Глава 17. Не думай!

***

Знаешь как мышка тихо ходит? Эй-ой! Лапочками шур-шур тиииихенько. Неприметно. Кто услышит? Если только котик с остреньким ушком, но они, подлецы, больно до сна охочи. За окном мерно шумел дождь. Буря уходила все дальше в сторону Королевской гавани, имея, очевидно, целью смыть к едрени фени всю ее мерзость и грязь. Гром гремел где-то на горизонте. А мальчишка Пик семенил вдоль стеночки прямого, как копье, коридорчика в недрах Высокого Прилива. Тихий и неприметный. Что мышка амбарная! Даже каблучки не цокотят! Почему? Да потому что на носочках, подлец, крадется! Где, думаешь, был? Ну, тут секрета отродясь не бывало — на кухне. Пышногрудая кухарка от щедрот своих и лорда Аллина выделила страдальцу две бутыли винца да сырку с копченым мясцом, чтобы спалось крепче! Вон слышишь булькает? На каждом шаге бульк-бульк. Аж ушко радуется! Мммммм… Красота! И папаша не прознает! А если и прознает, что с того? Позора ж не было? Не было! А значит и спинка целая будет. — Мы надеемся на вас, лорд Старк. — шорохом долетел до альбертовых ушей голос леди Бэйлы. — Б*ядь! Ху*я ж вам не спится?! — выматерился мальчишка и шнырь за гобелен. Один нос наружу, чтобы пылью не задушиться. А заодно и глаз. Надо ж видеть когда опасность миновала! — Мне нужно время на размышление, миледи. — басил Криган, отступая по коридору будто желал то ли сбежать, то ли под землю провалиться. — Все это слишком внезапно. — Думайте, милорд, но не слишком долго. — шипела ядовитая королевская кузина. — Я провожу вас. С непривычки здесь легко заблудиться… Пффф… Заблудиться?! Ну, если только ты — имбецил какой! Альберт не смог заблудиться даже в знаменитых мейгоровых ходах Красного замка, какие они с Анной освоили уж лет пять как. А тут… Да где тут блудиться?! Ясно все как божий день! Коридор - коридор - лесенка… Коридор - коридор… — Позвольте, мой друг… Сперва я. Мало ли… — лорд Велларион высунул за дверь свой острый нос и поводил им из стороны в сторону, точно принюхиваясь. — Все в порядке. Идемте. Альберт прям шею вытянул и уши навострил. Ооооо! Тайные гости?! Старик Аллин полон сюрпризов! — Вы так и не сказали угодил ли миледи мой скромный дар. — говорил молодой мужчина, на ходу заворачиваясь в невозможно длинный плащ с глубоким капюшоном. Пик мученически вздохнул. Эх, откуда они только лезут с такими острыми лицами?! Вот только взгляни на него… Скулы тронь — порежешься. Челюсть точеная! Профиль только на монете чеканить! Может эльфы их где из лунного света лепят, этих Таргариенов?! А?! Альберт чуть не закашлялся. Откуда мысль эта странная?! Таргариен… С какого *уя это Таргариен?! Они все тут белые. Велларионы… И Селтигары. И вообще сейчас отовсюду гостей полно. Вон в Лисе все шлюхи беленькие, и ни одна не Таргариен! Ал бывало даже спрашивал! И все же… Было в нем что-то такое… Такое… Острое да жесткое! Ну, чуечка так говорила, а Пик ей ой как верил всегда. — Корабль прекрасен. Леди Денейра была в полном восторге. Но право, милорд… — лорд Аллин наклонился поближе к гостю, успевшему уже скрыть лицо в тени плотной ткани. — Это неблагоразумно. На виду у всего Двора… Могут пойти вопросы. Это ни к чему раньше времени. И опять же… Ваша супруга… Мужчина вздохнул. Глубоко и тяжко, словно на плечах его гнездилась непомерная ноша. Альберт прикинул, что ноша та, очевидно, имела очертания супруги ночного гостя. Должно быть, порядком опостылевшие очертания! — К тому же… Моя племянница обещана дому Старков… — Это придумала Бэйла? Желает так привязать этого мужлана? — мужчина недовольно ткнул дланью в направлении, где скрылся лорд Старк. — Таков наш вклад в общее дело… — униженно развел руками лорд Велларион, расстроенный невозможностью угодить гостю. Высооооокому гостю! То ясно было даже придушенному пыльным гобеленом Альберту! Уж сильно больно лебезил перед чужаком хозяин Высокого Прилива. Они уходили дальше. Голоса затихали. Мальчишка Пик, осмелев, решил было выбраться из своего пристанища. Зашебуршился тихонечко. Глядь, а напротив… Глаз! Огромный карий глаз! Два даже! На него таращатся. — А*уеееееть… — протянул Альберт, выбираясь на свет божий. Весь пыльный и растрепанный, точно шелудивый пес. — Ты кто такая, а? Девчонка в скромном служанкином одеянии кое-как выползла из-за остова лодки, непонятно на кой *уй здесь притороченном, и смиренно потупила глазки. — Эмили, милорд Пик. — прошептала она, невинная, как овечка. — Я здесь… — Песни поешь. — усмехнулся Ал, разом раскусив одну из пташек собственного папаши, коих успел перевидать ни один десяток. Все как одна такие вот милые крошечки! Божьи птенчики! — Пой хорошо, Эмили! Я в тебя верю! Переложив бутыли в одну руку, мальчишка Пик послал ей воздушный поцелуй и тихонечко затянул мерзким тонким голосочком: — Чирик-чик-чик…. Чирик-чик-чик… Чирииииик! Одна беда — пить как-то перехотелось!

***

… Когда заканчивается война?.. С последним пушечным выстрелом? С искрами, выбитыми, когда сталь сошлась со сталью последний раз? Со стоном последнего умирающего? Со скрипом пера, чертящим подпись под мирным договором, скрепленным кровью, ложью, предательством? С шелестом трав, бережно укрывших убиенных, что остались без присмотра и отходного песнопения? Криган Старк знал, что сперва опускаются мечи. Вернее, руки, держащие их. Происходит это в тот самый миг, когда ярость гаснет в душах, уступая место опустошению. Когда крови пролито столько, что захлебывается даже самый яростный зверь. Когда враг стал привычным, понятным, вошел в душу. Когда ты понял его. Смерти заканчиваются, но битва все еще продолжается в умах и душах. Чтобы война действительно нашла свой конец, необходимо исцелить раны прошлого, залечить шрамы памяти и возродить доверие меж былыми врагами. Лорд Старк точно знал, что по-настоящему война заканчивается в сердце, и только ты сам можешь завершить ее. Ответ дался непросто. Много времени провел он, погрузившись в вину и воспоминания. Томил аскезой тело, просветляя ум, чтобы узреть себя со стороны — вне эмоций и переживаний прошлого. Яснее видеть где просчитался, поддавшись человеческим слабостям. Криган Старк не мог предать клятву, некогда данную его отцом принцессе Рейнире и старому Королю. Долг чести тянул его на юг — пролить густую северную кровь за свою особую правду. Но тщеславие взяло верх, и он возжелал, чтобы Черная Королева оплатила то, что Север должен был дать безвозмездно. Это была ошибка. Люцерис Велларион была ошибкой. С ее бездонными агатовыми глазами и приставучим румянцем. С непослушными каштановыми кудрями и вечно кровящей губой. С холодными пальчиками и низким глубоким голосом. Лорд Старк вел своих людей на смерть не только, чтобы исполнить свой долг, но и связать свой род с кровью дракона. Чтобы стать тем, кто подарит трон Черной Королеве в обмен на многолетнее снисхождение. Кто назовет союз более сильный, чем союз дракона и волка? Льда и пламени… Только в единстве противоположностей рождается настоящая сила, способная покорить мир. Или спасти его. Он шел на юг, одну за одной нанизывая победы на пики своего войска, чтобы позорно уступить в единоличной битве человеку, не видящему полмира. Криган Старк не покорился, но… Проиграл. И теперь прошлое вновь вернулось к нему, заманчиво звеня побрякушкой окончательного реванша. Буря утихала, уползая в сторону Королевской гавани, а лорд Старк сидел на мягком ковре в темноте своих покоев, откинувшись на спиной на мягкую перину. Мысли медленно успокаивались. Все, что непривычно всколыхнули эмоции, постепенно уходило. Наступала кристальная ясность. … Для Кригана Старка война давно окончилась… Да, она по-прежнему продолжалась для леди Бэйлы и лорда Аллина, для леди Рейны, для лордов Речных земель, униженных и каждый день втаптываемых в землю каблуком ненавистного властителя. Она продолжалась для Эймонда Таргариена, искрами драконьего пламени полыхая в единственном глазу. Но Хранитель Севера давно уж отпустил свою гордость и смирился с поражением. Похоронил свою ненависть и разочарование. Нашел мужество признать свою вину, покаяться перед Богами, отринуть прошлое, чтобы со спокойной совестью идти в будущее рука об руку с той, чью жизнь присвоило себе тщеславие молодого дерзкого мальчишки. Мысли и желания его были устремлены к созданию нового мира, основанного на принципах уважения, сотрудничества и взаимного понимания. Мира, в котором Север станет полноправным партнером Юга. И плевать, что на Железном троне сидит человек, некогда уязвивший юного Старка. Возраст пришел с мудростью, и Криган не желал более разрушать. Он желал строить. У него больше не было желания восстанавливать справедливость. Долг чести был отдан. С лихвой. Присяга его была отдана Рейнире Таргариен, а не надменному мальчишке с самоцветами в золотистых кудрях. Криган глубоко размеренно дышал, наблюдая, как вспыхивает небо, сотрясаясь в отголосках прошедшей бури. Мальчик, назвавшийся Визерисом Таргариеном, ничего не знал о настоящих бурях. Пламенная кровь его желала справедливости, не ведая, что справедливость для одного означает мучения для тысяч. А, возможно, драконье наследие полагало это достойной жертвой на пути к всеобъемлющей власти. Криган ясно увидел острый холодный ум, кроющийся за блестящей оберткой. Визерис раскладывал перед ним разные варианты партии, каждая из которых была выигрышна. Речные земли, Долина, острова, недовольные в Гавани были вооружены до зубов. Повсеместно гнойниками вспухали оружейные склады, ткались знамена. Мальчишка знал какие дома предадут Эймонда Таргариена при первом удобном случае, как, впрочем, и тех, кто предаст его самого. Его имя знали единицы, но эти единицы стоили тысяч. Возможно, восстание уже накрыло бы Королевство, если бы не три королевских дракона. Да, дракон Королевы Джейхейры был по сути игрушкой, обласканным домашним любимцем, а сама она едва ли смогла отдать разрушающую команду, но Среброкрылая и Каннибал вселяли каждому разумному существу благоговейный страх пред из первозданной мощью. А где-то в предгорьях дремал еще Вермитор, покорный воле своего бастарда-всадника. Визерис с ним не считался: одно движение пальцев, и изменник сдохнет, а дракон выйдет из игры. Среброкрылая под седлом дочери Узурпатора была опытным бойцом, знавшим запах паленой плоти. И, если девчонка могла струсить или сплоховать в бою, то драконица Королевы Алиссанны — нет. А был еще Каннибал… Дикая машина для убийства, ненавидящая весь мир. Криган не знал хитросплетений связи меж всадником и драконом, а от того слова Визериса поразили его. Суть взаимодействия между драконом и человеком была такова, что всадник мог владеть только одним драконом. И оставалось тайной как именно Эймонду Таргариену удалось приручить дикого дракона, не знавшего никогда седла и отроду не слышавшего команд драконоблюстителей. Было видно, насколько это уязвляет Визериса. Он имел три горячих яйца, укрытых в Пентосе его матерью. Десятилетиями баюкал каждое, ожидая, что однажды Боги благословят его и заставят скорлупу треснуть. Но… Чуда не происходило. Яйца не остывали, но и дракончики не спешили явиться на свет. Боги, как не похож брат был на Люси! Зря! Зря лорд Старк поклялся хранить все в тайне! Возможно, сестра смогла бы убедить Визериса не поднимать меч, рассказав, как быстро Железный трон выпивает душу, превращая людей в драконов. Лишает сердца, заменяя его бесчувственным камнем. Коверкает судьбы. Рука сама скользнула к ночному платью жены, разложенному прислугой на случай внезапного возвращения леди Старк. Сгребла нежную ткань, хранящую сладковатый запах жасмина. Уткнувшись в нее лицом, Криган наслаждался родным ароматом той, что вопреки всему стала его домом…

