Глава 19. Во тьме

***

— Ты оставишь дракона? — изумленно выпалила Анна, тенью встав за плечами Эймонда прямо посреди коридора. Ну, не надолго хватило испуга! Зарычал папочка, конечно, страшно… Что дракон в Логове! Но любить-то он ее меньше не стал, так ведь?! Не стал, конечно! Не может так быть, чтобы из-за такой безделицы папочка разлюбил свою принцессу! Плечи Эймонда передернуло короткой ломаной судорогой. Щека еще горела от прикосновения Люцерис, обжегшего едва не до кости. Она касалась его, настойчиво заползая в его особую личную тьму, что в моменте скрыла мир мутной темной вуалью. И он перестал видеть. Мальчишку. Дракона. Мир. Осталась только она и ее рука. С пальчиков будто сбегали электрические разряды, на которые реагировало не только тело, но и что-то животное и злое, дремлющее на самом дне его сердца. Оно хотело уступить ей, подчиниться, в святом исступленном порыве прижаться губами к ее руке… Той самой руке. Эймонд испугался, почувствовав себя уязвимым. Нет, не перед племянницей… Перед нездоровой тягой к ней, которая не утихла с годами и расстоянием. Наоборот — обострилась, грозя превратиться в настоящую одержимость. — Что у тебя с этим выб*ядком? — мертвым безэмоциональным голосом поинтересовался Король, медленно разворачиваясь. В лице его не было ни кровинки, отчего шрам выглядел особенно страшно. Анна иногда удивлялась, разглядывая увечье отца. Обычно шрамы со временем уходили вглубь, превращаясь в угодливые впадины. Должно быть, от того, что рану обычно сшивают край к краю. У Эймонда шрам вылез уродливым бугорком, словно тело само желало от него избавиться и вернуться в исходное состояние. Он был жестким на ощупь и болезненно стягивал плоть. Джей частенько мазала его специальным маслицем, чтобы было легче, и на время он расходился, неизменно грубея вновь. — Его зовут Эйгон. Как Завоевателя. — злобно прищурив лисьи глазки, выдала Анна. Да как он мог! Такое гадкое слово! — И я его люблю. Эймонда перекосило на одном только упоминании великого основателя драконьей династии, а открытое дерзкое признание и вовсе столкнуло в пучину гнева. — Кем ты себя возомнила?.. Цепкие жесткие пальцы до боли вцепились в нежное запястье Анны, и Эймонд с силой дернул ее на себя, точно безвольную марионетку. — Мир не крутится вокруг твоих прихотей. — склонившись к самым губам дочери, зарычал Король. — И если ты еще не поняла: я никогда не выдам дочь за Старка! Никогда моя кровь не смешается с волчьей! Хватит и того, что ты уже натворила, выставив меня идиотом. Я не могу отдать им еще одного дракона и не могу оставить выб*ядка здесь. Но тебе мало! — Мне больно! — с нажимом прошипела Анна, без труда выдерживая драконий напор там, где любой бы уже предпочел уступить. — Больно? — кривая усмешка еще одним шрамом рассекла острый лик Короля. — Я должен был пороть тебя каждый день, как велела твоя бабка. Тогда бы ты запомнила, что такое долг и смирение. И знала бы что такое настоящая боль. — Так ударь меня! Прикажи выпороть как служанку! Как дворовую девку! — завизжала Анна, на мгновение ошеломив Эймонда дерзкой нападкой. — Прикажи! Пусть все видят, что я для тебя ничто! Как и для них для всех! Пусть порадуются, что бастардка наконец получила свое! Унизь меня еще больше, чем есть! Это место никогда не было мне домом. Я всегда была чужая здесь. Я держалась только потому, что думала, что по-настоящему значима для тебя. Что ты меня любишь! Но если у меня нет твоей любви, нет свободы, нет права на счастье, то к чему мне титул и имя? Принцесса! Таргариен! Лучше я стану Риверс и буду с ним, чем… — Ты с ним спала. — утвердительно проговорил Эймонд, оттолкнув от себя дочь так брезгливо, словно Анна в мгновение ока превратилась в самое отвратительное существо на земле. Как? Как иначе объяснить эту истерику? Он дал ей все, что имел сам, и даже больше! Принц Эймонд Таргариен от роду не видел столько свободы, сколько было у Анны. Сколько он себя помнил, их жизнью руководил долг. Само это слово вошло в кровь с молоком матери. Эйгон, Хелейна, Дейрон — все! Все они жили, таща на плечах неподъемное бремя ответственности перед драконьей кровью. Он сам обменял человечность на пламя и кровь. На победу в войне! Не раздумывая, поставил на кон жизнь! Эймонд берег от этого Анну, подарив ей крылья. Не драконьи, конечно! А ее собственные. Настоящие. Из ветров, порывов, мятежности! Годами он любовно взращивал в ней то, что желал иметь сам, чтобы теперь напороться на собственное детище, как на острейшие лезвия. — Хотела! И переспала бы! И ты был бы вынужден нас обвенчать! Но он слишком печется о моей чести. — нагло выпалила девчонка, потирая занемевшее запястье. — Обвенчать… — словно гадюку выплюнул Эймонд. — Думаешь, я поверю тебе? Сегодня же тебя осмотрит мейстер, и, если ты… Опозорена… Ты отправишься в септу. Чтобы надеть серое! — успокаиваясь, почти любовно прошипел он. — Я охотнее отдам тебя Семерым, чем Старку. Тошнота подкатила к горлу Анны при мысли, что ее будет рассматривать и касаться какой-то старик. Пекло! Неужели это ее папочка?! Неужели он и правда готов лишить ее достоинства во славу собственного эго?! Лицемер! Спал с леди Старк! Прижил на стороне саму Анну! А теперь прет на нее, точно зашоренный жеребец, с этим своим «не отдам Старку». Да только идиот может так долго не видеть правду, что сама лезет в глаза! «Эйгон — не Старк!» хотела прокричать Анна, но рассудок победил, и, хмыкнув, девчонка презрительно обронила: — Старк… Как же сильно вы, ваша милость, ревнуете племянницу, что напрочь ослепли и не видите очевидного.

