хоть на край света! Не боишься? Не, ты ж — Таргариен! Не можешь дракона бояться! — Богиииии… Уже голова кругом от вас. — обреченно заметила Алис, встав у печи вместо дрянной девчонки, что кинулась волосы покрасивее укладывать, чтобы как надо все вышло. — Я — не Таргариен, принцесса… — поморщился Эйгон, выуживая из кармана огрызок своего самого любимого карандаша, с каким не расставался даже во сне. — Но в детстве мечтал о яйце. Все дети, наверное, мечтают. Хоть в замке, хоть в хижине. Гадал какое оно на ощупь… Горячее или холодное? Гладкое, а может шершавое… — Ты чего?! Оно гладкое и горячее! Как оно может не быть горячим?! В нем же пламя!