***

— Я молилась за тебя… — Люцерис едва приметно улыбалась, не сводя зачарованного взгляда с острого королевского лика. Мизинчик ее без устали обводил красивые губы Эймонда, неуловимо скользя по самому краешку. — Семерым… Старым Богам… Богам Валирии… Всем, кто готов был слышать… Он был реален, как костер мглистым вечером. Рядом с Эймондом призраки прошлого отступали, прятались по щелям, перепуганные яростным сиянием. Замок больше не казался криптой, словно драконий Король вдохнул сюда жизнь одним своим появлением, пробудив само сердце древней твердыни. Даже постель матери не казалась больше пугающей, обернувшись тем, чем и должна была быть — обычным куском дерева с мягкой периной. Здесь было уютно жаться к угловатому горячему телу, прислушиваясь к шороху отступающей бури. Теперь она не пугала, а лишь убаюкивая дальними раскатами грома и мерным шорохом капель. Эймонд довольно дернул уголком рта, наслаждаясь ее растерянной покорностью и особой фанатично-болезненной интонацией в голосе, выдающей разом все былые страдания и чувства. Люцерис смотрела на него так, как смотрят на потерю, с которой давно смирился, но не перестал оплакивать. В агатовых зрачках мерцало недоверие, словно он мог исчезнуть в любой момент, оставив ее одну. Вновь. Прохладные пальчики непрестанно касались алебастровой кожи Эймонда, проверяя его вещественность. Люк трогала его так аккуратно, словно простое касание могло причинить боль. Ей. Ему. — Знаешь… Там, в Харренхолле… Мне казалось, что я слышу тебя. Твой голос мерещился мне в вое ветра, в шелесте опавшей листы у корней чардрева, в шуме дождя. Я думал, что схожу с ума, но теперь знаю — это была правда. — задумчиво проговорил он, прижимая ее теснее. Люцерис счастливо прижалась щекой к его твердой, как сталь, грудной мышце и, перехватив рукой под ребрами, тихонько судорожно вздохнула. Так много чувств! Она чувствовала, что не справляется, захлебывается, тонет. Глаза сами сочились влагой, что оказалась бессильной помочь воспаленному рассудку. Силой Люк заставляла себя не думать о Кригане, не думать о том, что будет завтра. Быть только здесь… … Здесь и сейчас… Где есть только она и Эймонд… Серые стены, отсветы уходящей грозы, жар камина… Ритмичное биение сердца за его грудиной… Сердца, что всегда было ее… — Они говорили, что ты стал монстром, но я не верила… — исступленно шептала она, покрывая тонкую горячую кожу хаотичными поцелуями. — Я просила для тебя жизнь. А после просила, чтобы ты был счастлив. Смежив веки, Эймонд качал ее в объятиях, чувствуя, как внутри заполняется неведомая пустота. Та самая, что годами сосала под ребрами, мешая вдохнуть полной грудью. Теперь он дышал — широко расправляя ребра, жадно заполнял лёгкие дурманящим ароматом жасмина. Люцерис дышала в унисон, идеально совпадая с его ритмом. Вдох-выдох-вдох… Они прорастали друг в друга, заполняя собой раны, царапины и выщерблены, просачиваясь меж клеток. Плотно-плотно! Раздерет ли кто, а?.. Эймонд зарылся пальцами в шелковистые темные прядки, чувствуя, как нежное дыхание согревает кожу. Он зажмурился, стараясь удержать хрупкую иллюзию странного горького счастья. Слова застревали в горле, но потребность говорить непревычно переполняла его. — Монстр… Они были правы. — усмехнулся он темноте. — Не проси больше ни у кого. Не трать на меня молитвы. Единственный Бог, оберегавший меня, мертв, а остальными я проклят. Монстр, чудовище, демон… Люцерис это не интересовало. Эймонд Таргариен был нитью, что связывала ее с прошлым. С самой ее сутью, искореженной и забытой под тяжестью неотвратимой реальности. Подле него она вновь могла быть глупой избалованной девочкой, не думающей о последствиях своих действий, потому что за каждое отвечал он. — Я умер. В тот день. — отрешенно шелестел обманчиво мягкий голос. — Никто не мог выжить, упав из-за облаков. Люцерис приподнялась на локте, чтобы взглянуть ему в лицо. Мороз пробежал по спине, сведя кожу между лопаток. В обманчивой полутьме, разгоняемой робким светом полешек, догоравших в камине, и далекими мертвенно белыми вспышками уходящей грозы, Эймонд казался… Неживым. Противоестественно белая кожа светилась изнутри тусклым призрачным светом. Черты лица заострились, подчеркнутые страшной игрой света и тени. Изуродованная ее рукой сторона была неподвижна, а другая таилась во мраке, скрывая жизнь и эмоции. Но хуже всего был камень. Агатово-черный он дробил гранями тусклый золотой свет, и Люк была уверена, что он видит ее. Насквозь. Жуткое ощущение длилось не больше удара сердца, а после Король улыбнулся. Ласково и немного горько. — Я покажу тебе. — с неожиданной решимостью сказал Эймонд, поднимаясь. — Только тебе… Ничего не понимая, Люк вскинулась, не в силах отвести взор от обнаженного торса. … Она забыла… Напрочь забыла какой он — сложенный из острых углов, мраморной белизны и твердой живой стали. По-юношески угловатый и обманчиво хрупкий. Нарочито медленный в покое, но стремительный в действии. На спине рельефно переливались мышцы, напоминая сложенные крылья дракона, что ищут способ прорезаться, прорасти, стать свободными. А выступающие тазовые косточки, на которых кое-как держалось исподнее, пугали своей остротой. Каждый раз смотря на Эйгона, она думала, что сын повторяет отца в каждой черте, лишь немного разбавляя холод красками. Теперь было ясно, что это неправда. Просто память подшутила над ней. Да, Эгг из последних сил сохранял еще некоторую мальчишескую нескладность, но всякому было ясно, что совсем скоро он станет по-настоящему крепким мужчиной, без намека на это таргариеновское изящество. И все равно сходство было пугающим. Неужели никто не заметил? Боги… Аккуратно запалив фитилек, Эймонд вернулся со свечой. Робкий золотой огонек дрожал в его руках мелкой дрожью, словно трепеща от страха или благоговения. — До Севера дошли слухи о том, что меня нельзя… хмммм… убить? — хищно улыбнулся он, устраиваясь на самом краю постели, где когда-то коротала ночи его сестра. Люк неловко кивнула. Детские бредни о бессмертном короле-драконе, что ночами превращается в огнедышащего ящера и самолично охраняет свои владения, балладами, сказаниями и откровенной нелепицей передавались из уст в уста. Несколько бардов даже сочинили песенки, кривовато зарифмовав историю о том, как предатели, сговорившись, желали убить юного Короля, но лезвия отскочили от его кожи, выбив искры, а сам он обернулся драконом и сожрал их вместе с мечами. Кто поверит в такое?! Про Кригана тоже порой шептали всякую чушь. Мол, лорд Старк — оборотень, и в лунные ночи обрастает мохнатой шерстью и уходит в Волчий лес, выть со своими сородичами. Принцесса не верила в магию. Не отрицала, но считала чем-то эфемерным, ушедшим в прошлое вместе с валирийцами и их капищами, где чародейство соединило кровь человека и кровь дракона, чтобы связать их навсегда нерушимой связью. Говорили, в мире еще остались места, где магия крепка и что-то может. В Асшае. И-ти. Где-то за краем света. Ее это не интересовало. Колдуны — лекарство для слабых и отчаявшихся. Для тех, кому больше некуда пойти за помощью, кроме как к сверхъестественному началу. Свеча заняла место на столике подле кровати, а Король, ощутимо напрягшись, выудил из груды собственных одеяний, небрежно сброшенных на пол, нож. Губа закровила, пробитая острыми зубами, но Люцерис и не заметила. Все ее внимание поглотило простое короткое лезвие и темная короткая рукоять. Сущая игрушка в его руке. Седьмое Пекло! Она не видела его десятки лет, но узнала бы из миллиона похожих. На ощупь. В полной тьме или по короткому отблеску света на лезвии. Как угодно! — Эймонд… — рвано выдохнула Люк, накрывая его руку своей. — Это безумие… Все это время… — Отчего же? Это все, что осталось на память о тебе. — он оценивал. Жадно пил ее реакцию, точно изнуренный жаждой страдалец в пустынях Эссоса. Испуг и неприятие сменялись чем-то другим… Приятным. Смутно похожим на понимание. — Твой нож всегда был со мной. Я не мог оставить его там… На Дрифтмарке. — Эймонд красиво перекрутил лезвие в пальцах, любуясь им. — Олицетворение моей слабости… Перед тобой, Люк… Она задохнулась, как от удара под дых. Только психопат мог носить у сердца лезвие изуродовавшее его так сильно, что шрам пришлось скрыть дабы не пугать придворный люд. Только безумец мог говорить о нем с такой нежностью, будто любил как живое существо. Только помешанный мог… — Нет! Боги, нет! — воскликнула Люцерис подаваясь ближе, но Эймонд не повел даже бровью. Лезвие медленно вскрывало кожу узкого, почти девичьего, запястья, перерезало вены, остервенело и жадно вгрызаясь в теплую плоть. Король не дышал, наслаждаясь острой болью, что подле нее выходила мучительно сладкой. От недостатка кислорода кружилась голова. И когда он наконец вдохнул, это вышло оглушающе громко. — Видишь?.. — тихим змеем прошелестел Эймонд, ощущая, как запястье окольцовывает привычный зуд. Как поверить своим глазам, если они видят невозможное?! Как не сойти с ума, наблюдая как из ужасной глубокой раны струйкой сочится густая черная кровь, вовсе не похожая на человеческую? Если бы не навязчивая боль в губе, принцесса решила бы, что все это сон. Буря и Расписной стол, кровь на бедрах, он… И это… Кошмар. Бредовый и чадный. Какие бывают если слишком много выпить. Черная кровь ядовито дымилась, разбиваясь о каменный пол, пока рана медленно затягивалась прямо у них на глазах. — Все, о чем болтают, — правда. В моих венах кровь дракона, дарованная тем единственным Богом, что смог услышать твои молитвы, Люк. Их услышала Вхагар и подарила мне жизнь, изменив навсегда своей магией. Меня пытались убить десятки раз. Сталь, яды… Бессильны против этого. — Ты… Что ты такое?.. — Люцерис подалась назад, испытующе впившись в Эймонда взглядом. — Чудовище. Должно быть… — ядовито ухмыльнулся тот, но в острых чертах его слишком ощутимо мелькнула горечь. — Я убил Флорис. Моя кровь убила ее. Наши дети… Они… Не были людьми. Каждый был похож… — На дракона. Как Висения… — эхом отозвалась Люк, поежившись, и добавила в ответ на его вопросительный взгляд. — Моя сестра родилась прежде времени… В чешуе и с отростками на спине… — Да. Они были уродливы и не могли дышать. Она… Флорис боялась меня. Не говорила! Гордая сука! Но я знал… — Эймонд дернул щекой. Он не любил Флорис, иногда просто ненавидел, но не желал ей смерти. Уж точно не такой. — … что однажды она умрет. Потому что только женщина нашего рода может родить моего ребенка. Тишина повисла меж ними густая и напряженная. Король ждал, почти не дыша. Осуждения, испуга, принятия… Его тайну знала, может, лишь пара человек — Джейхейра, жизнью которой он рискнул, вложив в нее ядовитое семя, и старый мейстер, что боялся Короля сильнее драконьего пламени и суда Неведомого вместе взятых. Большего ужаса и представить было невозможно: как правитель он должен был оставить после себя наследника, при этом поставив на кон самое дорогое — жизнь Джей. Чудовище… Он стал им росчерком стального лезвия по мраморной коже… Вложив жуткий камень в пустую глазницу… Приняв кровь Вхагар… Но, по сути, родился им, унаследовав из крови предков страшную способность жертвовать всем, даже самым дорогим, во имя долга, имя которому Железный трон. — Получается Хелейна была права… — задумчиво молвила Люцерис, вновь касаясь его лица. — Ты упал в озеро и больше тебя никто не увидел…