***

Мальчик играл на арфе. Изящные музыкальные пальцы порхали едва касаясь серебряных струн с завораживающей легкостью. Миловидное личико его было по-особенному прелестно в неподдельном одухотворении, в котором невозможно было не узнать любовь. Скажете, мол, опять кто-то втюрился! Мозги последние потерял от вида смазливой девицы! Ан нет! Любовь же разная бывает! И любят по разному. Женщину — страстно. Мужчину — восхищенно. Ребенка — нежно. Природу — бережно. А работу… Тут по всякому может получиться! Если работа не более, чем способ поднять медячок, чтобы шмат хлеба купить да пузо набить, то и ценят ее чуть-по-чуть. А вот если в труде есть хоть капля живого интереса, а лучше настоящего призвания, то и любовь к ней мешается с ни с чем несравнимым удовлетворением, какое никак иначе и не получить вовсе. Вот леди Элейна дивно вязала свои игрушечки. Любовно осматривала пухлые вязаные тельца в поисках изъяна, гладила их и пела песенки будто живым. В каждой частичка ее совсем еще детской души оставалась, как и в волшебной мелодии. Мальчик любил музыку, и арфа стала для него не просто инструментом, а продолжением души, способом говорить без слов, выражать то, что не умещалось в узких рамках обычной речи. В каждой ноте, в каждой вибрации серебряной струны звенела мечта… Надежда… Радость… Грусть… Леди Анна любила заботиться. Да неважно как и о ком! Лишь бы видеть, как человеку лучше подле нее делается. Теплее, уютнее, здоровее. Нравилось слышать робкое «Спасибо!» за свои неловкие старания в Лечебнице. Эйгону нравилось побеждать, разгадывать, решать. Не важно что и как! Мир полон головоломок! Разных и увлекательных! Осада города? Строительство храма? Хворь? Фигурка, рождающаяся из камня? Гибкий ум жадно брался за любую задачу, наслаждаясь тем, как оживает мозг, перебирая варианты на пути к победе. Над кем победе, спрашиваешь? Над собой, конечно! Над кем же еще?! В этом же суть жизни ученого — побеждая себя, прокладывать дорогу в будущее! Туда, к новым знаниям, свершениям, ответам… Ну, и вопросам тоже. Куда ж без них! Не всем, конечно, так везет! Не все дело по сердцу находят. Бывает такое призвание у человека, что и не поймешь как применить его. Как к делу приспособить! Вот взять Альберта. Ну, скажи на милость, куда пришить это неуемное желание жить, веселиться, везде нос свой совать да людей разных затрагивать?! А вот наверняка и для такого дело найдется! Это с виду он дурачок, а копни глубже знатоком душ человеческих выйдет! Все прознает, проведает! Как к кому подкатиться да на какой козе сподручнее будет! Вот такой вот талант. Прямо сейчас Альберт готов был дать руку на отсечение, что леди Анна, кошечка его дерзкая, мается от разлада с отцом. Не видишь что ли? Грустная вся, губки жмет, платьишко комкает и так, и эдак. Уже подол весь смяла напрочь! А чем поможешь?! Король-то, похоже, в конец озверел и теперь свое до победного гнуть будет! Не, не видать ей Эйгона, как не видать своих миленьких розовых ушек! Эх, беда… А Альберт хоть и дурачок, а сразу сказал, что не стоит с огнем играть да дракона провоцировать. Еще и так дерзко! С королем шутки плохи. Накануне вон пришлось ножки перед мейстером раздвигать. Оно, конечно, старик на своем веку всякое видел и роды принимал, и вообще, а одно неприятно. Больше даже не от его прикосновения, а от недоверия собственного отца. Эймонд же всегда на ее стороне был! На все проказы, все выходки глаз прикрывал. Да покрепче! А тут вдруг взбесился, что вепрь… — Миленький, сыграй еще раз… Так грустно, что аж хорошо… — тоскливо вздохнула Анна, покосившись на двух септ, какие недвижимыми изваяниями приткнулись у входа, чопорно сложив ручки на животиках. Ага! Король удавками их назначил! Девицу ретивую в узде держать до поры до времени. А те от большого рвения еще и молитвы на ночь читать заставляют! И проверяют каждые полчаса на месте ли принцесса. Нос никуда и не высунешь вовсе! А если рискнешь, то скандал будет! Анна порядком опешила от такого с собой обращения. Принцесса она, а не преступница! Ну, если и преступница, то не со зла ведь… От любви! — Может повеселее что? — с надеждой обронил Альберт, которому арфовы стенания час уже как поперек горла стали. Так и с ума недолго сбрендить! Дзынь-дзынь! Дзыыыыынь…. Надрывно так! Ужас. — Нет… И так хорошо… — тускло откликнулась Анна, и глазками лисьими шнырь по залу. Те хоп и замерли, притянувшись к леди Велларион… … которая порядком оправилась после неловкого объявления о помолвке. Зарозовела, зацвела, точно роза в Королевском саду. Глазки иной раз грустные, но больше хитрые. Будто задумала что. Дурочка, конечно! Вот прямо сейчас сидела на подушках под гибкой лианой, густо усыпанной хищными тропическими цветами. Вся точно произведение искусства! Глянешь, и сердце из груди вон! Не только Альберту. Любому мужчине! А может даже и женщине… Томная такая… Мечтательная… Взгляд с поволокой… Не девушка — бредовое видение! Никто не знал, но по возвращению в Красный замок леди Денейра и правда воспряла духом, уверовав в реальность плана, озвученного на Дрифтмарке. А больше от того, что загадочный поклонник ее вновь проявил себя очаровательным посланием, от которого юную деву едва не покинули остатки сознания, и без того затуманенного флером романтической загадочности. Строчки нового стихотворения дивно перекатывались в платиновой головке, удивительно созвучные музыке, а задумчивый взор ее все отвлекался от рукоделия, чтобы вновь и вновь натыкаться на… Альберта! Чтоб его ишак покусал! Сидит напротив! Так что и смотреть больше не на что, кроме его кислой физиономии! — Дени, милая… — принцесса поманила девушку изящным жестом поближе к себе, грациозно взмахнув пальчиками, и та серебряной струйкой перетекла на диванчик в безраздельное владение королевской дочурки. — Я выиграла! — озорно шепнула Анна, и носик кверху задрала. — Милорд Эйгон теперь только меня рисует! Смотри… Альберт закатил глаза. Хоть и не слышно было их болтовню за бренчанием арфы, но он и без того знал, о чем эти дурочки горазды болтать. О мальчишках! Ой, то есть уже о мужчинах. Он и сам, вроде как, уже взрослый! Вон всякие болтают, что клейма ставить негде, а как по нему, то полно еще места! Клеймо ведь оно не снаружи — на душе, а внутри он кристально чист. Можно сказать, девственно! Анна выпростала из-под пышного платья папочку, где сочинения на валирийском и прочие мудрости прекрасно уживались с эйгоновыми рисуночками, и давай ими перед носом милой Дени вертеть, как дивными драгоценностями. На одном принцесса хитро улыбалась, обернувшись к художнику через плечико. На другом склонилась над бумагой, чертя пером неведомые письмена, а для сведущих — рецептики тетушки Алис. На третьем танцевала с папочкой… Видимо, в тот день на балу. А четвертый… Пекло! Не стоило показывать! Но Денейра сама из рук выхватила, едва кусочек заприметив. На четвертом застыла Анна из того благостного дня, когда они впервые поцеловались. Времечка всего ничего прошло, а будто целая вечность… Волосики растрепанные. Ужас как небрежно, но оооочень красиво. На голове веночек из неисчислимого множества ромашечек. Личико такое… Ну, в общем, видно, что влюбилась, как дурочка! Рубаха расшнурованная, а сквозь ткань грудь вся напоказ. — Оооо… — брови леди Велларион так и подскочили на лобик. — Да… Выиграла, выходит, я спор, а толку что?.. — горько хмыкнула Анна, покосившись на септ. Не слышно ли чего? — Отец Старков терпеть не может. Говорит, в септу скорее отдам, чем волку. Выкативший было глаза Альберт закатил их обратно. Су*а! Клуб романтики и разбитых сердец просто! Ох, уж эти девчонки! Мальчишки всегда ближе к реальности! Если и ноют, то не на всеобщее обозрение. Рыцари! Где-то вдали колокол пробил новый час. Мальчишка Пик и встрепенулся. Пекло! Пора винишко Королю подливать! Малый совет на носу! Хоп и выскользнул, не прощаясь. А чего прощаться? Он их чаще своего отражения видит! — Я вам что-то должна… Раз проиграла. — прошептала милая Дени, обдумывая что привлекательнее: такие вот восхитительные рисуночки или ее волнующие стишки. Так и не решишь с ходу! И то, и то ужасно романтично! — Но сама хочу просить вас об одолжении… Анна, вы же принцесса! Все можете… Помогите мне найти моего… Поклонника… Анна тихенько захихикала. Надо же глупость какая! Все она может! Да ничего она не может! Совсем! Своим делам ладу не даст. — Да ты лучше у Альберта спроси! — весело чирикнула она. — Это больше по его части! Денейра выпрямилась и глупо хлопнула глазками. Раз, другой… На милом личике проступило изумление, и, аккуратно подобрав лазоревый подол, милая Дени выскользнула следом за Альбертом. А он, подлец, возьми да сверни к королевской части, на путь из завивающихся винтом лестниц и бесконечных галерей, что неизменно дышали девственной чистотой и звенели идеальной пустотой. В воздухе висели пылинки, будто сотканые из чистого золота. Они витали в неподвижном воздухе, подобно маленьким звездам в бесконечной ночи, привнося толику волшебства в эту обитель тишины. Запах старого камня и воска смешивался с легким ароматом моря и трав, принесенным ветром из далеких садов. Здесь не было ни прошлого, ни будущего – только настоящее, застывшее в вечном безмолвии. Бывает тут кто или нет?! Солнечный свет, проникая сквозь огромные, искусные витражи, рассыпался на мириады искр, окрашивая галерею всеми цветами