***

… 17 лет назад…

Безжизненные тела опускались все глубже в попытке найти укромное место на дне, дабы навеки упокоиться. Тело одноглазого принца Таргариена скользило вниз увлекаемое драконицей, прожившей, в отличие от ее всадника, прекрасную длинную жизнь. Густая черная кровь, ядовитая для всего живого, яростным потоком покидала тело Вхагар через глубокие рваные раны, оставленные зубами Караксеса. Облаком окутывала то, что осталось от Эймонда, просачивалась в раны, смешиваясь с его собственной кровью. Мертвенным синим светом в пустой глазнице пылал сапфир, омываемый магической субстанцией драконьей жизни. Никто не видел, как магия будила магию, черным туманом пробиваясь в темно-синие глубины сапфира злым призрачным туманом. Где-то на краю света, в колыбели из вечного холода, маленькая глупая девочка просила о невозможном. … Подарить жизнь… тому, кто ее не заслуживал… Боги кривились, в отвращении отводя глаза от умалишенной. Новые… Старые… Их удел — нести свет. А она просила не забирать чудовище, от криков бесчисленных жертв которого осыпались лепестки с дивных цветов при входе на Небеса. Не забирать того, кого они вели собственными руками к гибели. Любовь слепа. Драконья любовь безумна. Иррациональна, жестока, хаотична… Люцерис Велларион не могла любить Эймонда, зная чем он стал. И не любила. Умом. Но вся ее суть, пронизанная драконьей кровью, ядом с привкусом серы, тянулась к нему, умоляла, унижалась, стенала… Пробудив болью своей то единственное божество, что могло сохранить ему жизнь. Того, чье имя не знал Вестерос, но того, кому приносили кровавые жертвы в павшей Валирии. … Jaes hen vīlībāzma… Бога Войны… … Вхагар… С его жестокой кровавой магией и жаждой в будущем получить столько крови, чтобы насытится впрок на сотню-другую лет. Тусклое синеватое мерцание рассекло мутные воды Божьего Ока, что стали еще темнее и страшнее, смешавшись с черной едкой отравой. С каждым мгновением холодное сияние, разбуженное древней, как мир, магией крови, набирало силу. Иглы-лучи его пронзили облако драконьей крови и безжизненное тело принца-регента. Волшебный камень, ставший проводником воли Бога, сиял, затмевая свет любой звезды, робко проявившейся на небосводе. Камень щедро растрачивал силу дарованную древним Божеством, втягивая в мертвое тело кровь Вхагар. Распределяясь по всему телу, она собирала и заставляла работать то, что не смог бы починить ни один, даже самый искусный, лекарь. В венах принца теперь было больше драконьей крови, чем его собственной. Вода вокруг тела постепенно очищалась, освобожденная от черной крови чудовища. Свечение камня затухало. Мутные воды озера, смешанные с потоками драконьей крови, изобильно пролившейся из изодранных в мясо тел, больше не были властны над ним, равно как и сама смерть. Тело принца медленно поднималось на поверхность, окутанное нежным угасающим сиянием сапфира. Вопреки всем законам. Вопреки смерти. Последние всполохи голубого сияния угасли, и грудь Эймонда судорожно сжалась, заставив легкие вытолкнуть потоки воды. Первый полувдох - полухрип вышел настолько болезненным, что заставил глаз принца широко распахнуться, вбирая в себя сияние ночного звездного неба. Кое-как выбравшись из воды угловатая бледная тень, вернувшаяся из мира мертвых, отчаянно сотрясалась в тяжелых спазмах, изо всех сил пытаясь освободится от воды. В голове царила гулкая пустота, и принц с трудом понимал как оказался здесь. Все казалось пустым и незначимым. Война. Трон. Деймон… Немного отдышавшись, принц-регент пополз в единственное место, готовое принять его таким, какой есть – Харренхолл. Да, замок Черного Харрена выносит приговор каждому, ступившему под его своды, но Эймонд Таргариен уже претерпел наказание. ~ Солнечные лучи ласково щекотали лицо золотыми кончиками, неотвратимо подбираясь огненным лезвием к плотно смеженному веку, чтобы нежно прорезать тонкую белую кожу, проникнуть на дно черного, словно ночь, зрачка, заставив его сжаться. Эймонд не знал сколько проспал. День? Сутки? Вечность? Вопреки ожиданиям, тело оказалось полно энергии. Еще толком не проснувшись, он почувствовал себя живым и сильным, готовым в одиночку противостоять всему миру. Еще мгновение утренней неги, и он встанет, чтобы спуститься во двор, где его на каждодневной тренировке ждет верный рыцарь Кристон Коль с неизменным моргенштерном в руках. Морок вышел настолько ярок, что, когда глаз наконец открылся, Эймонд долго не мог сообразить где он. Воспоминания накрыли лавиной, разрушив блаженную магию забвения. Он, Эймонд Таргариен, — неудачник, потерявший все, что имел. … Трон… Семью… Честь… Даже мимолетную любовь… А еще выжег десятки городов, убил сотни людей, вырезал подчистую всех жителей Харренхолла. Покончил с Деймоном Таргариеном, потерял дракона и… Умер. Глухое болезненное «Хм…» сошло с губ в звенящую тишину комнаты. Умер. Эймонд точно знал: шансов выжить не было. И все же он был здесь. Живой и теплый. Выбравшись из постели, принц устремился к огромному зеркалу, желая увидеть то, чем он стал после… Всего. С удивлением юноша рассматривал собственное тело. Все старые шрамы до последнего были на месте. И все равно он не узнавал себя. То главное, что делало его Эймондом Таргариеном, ушло вместе с Вхагар, навеки поглощенное Божьим Оком. Стоя посреди комнаты, принц чувствовал себя беззащитным. Где-то в районе сердца болезненно росла пустота. Потеряв дракона, он будто снова стал маленьким мальчиком, никому не нужным, пустым местом, служащим исключительно объектом для издевок старшего брата. Эймонд ясно помнил тот день, когда в отчаянном желании обладать драконом осмелился приблизиться к ней. Он был одиноким и лишним везде, даже в собственной семье, как и Вхагар… Огромная древняя драконица королевы Висении жила туманными воспоминаниями о прекрасных временах завоевания Вестероса. Смежив тяжелые веки, видела горящие города, потоки пламени, низвергающиеся на многострадальную землю, а главное – свою прекрасную наездницу с ровными платиновыми волосами, часть из которых была собрана в замысловатые косы. И вдруг перед ней возник он — маленький мальчик, готовый умереть… Чтобы обрести крылья. Вхагар медленно раздула огромные ноздри, впитывая запах пришельца. Тонкий аромат стали и мяты. Такой родной и забытый. Он точно был связан с ее истинной хозяйкой, давно затерявшейся во времени. С ним вполне можно было разделить тяготы одиночества. Она приняла его, подарив безусловную любовь, возможно, первую в его жизни. Она поменяла его. Стала его броней, силой. Придала ему значимость в глазах семьи, Двора, Королевства. Отныне второй сын перестал быть невидимкой. …Теперь ее не было… Кто он без нее? Эймонд не знал. Из мерцающей серебром глубины холодного зеркала на него вновь смотрел обиженный ребенок. Одинокий и бессильный. Упертая огненная злоба обожгла нутро. С драконом или без ОН – Таргариен. Он – сам дракон. Он возьмет, что пожелает, и никто не встанет у него на пути. Армию! Трон! Королевство! Весь мир! Ярость отдалась пульсом в кончиках пальцев, в суставах напряженных рук. Резкий сильный удар раскрошил лживое серебряное полотно на мириады осколков, снизив острой болью градус кипения. Сжимая и разжимая поврежденную кисть, Эймонд с удивлением, переходящим в шок, наблюдал как из тонких порезов, серебрящихся осколками стекла, выступает черная дымящаяся кровь. Он видел ее совсем недавно. Потоками она хлестала из пронзенной клыками Караксеса шеи Вхагар в нескольких метрах от него. Черная, ядовитая, дымящаяся. Капли падали на пол, прожигая насквозь густой ворс ковра. Ранки медленно затягивались, выталкивая чужеродные элементы. Руки дрожали, а ком подступил к горлу от осознания. Вхагар спасла его, подарив чудесную силу драконьей крови. Ценой своей жизни. ~ Замок Черного Харрена застыл в безвременье и оцепенении, призраком блуждающим из мира живых в мир мертвых. Призраком был и Эймонд. Собирая по крупицам, принц выстраивал себя заново из злости, долга, особой драконьей чести и жажды мести, что должна была совершиться несмотря ни на что. Сложная кропотливая работа, требующая сил и переоценки каждого события прошлого. Холодный злой рассудок кипел, вспоминая отца, мать, братьев, Рейниру и Деймона. Всю ту несправедливость, какую обрушил на сыновей Визерис, обделив их главным — любовью. Хотя бы за одно это они должны были выгрызть Трон из глотки Черных. И теперь, когда Деймон упокоился, это виделось проще. Но сила Таргариена в драконьих крыльях, и принц решился рискнуть — еще раз полезть в глотку дракону. Да, говорят, что человеку не может покориться два дракона, но полно… Кто теперь скажет человек ли он?..

***

— Ээээх… — тяжко вздохнула Алис, разглядывая ужасного вида болячку на ноге крепкого детины, что пялился на лекарку со смертельным ужасом в глазах. — Была бы у меня белая грязь! Разом бы всю дрянь вытянула! А нету… Последнюю месяц как перевела. Знаешь чудо какое? Другого такого во всем свете нет. На крови драконов замешана, что в Божье Око пролилась, когда Король бился с дядей своим, Деймоном Таргариеном. Кровь шибко густая да волшебная напрочь! На дно ушла, с илом да грязью смешалась… К чему ни приложи — разом вылечит! Эйгон сглотнул. Он сразу ухватил, чем дело пахнет. Пахло оно… Да что уж там пахло! Откровенно воняло гангреной. А если времечко потянуть, то и кончиной Сэмвелла Уотерса, портового разнорабочего, какому на той неделе крюк железный в ногу вцепился да отпускать не хотел. Насилу разъединили! И сколько тетушка Алис ни промывала рану, сколько не чистила под оглушающие вопли болезного, а делалось все хуже и хуже. — Готовься, милый. Резать надо! — буднично сказала старуха, поднимаясь, пока старина Сэмвелл сидел бледный, как смерть. —Зови ребят, Эгг. И тащи полотно. Много тащи. — Может, не надо, а? — совсем жалко пропищал мужик, стараясь подогнуть распухшую черную ногу. Можно подумать, что если припрятать ее, то проблема сама собой решится. — Я брата пошлю. За глиной! Куда скажешь, тетушка! Пощади только! — Да помрешь ты, пока брательник твой воротится… — хмыкнула старуха, деловито снуя вдоль шкафов, где хранилось все необходимое для операции. — До Харренхолла две седмицы да обратно две, а у тебя хорошо если с одну осталось. Нет! Резать надо. — Как мне семью кормить?.. — стенал Сэмвелл, трясясь мелкой страшной дрожью. Торговался с Алис, точно она решала жить ему или умереть, а не ужасная рана, пошедшая гнилостными струпьями. Эйгон вышел. Ум его оставался холодным, ясным до резкости. Чужие страдания не пугали мальчишку до дрожи в коленях, как, впрочем, и не ввергали в экстаз, как сотни зевак, из раза в раз сползавшихся поглазеть на казни. О, Эгг знал, что есть люди, получающие животное удовольствие при виде чужих мучений. Кровь их быстрее бежит по жилам, глаза ярче сверкают, сердце стучит, будто новое, и хочется им жить да радоваться, отмечая в таверне то, что не их жизнь сегодня окончилась на плахе под топором палача. Было лишь немного неприятно, будто зуб заныл или парочка. Но что поделаешь! Таков долг лекаря — причинять боль, чтобы спасти жизнь. В кладовой Анна деловито разливала лекарства по склянкам, четко отмеряя дозу в соответствии с именем и болячкой того, к кому оное снадобье должно было отправиться. Непривычно тихая и мечтательная. Смотрела, вроде как, на пузырьки, а на самом деле внутрь себя, где было тепло, удивительно спокойно и по-особенному хорошо. Кто бы мог подумать, что от поцелуев такое бывает?! Анна вот даже и вообразить не могла. Точно волшебница какая палочкой своей коснулась да заполнила счастьем до краев до самых. — Полотно дашь? — с ходу спросил Эгг, смущенно пряча взгляд. Ну, не знал мальчишка как теперь себя вести подле принцессы! Не знал, и все тут! Анна накануне ему так голову вскружила, и в прямом смысле, и в непрямом тоже, что Эйгон обо всем на свете забыл. Еще вино ее крепкое! Что бренди считай… И губы. Пекло! Такие сладкие, что за одно касание не страшно и душу продать самому жуткому демону. Все! Все подчистую из головы вылетело! Одна любовь осталась… Но пришла ночь, на поводочке приведя бурю. Протрезвел мальчишка, а сделанного не воротишь. Струи ледяного дождя хлестали в окно, пока Эйгон совсем по-матерински кусал губу, заходясь в отчаянии. Боги… Какой идиот! Нельзя… Нельзя было ее касаться! Целовать! Обнимать, гладить… Желать до нытья в паху и онемевших пальцев. Анна — благородная леди, принцесса, дочь Короля, а он осквернил ее худшим образом. И не важно, что она сама того хотела! Не важно, что сама к нему льнула. У девчонок одна романтика в голове. Это мужчина должен за все отвечать. И самое главное — за честь. За ее и за свою тоже. Честь — это ж самое ценное, что есть у человека. Даже жизнь и то значит меньше, чем чистая совесть. А он… По простому старковскому уразумению, после того, что промеж них было, Эйгон должен был просить руки леди Анны… Или порвать все раз и навсегда, пока не прознал никто. Молнии слепили глаза, набегая беспрерывными сериями, а Эйгон обреченно вздыхал, чувствуя себя больным. Точно в лихорадке! От всех этих мыслей и немного от нереализованного возбуждения… Эгг никогда не думал, что его может так сильно тянуть к девчонке. Будто пламя к бочке с диким огнем! Криво усмехался, когда кое-кто из ребят болтал о том, что ничего не хочется, кроме как с любимой быть, говорить до рассвета, смотреть, касаться. А теперь сам выгорал изнутри от невозможности показать Анне тот мир, который любил. … Ледяные узоры, какие мороз каждое утро рисовал на окне его детской спаленки. Бескрайние заснеженные поля. Резвящихся на еловых ветвях бельчат в опрятных зимних одежках. Закованную в лед реку. И мир за Стеной. Бесконечный и дикий… Мальчишка до озноба желал увидеть, как широко-широко распахнутся ее чуднЫе глаза при виде ледяного вала Стены, что идет от моря до моря, оберегая их мир. Желал видеть, как розовеют от мороза нежные щечки, и согревать дыханием замерзшие пальчики. А ночами… Ночами любить ее до изнеможения под невозможно тяжелым одеялом, срывая с зацелованных губ томные стоны. О, он бы пошел к Королю. Пошел и сказал бы, что жизни не видит без принцессы, что ум последний потерял подле нее. Все! Все, что надо сказал бы. Будь он Старком, наследником Винтерфелла… Будь он достоин. … Эйгон не был… Не мог он дать Анне ничего из того, что она заслуживала, ибо сам не имел ничего. Ни земель, ни титула, ни дома, плаща, герба, знамени… Золота, наконец! Что он такое? Не более, чем крысеныш, благоденствующий да жирующий на милости Кригана Старка. Благороднейшего из мужей вестеросских… Чтоб его так и разэтак! Но от одного воспоминания о том, как Анна исступленно целовала его, жарко дыша в рот, о том, как тесно прижималась к нему всем телом, точно желая срастись, голова шла кругом. Пекло! Она сказала, что любит его! Любит… А он не может ответить тем же. Не имеет права! Тоскливые мысли бурлили под сводами черепа не хуже грозового варева за окном. Смешивались, распадались… Возносили ввысь к самым небесам, чтобы тут же низвергнуть в Пекло. Руки тряслись от нервов, а в груди дрожала неведомая перетянутая струна. … Лопнула… … вместе с очередным раскатом грома… Рассудок очистился, оставив на поверхности слова Анны. «Думаешь, никто не видит как вы похожи? Те же губы, контур челюсти, нос… Цвет глаз…. Оооочень красиво…» пищала она, ласково касаясь его скулы. Так вкрадчиво, будто поясняла очевидные вещи несмышленому младенцу. Подобравшись, Эйгон диким котом скользнул к столу. Кое-как дрожащими пальцами зажег свечи. Не одну, а побольше, чтобы осветить стол, неизменно заваленный россыпью бумаг, каменными болванками, припорошенный каменной крошкой и стружкой от любимых угольных карандашиков. Хоп и спихнул все это богатство на пол, оставив только лист бумаги да зеркало. Пара мгновений, и на сероватом пергаменте проявилось его собственное лицо. Эйгон уже знал, что увидит, но все равно добавил длинные эймондовы волосы, а затем поверх здорового глаза грубо накинул шрам. Сходство было так велико, что мальчишка опешил. Ком встал поперек горла, а в голове помутилось от ярости. Стиснув до боли челюсти, Эгг вспоминал каждый взгляд Люцерис направленный на Короля, каждое слово, оброненное в его присутствии. Вспоминал, как за завтраком Эймонд прицепился к домашнему имени матери. Боги! Все сходилось. Его мать, святая леди Винтерфелла, — не более, чем