радуги. Драконы, выкованные из цветного стекла, с рычанием устремлялись в бой, а доблестные сребровласые рыцари, закованные в сияющие доспехи, пригибались ниже в седлах. Их тени, причудливо искаженные светом, бежали по холодному, мраморному полу, создавая иллюзию вечного движения. Время остановилось. Тишина вышла такой глубокой, что можно услышать биение собственного сердца. И Денейра только его и слышала. Ну, и шаги Альберта, поспешно удаляющегося сквозь бесконечные потоки разноцветного света. Невысокая фигура его двигалась с грацией танцора, притягивая взгляд. Денейра прибавила шаг, но можно ли догнать ветер?.. — Можно… — отчаявшись поравняться с ним, милая Дени заговорила и замерла, испугавшись дивного эха, сделавшего ее голос выше и воздушнее. Альберт остановился, но не повернулся, ожидая продолжения, которое не заставило себя ждать. Денейра шагнула ближе и, очаровательно понизив голос, томно продекламировала: Можно тебя на пару ночей? Можно на пару снов? Тёплыми пальцами на плече, солнцем, что жжёт висок. Тенью, проникшей в дверной проём, правом на поцелуй, спешно украденный под дождём из острых капель-струй. Она прочитала стихотворение так много раз, что запомнила наизусть, не путаясь даже в жалкой малости. Сердце счастливо заходилось в груди, когда юная леди Велларион, прекрасная как утренняя заря, думала о том, что кто-то, мечтая о ней, не спал ночами, складывая слова в эти волшебные, немного непристойные строки. Ей ужасно хотелось видеть его лицо, но было стыдно говорить все это, глядя в насмешливые альбертовы глаза, и оставалось только наблюдать за тем, как голова его опускается ниже. Возможно, шея и уши его предательски покраснели, но было не угадать — алый стеклянный дракон накрыл буйную головушку мальчишки Пика своим прозрачным крылом, разукрасив кармином. Можно тебя на короткий вдох, выдох, мурашек бег? Время плести из мгновений-крох, стряхивать с волос снег. Общими сделать вино и чай, взгляды слепить в одно, Чтобы легко зазвучать в тиши музыкой общих нот. Можно тебя на недолгий срок в комнате для двоих? Следом руки украшать бедро, выстроив ровный ритм. Звёзды ловить, захватив балкон, кутаясь в темноту, и перекатывать языком вкус твоих губ во рту. Голос дрожал от невозможной откровенности слов, что заставляла переходить на шепот. Это стихотворение было не похоже на те, что читают барды или сочиняют мейстеры. Не похоже на те, что выкрикивают пьяные матросы, тиская полуголых шлюх. Оно было особенным… Откровенным, но не пошлым. Таким, которое не прочтешь первому встречному, оставив звучать в глубине души сокровенным и личным. На миг Денейре показалось, что Альберт вздрогнул. Пекло! Должно быть, от смеха! Он всегда так едко высмеивает подобную ерунду! Боги… Какая идиотка! Решила, что он способен на такую дивную романтику… Теперь он будет хохотать с нее до конца дней своих! Денейра запнулась, но, набравшись сил, решилась доделать начатое — опозориться до конца. Можно тебя, крепко сжав ладонь, вывести за порог? Выменять скучно-спокойный дом на пыль бесконечных дорог. Взять и легко превратить мягонький стог в постель. Громко смеясь, выносить под дождь жар обнажённых тел. Можно тебя приучить к себе и приручить тебя? Мнению, обществу и судьбе бросить в лицо снаряд. Делать лишь то, от чего в груди будет пылать пожар, юными, смелыми обойти весь необъятный шар. Можно тебя без тревог и мук, без бесполезных фраз? Знаешь, я говорил к тому: можно тебя сейчас? … Можно… тебя… сейчас… Эхо вернуло слова, придав им глубины и особого сакрального смысла. — Это же ты написал, правда?.. — робко спросила она, борясь с желанием броситься прочь. Альберт медленно повернулся, и Денейра, наконец, смогла увидеть выражение его лица. Ни насмешки, ни презрения, лишь странная смесь удивления и… чего-то непривычно серьезного. Его глаза, обычно искрящиеся озорством, сейчас были внимательными, словно он впервые за это долгое время смотрел на нее по-настоящему. Альберт молчал, и это молчание давило сильнее всякой критики. Денейра почувствовала, как щеки её заливаются краской, а сердце колотится в бешеном ритме. Хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в разноцветных лучах, пробивающихся сквозь витражи. Но она стояла, застыв на месте, не в силах отвести взгляд от Альберта. Странно, но он казался красивым. Денейра по-прежнему видела все его недостатки — чуть вздернутый нос, непослушные патлы, что так и норовили растопорщиться соломенным веником, глупую красноту, слишком часто заливающую лицо и шею. Но теперь они превратились в изысканные изюминки, притягивающие взор. Да, Альберт Пик не выглядел рыцарем или покорителем девичьих сердец. Он просто… Был особенным. — Это… — начал он подозрительно севшим голосом. — Это непозволительно — писать леди подобные… Вольности. Тот, кто осмелился на подобное, должно быть, отчаянный храбрец… Или придурок! Мне… Мне крайне лестно, что ты… подумала, что я способен на подобное… Но… Денейра опустила глаза. Заломила руки. Странное тоскливое чувство вакуумом росло в груди, подозрительно напоминая разочарование. — Но я хоть и идиот… Придурок! Шут. А вовек не сложу такой красоты. И вообще едва ли я достоин вас, миледи. — уголок рта, обычно живой и смешливый, с натугой дернулся вниз. — Вам лучше подойдет принц или сам Король… С этим вашим валирийском серебром за плечами и острым носом, каким можно птиц на лету сбивать вместо стрел. Денейра бледно улыбнулась картине обрисованной мальчишкой Пиком. Вот же дурачок! Болтает всякое, а миледи против воли представила, как Король Эймонд самолично летит по небу, аки чайка, да на клюв… Ой, то есть на нос свой длинный других пернатых натыкивает! Глупость полнейшая… Улыбнулась и тут же совсем потухла. — Нет, это писал не я. С вашего позволения. — коротко кивнув, Альберт развернулся и пошагал так быстро, точно под ногами его камень плавился. А Дени осталась… Обиженно прикусив прелестную губку, она пыталась понять от чего так обидно, неприятно и больно. Словно в груди что-то треснуло! Большое и стеклянное, как эти проклятые витражи…

***

— Тебе тоже трудно? — поинтересовался Эйгон, заметив, что Чаргос вновь хочет забраться ему на колени. Новорожденная драконица ткнулась мордой в его голень и издала гадкий стрекочущий звук. Наглый и требовательный! Мальчишка устало потер виски, ощущая ее притязания слишком остро, и подхватил изумрудное тельце на руки. Так было проще им обоим. Вот так — кожа к чешуе — они будто замыкались в кокон, позволяя чужим чувствам беспрепятственно течь по нервам, срастаться со своими собственными. Связь крепла с каждым касанием, словно молодое дерево, обрастая новыми побегами и листьями. Должно быть, везунчики из драконьего рода, получившие дракона в колыбели, проходят этот этап несмышленышами, когда все новое дается проще. Но Эгг отродясь не был везунчиком, и теперь крайне остро ощущал чужое присутствие в собственной голове. Боги! Все равно, что воткнуть в мозг раскаленную кочергу и вертеть ей там, мешать-перемешивать! Он чувствовал все: ее страх, любопытство и голод, злость и радость от собственных касаний. Иногда эмоции совпадали, многократно усиливаясь, как в тот миг, когда с губ сорвались эти ужасные слова. … Ненавижу тебя… Эх, беда! Эх, горе! Как говорится: выпустишь словечко — не догонишь на крылечке… Вот и Эйгон рад был бы вернуть сказанное, но что уж тут поделаешь, коли вовек такое невозможно. Ему было плохо. Плохо было Чаргос. Она ощутимо боялась Короля — вжималась в колени Эгга, шипела, топорщила гребень, будто не человеком он был, а выползешем из Пекла. Единственный глаз демонически буравил их, и оба чувствовали себя маленькими, уязвимыми и чрезмерно открытыми… Страх Чаргос перетек в Эйгона, которому инстинктивно хотелось материнской защиты. Чтобы Люцерис заставила Короля уйти или хотя бы отвернуться. Чтобы она встала меж ними, закрыв сына собой, как и подобает волчице. Но ее ходом стала нежность. Его мать ласкала чудовище, и то откликалось. Отвратительное! Гадкое зрелище! От которого кровь вскипела в жилах диким огнем. Признаться, Эгг всегда ревновал Люк. С того дня, когда мать открыла сыну правду о его незавидном положении, он дико бесился, едва заприметив, что та нежит младших сыновей. Мозгами Эйгон понимал, что злость его глупа, и матушка не может не ласкать малышей, но гадкое животное чувство вспыхивало вопреки разуму, кое-как притихнув с возрастом. Ему на смену пришла другая беда. Едва начав оформляться как мужчина, Эйгон стал понимать, что за поцелуями и объятиями матери и Кригана Старка стоят чувства, и еще хуже: то, о чем не стоит размышлять детям — то, что происходит за дверями спальни. Он против воли зверел от каждой мимолетной нежности, каждой искры, что иной раз проскакивала меж супругами. На борьбу с этим ушло еще больше времени. А теперь она касалась этого надменного ублюдка… Касалась врага их волчьей стаи, врага ее мертвой семьи… Касалась того, кого должна была ненавидеть всеми фибрами своей души и каждой клеткой своего тела… Касалась нежно, чувственно, просяще… Касалась так, как касалась отца, и немного, как Арракса… Это было больше, чем признание их связи. Это было подтверждение того, что чувства живы. Они пылают раскаленными углями, и малейший ветерок рискует превратить их в огненный шторм. Видеть это было выше его скромных сил, но Эгг смотрел. Как пальчики матери соскальзывают