подстилка одноглазого ублюдка. Их распущенность лишила его нормальной жизни и возможности самому строить будущее. А главное… Выходило, что он не просто ублюдок, а бастард человека, залившего кровью половину Вестероса, пока вторая задыхалась от пепла и сажи. Мрази, какую еще поискать, и не сыщешь же! Как посмотрит на него отец, когда все откроется? Да что там! Плюнет в лицо, и дело с концом. Даже благородный лорд Старк не выдержит подобного унижения… И Анна… Если Анна — его сестра, его кровь, то любить ее тоже грех. Так говорят Старые Боги! Так говорят Семеро! Грех! Грех! Грех! Кулак со всей дури вошел в самый центр рисунка, окрасив бумагу кровью, что мигом потекла из треснувшей на костяшках кожи. Боль не отрезвляла. Просто выходила наружу. Все это было слишком. Гнев пожирал его, и мальчишка не знал как с ним справиться. Не знал стоит ли спросить напрямую мать. Не знал что делать с Анной и своей внезапной тягой к ней. Миледи принцесса и знать не ведала о метаниях любименького. Так она сходу окрестила про себя Эгга. Ну, а как еще назвать того, с кем хорошо на небе и на земле?! Даже ругаться и то хорошо! И вообще словно всю жизнь его знаешь! А как они целовались дивно накануне! Так останавливаться не хотелось… И теперь, обернувшись, Анна счастливо улыбнулась ему. Такая простая и милая, что Эйгон разом про все на свете забыл. На пару секунд, правда! — Мне полотно нужно. — сухо повторил он, стараясь не смотреть на девчонку, что в ум взять не могла чего это с ним такое. Вчера ласковый был! Родной весь! А сегодня что? Мир переменился, а Анна и не приметила?! — Полотно и только? — губки надулись сами собой. Вот же ледышка! Чего опять не так-то?! Анна даже быстренько перебрала в памяти все, на что строптивый мальчишка мог обидеться, и, не найдя ничего, решила, что раз за ней грешка нет, то значит что-то стороннее его разобидело. А эти глупости мигом вылечить можно! — Да. Там… Эйгон не договорил. Заткнулся на полуслове как миленький! Кто ж болтать всякое будет, когда принцесса шууух к нему, на шее мощной ручки сложила и хлоп-хлоп ресницами своими так очаровательно. И близко совсем. — Я всю ночь о тебе думала… — невозможно откровенно выдала Анна, не ведая, что негоже так открыто к мужчине ластиться. Что собачонка! Сказала и носиком по острому его подбородку скользь. И нюх-нюх так аккуратненько. Мммм…. С ума сойти! Даже пах он и то противоречиво, но обалденно приятно. Чем-то сладким и одновременно холодным. Как… Да! Как вишня с мятой! А потом чмокнула в челюсть его острую. Нагло и откровенно! Не нуждаясь в разрешении. Тепленькие влажные губки чмок-чмок аккуратненько. Неееежненькооооо! Эйгон отключился. Практически бессонная ночь, гнев, хаос в душе — все! — все поглотила страсть. Больное, почти животное желание брать то, что не может принадлежать ему. Рот в рот. Жарко и пошло. Смешивая дыхание и слюну. Анна смело толкнула его к стене, по-хозяйски прижав к желтоватому известняку, чтобы тоненько захихикать, сдаваясь настырным поцелуям у самого ушка. Так сладенько, что аж мурашки везде! А может они пошли от того, как дико расширились его зрачки и затрепетали ноздри… Все это было ужасно любопытно, приятно и немного пугающе. Лорд-ледышка на поверку выходил чистым пламенем, и от этого замирало сердечко. — Я тоже думал… — тяжело выдохнул Эйгон в точеное ушко. Позади раздался шорох, но никто и ухом не повел. — Анна! — воскликнула тетушка Алис, сунувшая нос в приоткрытую дверь. Девчонка отпрыгнула в сторону быстрее ошпаренной кошки. Вся красная. Глаза вниз. И за юбку вцепилась до белых ногтей. Стыыыыыдно! Эйгон растерянно прикусил губу, проклиная себя за непозволительную вольность. Он же обычно сдержанный! Холодный! А рядом с ней будто броня слетает. И крыша съезжает! Алис вошла, поплотнее затворив дверь. Черные колдовские глаза ее метали молнии. Ох, сколько всего хотелось ей сказать! А еще больше хотелось схватить Эйгона за его густые вьющиеся патлы и оттаскать за них хорошенько. От всей души прям! Да где это видано средь бела дня такие непотребства себе позволять?! Говорят, мол, на Севере одни люди чести, а он принцессу… ПРИНЦЕССУ!!! Тискает точно дворовую девку! Да ее руки касаться только через ткань положено! И то в случае великой необходимости разве только. Эх, если бы можно было, Алис бы его плеткой по хребту и заднице так настегала, что живо про Анну позабыл бы! Но было нельзя. — Знаете, как называется этот грех? Милорд? Миледи? — строго спросила она, подходя ближе к стыдливо притихшей парочке глупых ребятишек. — Похоть. Самый грязный и черный грех. Мальчишка виновато потупился на Анну, прикусив губу, что даже немного припухла от пыла, с каким девчонка отвечала на его поцелуи. — Юные мальчики и девочки путают похоть с любовью, уступая страстям плоти, а потом замаливают грехи всю жизнь. От этого греха в мир приходят бастарды — несчастные дети неблагочестивых родителей. — по слову цедила ведьма, прожигая обоих насквозь колдовским взглядом. — Вы, должно быть, об этом наслышаны. Я не могу учить жизни ни лорда, ни принцессу… Могу только сказать, что не по наслышке знаю о том, как быстро и жестоко Боги наказывают грешников. Очень больно наказывают… Алис перевела дух. — Ступайте, милорд, и подумайте о моих словах. — указала она на дверь Эйгону. — Будете помогать мне с Сэмом. Силы мои уже не те. Мальчишка коротко кивнул и выскользнул прочь из душной комнатушке, оставив дам один на один. — Пекло!.. — выпалил он, споткнувшись о мальчишку, что корячился под дверью с тряпкой в руках. Так и убиться недолго! — Вы сами хоть любили, тетушка? — робко спросила Анна, исподлобья поглядывая на лекарку, что принялась собирать необходимое. — Вот прям так, чтобы сердце от одной мысли о нем забывало как биться. Остановившись на миг, старуха измерила принцессу пристальным изучающим взглядом. В исковерканных временем чертах ее проступило что-то особенно горькое, и девчонке стало неловко за свое любопытство. — Любила. Все любят. И я любила. Возлегла с ним до брака. Младше тебя была. И Боги забрали всех моих сыновей в наказание. Не посмотрели, что поженились мы. А потом и его забрали. Мужа моего. — делано равнодушно ответила Алис и, помедлив, добавила. — Потом тоже любила… Наверное. Я для него мельче песчинки была. Он вровень с Богами стоял. От того, должно быть, они меня наказали, а его нет. — Глупости это все, тетушка! Не может так быть! Любовь нам Небеса посылают! Боги сами людей в пары складывают! Даже Великий септон то говорит. — с жаром выпалила Анна. Это надо ж такое придумать! Как можно за любовь наказывать?! — Посылают… Чтобы столкнуть в Пекло. — горько хмыкнула Алис, ближе шагнув к дочери. — Ты думаешь, что любовь — награда, а она — испытание. Пятнистая сухая рука ласково легла на щечку Анны. Тепло и уютно. Будто так и должно было. Ей Богу! Девчонке даже на миг не показалось то неправильным или гадким. — Ты очень молода… Очень! — с особым теплом шепнула Алис, всей душой желая, чтобы не в меру шустрое дитя услышало ее. — Честь женщины эфемерна. Запятнать ее легко, а отмыть… Вовек не отмоешь! Будь у тебя мать, она бы тебе то же самое сказала. Целуй только мужа. Хорошо? Анна несмело кивнула. Ну, пламя в печи тоже все время колышется, будто кивает оранжевой головкой! Толку только с того?! И вообще она — дракон! Выше нее только Джей, отец и Боги! Это хоть что-то да значит! Если ей нельзя делать что сердце просит, то кому ж тогда можно?! Кто свободнее нее в этом мире?! Если есть такой, то Анна хочет с ним местом поменяться! Но, как ни крути, а кое-что из слов Алис все же осело в буйный головке. Если целовать можно только мужа, то так тому и быть! Она заберет себе Эйгона, Винтерфелл и весь Север до самой Стены!

***

Альберт грустил. Дрифтмарк с его бесконечными холмами да валунами ему не нравился. Море мальчишка Пик отродясь не любил и даже побаивался. Оно ж все-таки гораздо приятнее видеть и знать чего там вокруг тебя творится. А в море что? Ни-че-го не видать! Мало ли что там под толщей воды кроется?! Чудище мож какое… Недаром же моряки всякое болтают! Ну, пусть половина — брехня… Пусть даже больше! Но хоть с горошину правды, а наберется. Вот только представь: плывешь ты, такой весь из себя, на бриге, грудь колесом, нос торчком, труба подзорная в руках, а внизу таааааам… За тобой КРАКЕН увязался! Огромный! Такой, что ему бриг твой на один только его кракенный зубочек! Или того лучше — русалка! С лицом девы богоподобной. С пухлыми губками. С голыми титьками по арбузу. Вся такая томная и поет красиво. А у тебя уже руки в кровь стерты после полугода морской трясучки! Ты такой к ней поближе шмыг… Ну, приласкаться! А она зубищами острыми хвать тебя за шею и на дно… Даже булькнуть и то не успеешь! В общем, как ни крути, а суша получше будет! На суше и шторм не так страшно выглядит, и предсказуемее все как-то… А Альберт любил, чтобы все по егонному было! Неожиданности… Ну, если только мелкие, а лучше запланированные! Море — место для авантюристов да глупцов всяких! Для тех, кому жизнь не мила! А Алу мила! Ой, как мила! С вином, правда, еще бы милее была, но… Что думаешь не узнает папаша Пик, если хлебнуть вечерочком, ммм?.. Хорошо бы не узнал! А если узнает?! Альберту и предыдущей взбучки на полгода вперед хватило! Вон синяки только сошли. Но без вина все равно было как-то не так. Без огонька как-то. Оно вроде и бутыльки рядом, а одно страшновато и в глотку не лезет. Все грустили, и он грустил. А чего веселиться, когда Джо не ест второй день, милая Дени ревет белугой, Элейна вздыхает тяженько да глазки прячет, а Айрис с ними за компанию сидит надутая и даже отказывается от сладостей? Еще Анна как назло не с ними! Ой, вот кто точно бы не стал нюни распускать так это его принцесса! Живо бы придумала как от свадебки отвертеться. Да и Альберт придумал бы… Если бы бахнул как следует! Оно знаешь как вдохновение прет после штофа-другого вина?! Ммммм! Мама не горюй! А по трезвому… По трезвому только если рядышком присесть да поплакать. — Да помру я на этом Севере! Там одни дикари! В шкурах! И холод до костей промораживает. — обиженно жаловалась милая Дени, автоматически перебирая свои безделушки. Браслетики, колечки и прочую девичью ерунду, какая, по мнению Альберта, ей вовсе и не нужна была. Леди Велларион сама по себе сияла поярче любой драгоценности! — Вот где я там буду свои платья носить? Подле псарни подолом мести?! Это ужасно… Ужасно… И сир Джоннел… Он же дитя еще! Меж нами три года. Три! Это целая жизнь! Грустил Альберт. и беспокоился. Очень уж ему не понравился этот горбоносый красавец с надменным е*алом! От такого точно проблем не оберешься! И вообще кого это лорд Велларион скрытно так привечает во времена, когда в дом хоть коня заводи — одно никто не заметит? Замок вон что полная коробочка! От гостей в глазах рябит. Одним больше, одним меньше — никто и не заметит. Отличное время для союзов да заговоров. А этот… По всему видать, не такой. Не наш он! Не вестеросский! Одежка больно вычурная и цацки кругом. Тут мужики так не носят! Все больше перстни гербовые, ну, бывает, цепи на шее у кого золота деть некуда. А у этого выскочки в волосах каменья поблескивали что у дорогой шлюхи. Да Альберт готов был поклясться, что у подлеца в башке целое состояние натыкано! И распутник опять же. Жена есть, а он леди Дени корабль подогнал. Пи*децки огромный и пи*децки дорогой. Ну, чтобы пыль в глаза пустить! Головку ее чудесную запудрить! Заморский выскочка! Еще и в тени кроется… Мыслит недоброе! Ну, папаша теперь все знает и, как надобность будет, Королю донесет. Тот на завтрак таких десятками ест, а какие ему в рот не лезут вполне себе хорошо в драконью пасть вмещаются. Альберт бы с удовольствием поглядел как Каннибал ублюдка жует и радуется! Корабли он дарит!.. Альберт лениво обвел хитрым взглядом комнату, что сияла подстать своей владелице красотой и изяществом. Идеальный вкус! Уж в этом леди Велларион отказать было невозможно. Роскошные оттенки лазоревого органично перетекали один в другой, очаровательно смешиваясь на фресках и картинах, а легчайшие благородные тюли казались клочками морской пены, небрежно выброшенными на сушу. Мебель белого дерева словно парила на тонких фигурных ножках, а серебряная посуда радовала глаз причудливым тиснением. Очень миленько! Оооочень… Элейна вздохнула, грустно потупившись за оконце, где все было одного грязно-серого цвета. И небо, и беспокойное бурунчиковое море. Даже холмы после дождя казались убогими и вылинявшими. Буря живо смыла молодую зеленую травку вместе с верхним плодородным слоем почвы. — И вообще… Он всего лишь второй сын… И… В нем нет даже капли романтики… — горше прежнего вздохнула Денейра, выдав меж тем свои честолюбивые устремления. Конечно, они не были тайной. Все знали, что милая Дени достанется лучшему, то есть мужчине с поистине космическим весом в обществе. Ее красоте и статусу ровней был только принц или сам Король, но никак не мальчишка с края света. Откуда то из-под Стены! Спасибо, дядюшка Аллин, что не одичалый! — О, да! Лучше мечтать о безвестном принце с его бредовыми песенками. — не выдержав, съязвил Альберт, которого уже порядком позае*али пустые стенания. — Принц, как миледи видит, отменился! Пора возвращаться в реальность и брать судьбу под уздцы! Хочешь на Север? — фамильярно тыкнул он милой Дени, подойдя к ней непозволительно близко. — Н… Нет… — испуганно икнула та, рассматривая мальчишку Пика снизу вверх так внимательно, точно первый раз видела. А тот еще возьми и наклонись к ней близенько-близенько. Так, что еще немного, и в рухнул бы в фиалковое марево ее неземных глаз. — Тогда выход один: сама найди себе жениха по сердцу! — выпалил он, ошеломив сразу всех. — Болтун! — хмыкнула Элейна. — Женщины не выбирают. Будто не знаешь? — Это глупые женщины не выбирают! Глупые ноют по углам да ревут в подушку. — ехидно усмехнулся Ал, зная, что сестрица именно этим ночью и занималась ровнехонько за его стеной: плакала в подушку. — А умные берут судьбу в свои руки. Задачка, правда, сложновата. Миледи уж больно требовательна! Чтобы корабли дарил — раз, чтобы не второй сын — два, чтобы лорду Аллину торговым союзом угодил — три. А там еще романтик, стихоплет и прочее, и прочее… Кто бы подошел, а? Элейна? — Ты. — проявив врожденную женскую змеючесть, куснула Эли брата, зная, что тот свадьбы сильнее драконьего пламени боится. Оно ж если подумать хорошенько, то свадьба — это конец жизни! Пить нельзя, в бордель нельзя, по улицам до утра с отребьем шататься нельзя! Дома дети непрестанно вопят и жена с толстой *опой! Оооо… Она, *опа эта, знаешь как быстро у жен растет?! Глядишь, только была тонкая да звонкая, и тут бах — мешок целый к земле тянет! И хорошо еще если только сзади! У некоторых еще и с переду бывает! Вон хоть милость ее возьми, луноликую Королеву Джейхейру, — девочкой такая ладненькая была! Мммм! Конфетка! А близнецов народила и все — поплыла! Хотя его милости, вроде как, даже так больше нравится. Но он сухой что жердь! Такие пышных баб любят. Чтобы было чего пальцами помять в постельке! А Альберту такое не нравится! Ну, если только титьки попышнее… Мальчишка покраснел, задохнувшись, и глупо уставился на грудь Денейры. Б*ядь! Что надо грудь… — Я?.. — сконфуженно проговорил он, кое-как сообразив, что милая Дени улыбается, перехватив его взгляд. — Сам посмотри! — Элейна приосанилась и вытянула ручку с растопыренными пальчиками, приготовившись загибать, перечисляя достоинства брата. Только как перечесть неисчислимое?! Знает кто, а?! — Альберт Пик — первый и единственный сын лорда-десницы. Второго, между прочим, человека в государстве. Наследник родового гнезда в самом сердце Простора. Мальчик с блистательными перспективами. При достатке. Думаю, на кораблик-другой хватит, так же? Молодой. Добрый. Красивый. — тут бы мальчишка Пик поспорил, но Эли всегда считала его красавчиком, и переубедить ее было никак невозможно. — Легкий на подъем. А как губы помажет, то и стихи напишет, и споет, и станцует, и дракона у любого Таргариена уведет… — Ага… Стихи… Стихи я могу! — фривольно растрепав пшеничные патлы, ржанул Альберт и тут же, подняв свои невинные ангельские глаза к небу, продекламировал: Ишак по лесу шел И лань он вдруг нашел. Идет, от счастья пляшет И ушами машет! Любовь была ярка, Но больно не долга! В любви он ей признался И с рожками остался! Приставив руки к голове ветвистыми рогами, Ал утробно завопил «Иаааа!». Так громко, что откликнулись породистые жеребцы в лордской конюшне. Девчонки заулыбались, а малышка Айрис по-пиковски вежливо прыснула в кулачок. — Имбецил… — обреченно вздохнула Элейна, покачав головой. Сестринское сердце знало, что брат ее — отличный парень с отзывчивым сердцем и большой душой. Но как это другим показать, когда он ведет себя что дурачок с балагана? Альберт развязно кланялся, благодаря дев за внимание к его мини-выступлению, каким он старательно старался смазать сразившую его неловкость. — А главное… Тсссс! Только тихо! Секрет! — Элейна наклонилась вперед и понизила голос до шепота. — Папаша его женить хочет! Чтобы остепенился! — Б*яяяяяя… — беззвучно пропел мальчишка, запрокинув лицо к смешливым крылатым младенчикам, что взирали на него с потолковой фрески. Девчонки опять прыснули, а милая Дени задумчиво прошлась по его крепкой фигуре пристальным взглядом. Дурачок, конечно, но хорошенький…

***

Бывало с тобой так, что идешь по улице, а может в постельке лежишь иль дело какое делаешь, а вся суть твоя кричит, что вот надо тебе куда-то и не просто куда-то, а в какое-то вполне себе определенное место? Ум знать не знает зачем, а звезды уже так на небе легли, что в месте том только тебя одного и не хватает. Ну, не ври! Со всеми бывает. Анну судьба пнула промеж лопаток, а может и ниже там, заставив потащиться в Лечебницу Святой Бенжикотты, ровно в тот самый день, когда Алис явилась туда просить работы. Немолодая, потрепанная жизнью женщина мигом притянула к себе зоркий лисий глаз. И в груди что-то БАХ! Трепыхнулось сильно-сильно и потянулось к ней. Ну, чего странного?! Бывает, что человека первый раз видишь, а будто всю жизнь знал! И говорить с ним легко, и молчать просто, и улыбаться… А когда тетушка Алис стала принцессу уму-разуму учить… Не только лекарскому делу, но и просто обычной жизни, какую девчонка видела только с высоты своих замковых окошек… Так вот! Анна разом почуяла, что каждое ее словечко так ровно на сердце ложится, будто заплаточка на прореху. Ни одна живая душа не могла так ясно и просто донести до строптивой егозы почему то нельзя, а это не велено! Леди Алисента все к религии сводила. Боги то, Боги это! Анну воля Богов интересовала меньше писка амбарной мыши. Тем более, что отец говорил, что у валирийцев свои собственные жестокие Боги. Да и вообще! Таргариены сами почти божества! Сам Эймонд больше приказы раздавал, не считая необходимым пояснять свои пожелания. Нет и точка! Королевское слово твердое, а отцовское еще тверже. А больше принцессе дела ни до кого не было! А тетушка Алис вкрадчивой мушкой зудела на девичье ухо про жизнь, на примерах поясняя как все устроено. Что юной деве, хоть принцессе, хоть девке дворовой, стоит опасаться мужчин. Мир весь им принадлежит! Что хотят, то и делают, а женщинам потом расплачивайся! Про цену золота говорила, которую Анна отродясь неведывала. Про все по чуть-чуть… После разговоров с ней под травяной чаек со свежей сдобой хорошо было словно на сердце сотню котяток положили. Иной раз Алис, забывшись, дочкой ее называла… Пугалась ужасно! Ну, ясно то — с принцессой субординацию держать велено. За такую вольность и башка с плечей может скатиться! Но Анне ужасно нравилось как слово это звучит из ее уст. Может, от того, что никто ее так отродясь и не называл. Отец больше по имени, а матушку она знать не знала. А ребенку худо без матери. Даже в королевском замке. Даже когда тебя любят все. Вот и тянулась девчонка к лекарке, что молодой побег к солнышку. И словам ее верила… А от того не целовала Эйгона больше. Ну, еще и от того, что жар его порядком напугал Анну. Оно любопытно, конечно… Интересно ужасно как там все меж мужчиной и женщиной происходит. Ощущения все эти новые. Близость… Но пока она прислушивалась к его касаниям, принюхивалась к вишнево-мятному дурману, ощупывала гибкое мощное тело, пробовала на вкус тонкие губы и вообще изучала его, он горел! Вгрызался голодными поцелуями до боли, сжимал сильно. Дышал тяжело ужасно, а пару раз тихонько простонал, словно мучает она его сильно. А смотрел как! Боги! Да от его взгляда мурашки везде бежали! Знаешь, как смотрел? Как дракон на добычу! Ну, и смущался немного… А они всего ничего один на один были! В общем, страшно все это! Но тянет… Ужас как тянет! Анна решила не играть с пламенем. Чего это они сразу так близко оказались в самом-то деле?! Принцесса знала, что многие леди даже пальчики целовать и то не позволяют. А она… Хммм. Ну, если целоваться нельзя, то болтать же точно не запретят! Девчонка утаскивала Эйгона в город, кривыми улочками теряясь от своих любимых гвардейцев, что должны были беречь принцессу больше, чем зеницу единственного королевского ока. До изнеможения бродили они по площадям, толкались в рыночной суете, бросали камешки в море. За ручки держались, что малышня! Глотали эль, смотрели похабные представленьица… Говорили… Говорили… И все было так хорошо да ладно, что никак в голове не держались ни титулы, ни болтовня о долге. Ничего не держалось! Глаза искали глаза. Рука руку. Эйгон украдкой смотрел на ее губы, но после конфуза с лечебнице и отповеди старой лекарки смирил зов плоти путами совести. В замок Анна его уж затемно притаскивала, открыв свою священную тайну — мейгоровы ходы, что так любезно скрывали проделки ее и Альберта уж много лет как. От моря по вечно сырому коридорчику, потом лестница отвесная вверх… В платьишке неудобно жуть! Ну, и дальше там наперегонки с крысками. Эйгон прямо обалдел от ее смелости. Где это видано, чтобы девчонка по таким страшным местам шастала! Одна! Но Анна только хихикала, как дурочка, да смотрела на него снисходительно-покровительственно. Как на зеленого пацана! И мальчишке осталось только смириться. Оба предпочитали не думать о том, что совсем скоро случайная свобода их оборвется. День-два-три и Двор вернется домой. Вернется Король. Семейство Старков займет отведенное ему крыло. Все вновь будет на виду, и станет невозможно потворствовать так открыто своим сердечным слабостям. Анне вновь придется изворачиваться, чтобы ускользнуть на пару часов в Лечебницу, путая следы что заяц на снегу. А Эгг… Боги! Сколько еще он будет здесь?.. Сколько сможет видеть ее? Касаться руки, слышать голосочек, восхищаться… Седмицу? Две? Время ускользало быстрее воды сквозь пальцы. И Эйгон старался не вспоминать, что скоро он разобьет сердце своей принцессе, а заодно и свое собственное, раз и навсегда покинув стены Красного замка. От этого все ощущалось острее, ярче, слаще… И в то же время горчило и сосало пустотой под ребрами. Больно, чтоб его! Хотелось продлить эту приятную игру на вечность, но… … досталось ей только пара дней, а затем…