со шрама на резкую хищную челюсть… На мощную жилистую шею… На грудь… Боги! Ему не нужно было подтверждений! Он видел все! Четче, чем контур собственной тени в сияющий полдень… Слова сорвались с губ сами собой. Он не имел права упрекать ее, не имел права причинять боль, но сделал это. Потом были драконоблюстители, клетка, пожар, вопли Чаргос… Привычный мир рушился и одновременно расширялся, не давая и секунды, чтобы обдумать происходящее. Чувства обострились до предела. Все теперь ощущалось по-новому — глубже, рельефнее, острее. Эйгон вздрагивал от каждого шороха и наслаждался вкусом воды, жадно вдыхал аромат паленого мяса, которое увлеченно рвала коготками и зубками драконица, и кожей впитывал жар перегретой ванны… Хотелось пойти к матери, спросить нормально ли то, что с ним происходит, но Эгг не смел. После всей грубости, которую он обрушил на нее, разговор по душам казался кощунственным. Наглаживая изумрудную чешую, он перебирал в памяти все, что знал о драконах и связи меж ним и всадником, но выходило, что это скорее понимание, чем мистика. Но Анна болтала, будто иной раз ей кажется, что она видит мир глазами Среброкрылой, а руки ее и есть крылья… — Теперь у тебя есть дракон. — раздался за спиной голос лорда Старка, заставив Эйгона подобраться, а Чаргос выпустить из носа струйки темного дыма. — Боги благословили тебя, а может наказали. Время покажет. Криган был спокоен, как монолит. Ни одно из живущих за грудиной чувств не отражалось на его волевом лице. — Отец… Я… — мальчишка открыл рот, но слова застряли где-то глубоко в горле, перехватив дыхание. Чувство стыда захлестнуло Эгга с головой. От чего? Может, от того, что в руках его грелся не лютоволк, а гораздо более страшная тварь. Словно сама его кровь вытекла из вен и слепилась в колючее изумрудное тельце, подтверждая его происхождение. Может, от того, что мать его вышла грязной предательницей. О, мальчишкой Эгг частенько грел уши на кухне, где кухарки и так, и эдак бесконечно перетирали сплетни и всякие скабрезные истории. Так он узнал, что на Севере неверную жену муж был вправе отвести зимой в лес и оставить там в чем мать родила на поживу лесным зверям. Никто не оплакивал несчастных. Лишь проклинали их стылые кости за позор, который можно было смыть только кровью. Не будь лорд Старк благородным рыцарем, а мать принцессой… — Ты должен был подумать перед тем, как касаться того, что принадлежит Таргариенам. Старк тяжело вздохнул, опустился на край постели, и тихим голосом, словно боялся потревожить выжидающе притихшую на руках у сына драконицу, продолжил: — Дом Дракона — это не только Таргариены, Эйгон. Это магия и сила, что дремлет глубоко внутри тебя, в твоей крови. Ты должен научиться ее контролировать, иначе она поглотит тебя. Ты силен, но безрассуден. Он замолчал, всматриваясь в лицо сына. Эйгон знал этот взгляд — взгляд волчьего вожака, оценивающего силу и слабость своего отпрыска. Пусть не по рождению, но по сути. — Твоя мать… Она боится за тебя. Ты выбрал опасный путь, и этот путь связан с Чаргос и Домом Дракона. Вы — одно целое, или скоро станете им. Эта связь требует ответственности. Ответственности перед всем Вестеросом. В голосе отца прозвучала усталость, но в глазах плескалась та же воля, что и всегда. Эйгон смотрел на него и понимал, что правды здесь больше, чем он мог осознать. — Зверь у тебя на руках — не игрушка, не домашний любимец. Это смерть. — с горечью выдохнул Криган. Он не боялся Чаргос, а она, судя по всему, не боялась его. — Придет время, и ты обретешь крылья. Ее крылья. Эйгон опустил взгляд на драконицу, чувствуя, как ее огненное дыхание жжет кожу едва не до боли. Чаргос, словно поняв серьезность разговора, притихла, уставившись на Кригана злобным змеиным глазом. Эгг ощущал тяжесть ответственности, словно неподъемный груз, внезапно обрушившийся на плечи. В словах отца звучала правда, которую он отчаянно пытался игнорировать: он больше не был просто Эйгоном, бастардом, сыном Люцерис. Он был частью чего-то большего, древней и могущественной силы, что требовала уважения и контроля. Она требовала признания. — Я постараюсь, отец, — тихо ответил Эйгон, с трудом сглотнув подступивший к горлу ком. — Я научусь. Криган качнул головой, не отрывая взгляда от Чаргос. — Я верю в тебя, Эйгон. Но помни, сила без мудрости и контроля — путь к гибели. Не только твоей, но и тех, кто рядом. И когда придет время, ты должен остаться Старком, хоть и не был рожден им. О, Боги… Старые! Новые! Валирийские… Эйгон хотел кивнуть, согласиться, но сама его суть, хищно трепещущая в длинных тонких пальцах, пышущая жаром и злобой, громче любых слов кричала о том, что он — Таргариен.