***

.. Оба пропали... Эйгон понял, что пропал сразу, стоило только зашуршать в уголку потайной дверце. Да знал он! Ну, ладно — догадывался! Не совсем дурачок же! Сразу понял, что раз весь замок ходами вдоль и поперек прошит, то, стало быть, и в его покоях ходик тайный отыщется. Мальчишка сам все стеночки простучал, все подсвечники обтрогал. Нету! Тут, видать, особая сноровка нужна или чуйка похитрее, чем у него. Ага! Такая чуечка, как у леди Анны. Та носиком шур-шур и вынюхала. Не сразу, конечно! В ходах этих сам Неведомый не разберется! А принцесса все ж таки девочка — темноты побаивается, пауков опять же! А крысы вообще жуть жуткая! Бррр! Станет в темноте здоровенная такая и глазищами сверкает! Страх один. Но… Очень уж хотелось не расставаться! Вот совсем-совсем! Ни днем, ни ночью. Вот и разнюхала живенько что к чему. Слуги только-только ванну убрали да сами убрались, как вдруг в углу шуууур… Тихенько так, аккуратно. И из-за комода голосок писклявый шепчет осторожно: — Эээээгг… Эйгон… Один?.. Мальчишка едва успел рубаху натянуть, с перепугу зад с передом попутав, как плутовка из какой-то норы выползла. Вся розовая и в паутине. Да! Натурально розовая! В розовом ночном одеянии и со смешными завязками на макушке. Служанка на ночной сон волосики подобрала, чтоб крепко не путались, да подвязала сверху. И щеки розовые! — Боги, Анна… Как ты?.. — сердце трепетало в груди Эйгона, заходясь в радостной пьянящей эйфории, какая охватывала его каждый раз при виде дерзкой девчонки. — Плохо это! Нельзя леди один на один… — Ой, да бросьте вы уже, лорд-ледышка! — Анна фривольно закатила глаза и дернула плечиком. — Кто ж узнает-то?! Или сам разболтать хочешь? Если так, то сразу к отцу иди! — Нет… Совсем не хочу… — глупо улыбнулся мальчишка, наблюдая во все глаза, как принцесса обходит его опочивальню с видом полноправной хозяйки. Ручку в бочок уперла, носик сморщила и разглядывает его неприкосновенный бардак на столе. Пекло! Очухавшись, Эгг рванул к двери, чтобы закрыть ее на замочек. А то мало ли… Ввались кто — разговоры пойдут! А ему честь принцессы беречь надо. Не его она… Вообще, в прямом смысле слова, бардаком столовые залежи не являлись. Книги лежали отдельно. Рисунки в папочке. Сверху только чертежи накиданы были, каменные болванки да инструмент. Эгг как раз думал перед сном поработать немного. От этого иногда легче делалось в моменты, когда тревога одолевала. — Так ты еще и скульптор?.. — выдала Анна, оценивающе присматриваясь к неуклюжим собачкам, что стайкой оккупировали каминную полку. Уродливые и кривоватые они были милы юнцу как первые вышедшие из-под его руки. В целом, это была одна и та же собака, а точнее — волк Кай, какого отец подобрал щенком на охоте да и оставил на потеху сыновьям, превратив в послушного пса. Эйгон любил его и даже привечал спать у себя в спальне, а теперь порядком скучал за мудрым взглядом желтых диких глаз. — Баловство. Чтобы руки занять. — хмыкнул Эйгон, стараясь не приближаться к ней. Тут много воли потребовалось, потому что тело само тянулось к Анне. Глупо и опасно! Он хоть и не думал об этом, а на периферии рассудка так и вспыхивали всякие желанные вольности. Пытка просто какая-то! Собачка ловко прыгнула в ручки принцессе, чтобы приластиться. — Миииииленькая… — нежно пропела Анна, поглаживая мизинчиком горбатую спинку. — Только страшненькая! Эйгон прыснул, не выдержав девичьей непосредственности. Только ей удавалось совмещать несовместимое в одной фразе так ловко, что смятение внутри ранимого мальчишеского сердца не оборачивалось бурей. Эгг не особо приветствовал критику. Особенно непрошенную. Он и без того отлично понимал какая его работа хороша, а какая нет, и прибегал к стороннему мнению только, если не знал как исправить ошибку. Собачка и вправду вышла страшненькая от того, что пилилась на глаз без разметки, а рука еще толком не привыкла к инструменту, ощущавшимся чужим и инородным в длинных гибких пальцах. А чуть что норовил еще стесать кожу до крови! Так что можно было смело сказать, что горбатая спинка далась Эйгону потом и кровью. Выстрадал он ее! — Я возьму? У тебя вон еще десяток таких… — оглянулась на него Анна через плечико. — Она мне будет о тебе напоминать. — Давай я лучше сделаю что-нибудь для тебя. Что ты хочешь? Боги! Не хватало еще, чтобы принцесса вспоминала о нем, разглядывая угловатого уродца! Эггу хотелось, чтобы все меж ними было чисто и красиво! Идеально. Без всяких глупых слов и кривых собачек. Душа и без того ныла от того, что приходилось обманывать Анну, что так доверчиво открыла ему свои чувства. Если уж их сердцам суждено разбиться, то пусть хотя бы то малое, что есть меж ними, будет светлым… — Нет! Ты не понимаешь! — Анна живенько переставила собачек полукругом, а свою уродливую посерединке бах. — Я хочу что-нибудь такое… Ну, что ты сам хотел! Пусть некрасивую, но твою. — Тогда бери. — сдался Эйгон, не желая расстраивать принцессу, что шустренько перебежала к столику, где лежали неоконченные работы: фигурка воина и дракончик, выползающий из собственного яйца. Было ужасно волнительно смотреть, как Анна своевольно перебирает его творения, разглядывает чертежи. Понравится? Или нет? Едва ли! Он еще слишком неловок… — Тут не так должно быть. — свела девчонка точеные бровки на высоком лбу. — У яйца чешуйки снизу вверх идут. Оно знаешь... Как цветок! И дракончик всегда выходит такого цвета, как и его домик. Мило правда? Мой должен был быть черным… Но не вылупился. Яйцо остыло совсем! Я не жалею. Он бы сейчас совсем еще мал был, а так у меня есть Серебринка. Она меня любит, а я ее. Напильнички смотрелись в изящных ручках Анны гораздо уместнее, чем в его собственных, и Эйгон, не задумавшись и на мгновение, выпалил: — Хочешь научу? У меня пара болванок еще осталась. Из тех, что мы на берегу тогда подобрали. Помнишь? Анне не надо было повторять дважды! Лисьи глазки мигом загорелись азартом. Чего греха таить! Падка была принцесса на все новенькое. В каждое дело свой нос курносый совала по делу и без. А тут такое! Ее любименький учить будет! Приятно и волнительно, чтоб его… На поверку точеные принцессины ручки вышли не особо ловчее его собственных. Инструмент выпадал, камень скалывался, пыль летела столбом и вообще ничего толком не ладилось. Анна обиженно дула губки, не зная, как управиться с собственными руками и маленьким долотом. — Позволь… — не выдержал Эйгон, когда девчонка, промахнувшись, до крови зацепила дивный пальчик. — Я помогу… Анна блаженно вздохнула, чувствуя, как ее окутывает тепло. Горячая грудь мальчишки прижалась к спине, ладони легли на ручки. Резная челюсть Эгга прижалась к нежной розовой щечке. Колючий! Немножечко… А в носик сам собою заполз аромат мятной вишни. Сладкий и холодный до одурения! Эйгон направлял движения инструмента, ласково сжимая пальчики Анны, наслаждаясь запретной близостью. В голове плыло, а все чувства ушли в кончики пальцев, что касались обнаженной кожи. Слова Алис, вышедшие для мальчишки оскорблением, все еще висели удавкой на шее. Больше от того, что были чистой правдой! Гадкой и неприглядной. Эйгон нагло вожделел Анну, как никакую другую девицу. Он мог не думать об этом, зачаровано любуясь сверкающими лисьими глазками, открытой улыбкой, венкой бьющейся под мраморной кожей. Но тело… Пекло! Реагировало на любое касание. Эгг едва касался девичьих ручек, а сердце уже ускорило бег, губы отчаянно сохли, а рот наоборот заполнялся слюной. Прикусив губу, мальчишка с замиранием сердца скользнул своими безбожно красивыми пальцами выше по тыльной стороне ладони… К запястью. Медленно и тягуче. Вернулся вниз, обхватив тонкие пальчики. Еще и еще раз. Долото с тихим звоном выпало из рук Анны. С особым трепетом она смотрела как пальцы переплетаются с пальцами, пачкаясь мелкой каменной пылью. Так славно! Будто созданы друг для друга! В простых скользящих движениях не было ничего зазорного, но оба воспринимали их до боли остро, неотвратимо погружаясь в особый любовный транс, в котором не было мыслей — только желание быть ближе. Не выдержав искусной пытки, девчонка стыдливо вздохнула и, собственнически пригнув Эгга за затылок, ткнула его острым носом в самое основание гибкой шейки. — Оооой… — томно выдохнула Анна, чувствуя, как волна мурашек сбегает вдоль позвоночника, растревоженная его тяжелым жарким дыханием. Мелкие едва ощутимые поцелуи плавно стекли с шеи на плечо, пока принцесса прислушивалась к тому, как охотно отзывается тело на незамысловатую ласку. Анна была уверена, что ни с кем другим это не было бы так же чувствительно и приятно. Только с ним! С ее кровью… С ее братом… Боги создали его для нее из крови и пламени, соединив несоединимое: Эймонда Таргариена и леди Старк. Такое не делается случайно! Никто не понял, когда ручки Анны оказались на шее Эйгона, а губы встретили губы. Мееееедленно… Неееееежно… В унисон. Пекло! Эгг старался держать себя в руках, чтобы нежность не превращалась в это гадкое слово «похоть». Выходило плохо. Каждое касание разжигало мириады жгучих искр, от которых тело горело и плавилось, пошло выдавая все свои желания. Было стыдно от того, что не выходит скрыть влечение, слишком выразительно обозначившееся тугим бугорком внизу живота. В дурной, точно пьяной, голове то и дело всплывали картины жаркого соития, подбрасывая дровишек в и без того пылающий костер. Будь трижды проклят Альберт Пик с его обзорными экскурсиями! Было бы гораздо легче, если бы его стараниями Эйгон не распробовал сладкий порок на вкус. А теперь только старковское воспитание с его бесконечной болтовней о чести и долге держало последнюю оборону перед падением. Шустрые ручки Анны нагло забрались под рубаху Эгга и во всю ощупывали мощный мальчишеский торс, что со временем обещал стать еще внушительнее и шире. Каждый дюйм обласканной кожи горел, точно опаленный драконьим пламенем. Мальчишка бы многое отдал, чтобы понаблюдать за тем, как милые пальчики вырисовывают замысловатые вензеля на его груди, ребрах, укрытых броней из стальных мышц, на животе… Обводят по краешку выемку пупка. Так близко… — Думаю, мы не должны всего этого делать… — Эйгон внезапно остановился и, запрокинув в отчаянии лицо к потолку, попытался немного прийти в себя. Какое там! Тепло девичьего тела не давало даже на миг отключиться от сладостной реальности, а губы хранили ее чудесный пряный вкус. Как мед с яблоками! — А ты не думай! Целуй! — в голосе Анны слышалась улыбка и неземная теплота. Седьмое Пекло! Как ей можно не подчиниться, а?…

***

… Не думать… Не думать. Не оборачиваться. Не вспоминать. Оглянулся — пропал. Они жили одним моментом. По-долгу смотрели в глаза, находя ответы на вопросы, что так и не обрели звучание. «Что я для тебя? — Все…» Говорили о мелочах. «Ты прекрасна в голубом… Закат очень ярок — к ветру…» Пили из одного кубка. Целовали медленно. Рука об руку спускались к морю, чтобы вместе смотреть, как прибой лижет пеной черный песок. Под бесконечно высокими сводами первородной драконьей Цитадели ни разу не прозвучали чужие имена. Криган Старк, Джейхейра Таргариен, Эйгон и Анна — все они были лишними в этом маленьком мирке, где сливались две половины одного целого, безошибочно находя впадины для каждой своей зазубрины. Жизнь никогда не давала им много времени, и оба растягивали каждое сладкое мгновение, не зная повторится ли оно еще раз. Эймонд больше не касался ее, но Люцерис все равно чувствовала себя так, словно с нее сняли без остатка всю кожу, выставив на чужое обозрение и придирчивый суд самое сокровенное. Нет, не только алые пятна на ее стороне постели, а то, что спало внутри. Будучи наполовину слепым, Эймонд видел все ее раны. Знал, чем она лечила каждую. Знал, о чем она думала, засыпая на его плече, потому что сам думал о том же. … О том как все могло быть, не разлучи их жизнь…

Новый день едва забрезжил рассветом, когда Король проснулся от ощущения пустоты под боком. Длинные бледные пальцы скользнули по ее половине кровати, не найдя привычной мягкости драгоценного тела. До боли сжались когтистой лапой, скомкав и без того смятую простынь. — Она улетела?! Отвечай! — не потрудившись накинуть рубаху, Эймонд вцепился в горло подоспевшей на зов служанке. Не соображая, что делает, он тянул ее вверх, заставляя из последних сил балансировать на мысочках. Девица задыхалась, хрипя в его хватке. — Н..нее…нееет… — кое-как выдавила Мона, трепеща от страха. Признаться, Король и без жестоких выходок внушал ей ужас своей жутковатой холодностью и исковерканным ликом. Он напоминал ей ящера, навроде тех, что грели свои змеиные тела в недрах вулкана под замком. Ей Богу! Профиль один в один. Эймонд разжал пальцы, неверяще уставившись на служанку, что безвольной куклой осела на пол, потирая шею. — Госпожа на… На мосту… — кое-как проговорила девица, не рискуя поднять взгляд на чудовище, заползшее в свое родовое гнездо. Взглянуть на него было подобно смерти, а принцесса, похоже, не могла насмотреться. Зачарованный пристальный взор ее колдовских агатовых глаз ни на миг не отпускал Короля, словно госпожа не верила в его вещественность. Мона видела, как тонкие женские пальчики очерчивают уродливый шрам, который вовсе не казался лишним на надменном лице Таргариена. Служанке порой казалось, что это просто треснул мрамор кожи, явив миру ужасающую суть их драконьего Правителя. Боги… Кем надо быть, чтобы любить чудовище?.. Служанка тихонько отползла к стене, краем глаза наблюдая за гибкой фигурой, стремительно покидающей покои. Эймонд Таргариен давал ей кров и пищу. Девица даже представить не могла что было бы с ее жизнью, не подвернись вовремя это место. И все равно она ненавидела его всеми фибрами души, слепо и зло, на каком-то глубинном уровне, на котором ненавидят пауков и змей. — Будь ты проклят… — прошипела она, с трудом поднимаясь. — Ты и твоя шлюха…

***

Туман укутал горячую алебастровую кожу мокрой ледяной пелериной, заставив ту мигом скрутиться пупырышками. Туман всегда напоминал Эймонду о Харренхолле с его непрерывными дождями и мглой, что непрестанно ползла из озера цепкими длинными щупальцами. Стены покрывались плесенью и омерзительной слизью, а время будто замирало, не способное поддерживать свой обычный бег в густом затхлом киселе. Он задыхался в нем, постепенно теряя остатки человечности и собственного я, превращался в чудовище. Здешний туман был живой. Текучий и подвижный он вился вокруг бесконечной драконьей лестницы, пронизанный первыми персиковыми лучами пробуждающегося светила. Местами его и вовсе разогнал легкий утренний бриз, разорвав белое полотнище на длинные полосы, переливающиеся молоком через мост. Обхватив себя руками, будто напрочь замерзла, Люцерис стояла ровно в том месте, где когда-то давно, в прошлой жизни, они говорили в последний раз. Солнце запуталось медными лучами-иглами в дивных локонах племянницы, подсветив их изнутри. И вся она казалась фантастически красивой в своей неподвижности. Тело ее было заковано в кожаную броню драконьей всадницы, и Эймонд стиснул плотнее челюсти, чтобы сдержать рвущийся наружу гнев. — Останься. — он желал, чтобы это не вышло приказом, и от того слова обернулись странным неживым шипением, будто сказал их не человек вовсе, а змей. Дядя обнял ее со спины, прижав к обнаженному торсу, жар которого ощущался даже через два слоя одежды. И Люк покорно откинулась ему на плечо, до боли прикусив губы. — Ты должен меня отпустить. — грустно вздохнула она, пытаясь запомнить, каково это ощущать тепло его тела. Каждое прикосновение делало Люцерис по-особенному беспомощной и бессильной. — Теперь мы… — начал было Эймонд, но Люк не дала договорить, ловко извернувшись в его объятиях. — Нет никакого «мы», Эймонд. И не было никогда. — горячо заговорила она, вкладывая в каждое слово особую горькую правду. — «Мы» — это то, что могло бы случиться, не будь войны. «Мы» всего лишь жалкий призрак мертворожденного прошлого! Этому нет места здесь и сейчас… Не потому что я тебя не… — Люк задохнулась невысказанным словом. Губы предательски задрожали. Взгляд смешался. — Потому что мы не свободны. Мы связаны долгом и кровными узами. Желваки выразительно перекатились под мраморной кожей Короля, внимавшему ее монологу с поистине стоическим терпением. — Да! Да! — зачастила Люцерис, видя его несогласие. — Я знаю! Тебе плевать на Кригана, Север и его двадцать тысяч воинов, готовых умереть по зову своего лорда. Но подумай о Королеве! Она теперь так уязвима! Что будет с ней, Эймонд?! Это будет удар не только для нее, но и для вашего ребенка! Он даже еще не дышал! Ты готов рискнуть его жизнью после всего?… После всего, что мы пережили. После стольких потерь! Она говорила, а голос ломался, коверкался, заполнялся слезами, что искали путь к свету, желая выйти из самых сокровенных глубин женской души. Люк задыхалась, разрываясь между желанием остаться здесь, подле него, навсегда и желанием вернуться к своей привычной жизни, понятной, стабильной, вернуться к Кригану, за спиной которого можно сколько угодно зализывать старые раны, не боясь получить новые. В живом глазу Короля обозначилось выстраданное сомнение, пока мертвый дробил идеальными гранями случайный солнечный луч, которому было не под силу осветить темноту, дремлющую внутри демонического камня. — Мы… Просто оставим это здесь. Так будет правильно. — Люк ткнулась носом в основание шрама на его щеке, судорожно вдохнув призрачный аромат мяты и стали. Чмокнула в уголок рта. — Хорошо? — робко спросила она, боясь услышать злобное драконье «нет». Глупое и собственническое. Эймонд не ответил. Просто опустил руки, позволяя ей решить самой. — Спасибо. — потеряно шепнула Люцерис, отдаляясь. Шаг. Другой. Третий. Туман скрыл прямую надменную фигуру, необычайно юную в странной мальчишеской угловатости. Был он или Люцерис просто сошла с ума, выдав желаемое за действительное? … Не думать… Не оглядываться… … Оглянулся — пропал…

***

— Мне следует задержать леди Старк? — раздался за спиной Короля знакомый голос старого друга, сира Хьюлетта Флауэрса, верой и правдой служившего Эймонду еще во времена битвы при Тамблтоне. За верность сир Хью получил теплое местечко хранителя замка на Драконьем камне, за что бесконечно благодарил Семерых и готов был лизать королевские сапоги, а если надо, то и прямиком пятки. Вылизывать чисто-чисто! Старательно! Эймонд задумчиво хмыкнул, все еще обдумывая слова племянницы. — Нет, сир. В этом нет необходимости. Леди Старк некуда лететь. — холодная улыбка лезвием рассекла надменный лик Короля, не коснувшись, однако, глаза. Глядя в ее большие неверящие глаза, Эймонд нашел там истину. Простую и непреложную. … Сталь и кровь привязала Люцерис к нему не меньше, чем его к ней… Страсть? Любовь? Помешательство? Как ни назови, а разорвать связь, рожденную в боли и крови, не под силу было ни одному из них. А значит… Она вернется. Сама. — Позаботьтесь лучше о том, чтобы визит принцессы остался тайной. Если хоть одно слово ускользнет за пределы замка, вы ответите лично. — равнодушно бросил Эймонд, наблюдая за мерным движением дневного светила, что настырно выбиралось из-за горизонта. — Прикажете?.. — сглотнув горькую слюну, поинтересовался сир Хью, порядком уже отвыкший от кровавых расправ за долгие годы сытой спокойной жизнь. — Достаточно обычного молчания. — Эймонд выразительно свел перед носом верного слуги средний и указательный пальцы в весьма недвусмысленном намеке на то, как именно лучше всего достигнуть этого самого молчания. — Или вы полагаете меня чудовищем?