***

Никто не знал, но у шкатулки было второе дно. Открывалось оно только если знать как и куда вывернуть один из элементов замысловатой фигурной резьбы, какую в три пары рук давным давно сработали пентошийские мастера по личному распоряжению Деймона Таргариена. Драконы сплетались с розами так плотно, что не всегда можно было разобрать где шипы, а где когти. Чешуя переливалась безупречным перламутром, мастерски вживленным в молоко слоновой кости. Дивный дар для любимой падчерицы! Люк повезло сохранить в памяти его нежную улыбку, ухваченную случайно. Должно быть, Деймон не ожидал, что принцесса так быстро отвлечется от драгоценного подарка, чтобы одарить его благодарностью, а от того не успел принять привычный сдержанный вид. Принц не любил выставлять напоказ чувства, даже столь естественные, как любовь к детям, родным и не очень. Он смотрел на нее с искренней отцовской любовью, и Люцерис не могла не ответить взаимностью… Боги… Как давно это было! И словно вчера. Память, коварная сука, прячет необходимое и подкидывает то, от чего ноет в груди. Люси Старк не нуждалась в этих горьких воспоминаниях. Каждое из них принадлежало Люк, как и второе дно чудесной шкатулки вместе с его содержимым. Люцерис не обернулась, чтобы удостовериться в отсутствии чужого внимания, лишь напрягла слух, уставившись прозрачным взглядом в серебряное полотно зеркала. Криган махал мечом где-то снаружи, решив размяться на ночь глядя. Скоро он будет здесь, но пока еще есть время… Щелчок, и тайное отделение бесшумно опустилось вниз, устроившись меж причудливо закрученных опор. Люк промедлила лишь мгновение перед тем, как аккуратно выдвинуть обитый бархатом короб. На кроваво-алом лежало граненое сердце ее драконьего принца — темное, точно воды бездонной морской пучины, холодное и прекрасное. Единственный дар доставшийся ей от дяди. О, Семеро! Обнаружив его под подушкой, юная принцесса сперва решила, что Эймонд прислал ей свой протез, и, только присмотревшись, поняла, что держит в руках нечто большее — его чувства, закованные в сапфировые глубины бесчисленным множеством граней. — Моя сильная леди… — благоговейно произнесла Люк, пробуя на вкус старое прозвище, что должно было быть оскорблением, но вышло интимной сладостью. Пальчик любовно скользнул по буквам, замер на букве Т. В ее художественных завитках было так много всего! Тогда перепуганная скороспелой беременностью малолетняя дуреха не увидела здесь ничего необычного, но спустя годы все же осознала сокровенный смысл этого символа. Эймонд не признавал в ней Таргариена. Он желал дать ей свое имя, укутать узкие плечи зеленым плащом с золотым драконом. Он дарил ей эту букву вместе с каменным сердцем и хаосом смятенных чувств. А она оттолкнула его тогда, на мосту. Люцерис боялась… О, святые Боги, она до ужаса боялась этого камня, в котором зрячий мог запросто рассмотреть ее самую сокровенную, самую страшную тайну. Будучи на сносях она пару раз закапывала его у корней чардрева, чтобы спустя пару часов в панике нестись обратно. Казалось, останься он там, и Эймонд умрет. Горнило войны перемелет его, как Джейса и Рейнис, украдет как Визериса… Заливаясь слезами, Люк царапала мерзлую землю ногтями, чтобы вырвать у нее свое сокровище. Она не доставала его годами, порой даже забывала, но теперь рука сама тянулась к камню, не имея возможности коснуться его хозяина. Это было как помешательство — Люк только и думала о том, что хочет вновь дотронуться до Эймонда. … Ощутить ладонями биение его сердца… Зарыться пальцами в шелковое серебро… Повторить пальчиками ветви-узоры синеватых вен под мраморной кожей… Заново прочертить контур губ… Короткими поцелуями украсить уродливый рубец шрама… Прижаться к камню… А после к здоровому глазу… Почувствовать трепет тонкого века… Люк прерывисто выдохнула, пытаясь вернуться в реальность. Нужно было бежать. Силой перекрыть глупой девчонке внутри себя кислород и бежать. Спасать себя, Кригана, Эйгона… Натренированное годами волчье чутье леди Старк кричало, что еще немного и дракон не отпустит их. Что он опасен, непредсказуем, бесчестен. Любим… За спиной раздался шорох, и Люк в панике дернулась к шкатулке, чтобы скрыть камень. Сердце затрепетало, а щеки мигом заалели манким девичьим румянцем, каким могла похвастаться редкая леди ее возраста. — Я ждал тебя у чардрева. Вчера. Сегодня. Избегаешь меня? От тихого бархатного голоса мурашки побежали по коже резвыми колючими стайками. В смятении Люк обернулась ему навстречу, прижавшись поясницей к краю стола. Эймонд стоял на границе света и непроглядной антрацитовой тьмы, что дышала призрачными ароматами вековой пыли и сырости. Его черное одеяние неверно прорисовывалось на фоне узкого зева потайного хода, будто сплетенное из нитей самого густого беспроглядного мрака. Идеальный, как призрак… Или мечта. — Безумец… — выдохнула Люк, но слово, что должно было стать упреком, прозвучало почти восторженно. А ее завороженный взгляд, ласкающий стройную фигуру Короля, больше походил на комплимент отчаянной выходке. — Сейчас здесь будет Криган. Ты не можешь… Эймонд нетерпеливо поморщился, жестом пресекая неуместный поток слов, шагнул ближе. — Когда ты уже поймешь: я могу все. — снисходительно ухмыльнулся он, жадно изучая ее фигуру. Серебряный не шел теплой красоте племянницы, создавая иллюзию ледяной корки, которую хотелось растопить во что бы то ни стало. — Я пришел говорить о другом. Твой мальчишка совершил неслыханную дерзость. Две дерзости… Присвоил себе дракона и… Заморочил голову моей дочери. Под его взглядом Люк ощущала себя особенно беззащитной. Мысли рассыпались радужными бисером. Мелкими цветняшками они с шорохом перекатывались, не позволяя ухватить ни одну. Но Король говорил об Эйгоне, и пришлось пересилить себя — собраться, сконцентрироваться, угаснуть. Люцерис не была дурой и тоже быстро смекнула, что яйцо Чаргос появилось в покоях сына не просто так. Любовь его туда закатила! Дурная, юношеская, игривая, как молодое вино… Самая вкусная! Та самая, от которой берутся такие красивые дети, как ее мальчик… Эйгон не стал увиливать от робкого, но настойчивого вопроса и, высокомерно скривившись, выдал ядовитый, как жало осы, но невозможно прямой ответ: — То же, что и у тебя с этим… Он злился и до боли колол мать нескрываемым презрением. Люк понимала Эйгона как никто другой. Дитя трех отцов она лучше прочих знала, как тяготит клеймо незаконнорожденности. Еще хуже делалось от осознания того, что, сложись все иначе, твои родители могли быть вместе, может даже стать по-настоящему счастливой семьей с именем и положением, и никто не посмел бы называть твою кровь грязной… Сын обвинял ее в своей неполноценности, а она не могла никак парировать. Вина лежала на плечах тяжким грузом. Что ответить? Чем оправдаться? Тем, что она была почти дитя, младше, чем сейчас Эйгон? Что с трудом понимала, что от этого жара берутся дети? Что не могла оттолкнуть того, к кому навеки привязана крепкой стальной нитью? Что из этого сын понял бы? Люк думалось — ничего. Юность жестока и эгоистична. Драконья юность особенно. Она и рта не посмела открыть, чтобы хоть как-то предостеречь сына от отношений с ретивой королевской дочуркой. Может быть, позже, но не теперь, когда он видит в ней врага и источник всех своих злоключений. — Не говори отцу… — жалко выдавила Люцерис, окончательно втоптав себя в грязь. — Я сама… О, она знала, что безумная провинность Эйгона требует наказания. Не будь он сыном великого лорда, Корона без сомнения обвинила бы мальчика в преступном умысле, краже, чтобы после предать суду и… Смерти. Но двадцать тысяч мечей за спиной Кригана Старка и возможный раскол государства значили многое. Почти столько же, как ее рука на увечной щеке Короля. — Я не могу оставить это без ответа. — еще ближе. Боги!.. — Сама понимаешь, Государство смотрит, и дать слабину сейчас, значит сделать Корону уязвимой в будущем. Но… Я не могу быть чрезмерно жесток. Да и дракон вырастет быстрее и будет крепче рядом с тем, кого увидел первым. Он говорил, а сам откровенно любовался медными отблесками в каштановых локонах, испуганным взглядом, манящей влажностью губ, что ничуть не потускнели с годами, оставшись такими же алыми и манкими. — Думаю, Король должен наказать Эйгона… Как Таргариена. — неожиданно твердо ответила Люк, пытливо заглядывая в фиалковый лед одинокого глаза. — Избежать позора можно только признав его частью Дома Дракона. В нем не только кровь Стронгов… Но и кровь моей матери, Короля Визериса, Джейхейриса! Завоевателя! Он — не просто мальчишка, возомнивший себя достойным. Мой сын от крови дракона и имеет на него права больше, чем в свое время Хью или Ульф. Еще шаг. Люк ощущала себя жертвой в клетке с хищником. — Ты сама жива только потому, что в глазах Семи Королевств ты — бастард. — едко заметил Эймонд. — Признать его значит признать тебя. — Боги! Какая разница… Прошло столько лет! Все обратилось пеплом! Война забыта. — воскликнула Люк, невольно подаваясь ближе. — Если ты забыла ее, это не значит, что забыли все. Оба говорили, но слова ощущались неважными, пустыми, похожими на сосульки, что исходят капелью под жарким солнцем. Взгляды скрестились, выбив горячую искру. Люцерис первая опустила взор. На губы! На тонкие циничные губы Короля. — Люк… — шепнул Эймонд, теряя самообладание. Жесткая цепкая рука сама вынырнула из-за спины, чтобы лечь на щеку племянницы и дерзко смять влажные губы большим пальцем. … Касаться… Каждое касание выходило значимее тысячи слов. Плевать на все! Только бы касаться ее…

***

Губы прижались к ладони Эймонда. Мягкие и горячие. Уронив вниз бесстыже длинные ресницы, Люцерис терлась щекой о шершавую, загрубевшую от бесчисленных тренировок ладонь Короля, слишком слабая, чтобы не поддаться искушению. За дверью раздались голоса, но леди Старк даже не шелохнулась, погрузившись в гипнотический транс из сладких прикосновений. Эймонд рефлекторно отдернул руку, прислушиваясь к шуму. Ноздри свирепо дрогнули, выдавая готовность к схватке. Сердце прибавило ударов. Немного, ибо разум оставался холодным и злым, как у ящерицы. Адреналин медленно вскипал в крови по мере того, как в испуге расширялись глаза Люцерис, превращаясь в бездонные колодца, полные ужаса. — Пожалуйста, Эймонд! Пожалуйста! — зашептала она. Не имея права приказывать Королю, она умоляла. Голос звенел напряженными истеричными нотами, будто леди Старк готовилась завизжать от страха. Пальцы до боли вцепились в горло, словно в стремлении вырвать гортань, перекрыть кислород и покончить со всем этим до минуты позора. Агатовые глаза в испуге заметались от Эймонда к дверям, за которыми рокотал бас Кригана, безмятежный, будто океанский прибой. — Скоро, Джори! Скоро домой! Поди истосковался по жене?! — говорил тот своему самому близкому другу и охраннику, что повадился начинать и заканчивать день самым животрепещущим вопросом. Люк и сама непрестанно задавала его себе, но ответ не приходил. — Пожалуйста! Взбудораженный рассудок не пытался искать оправданий, не сочинял правдоподобных историй. Хотя, наверное, это было возможно. «Милый, его величество зашел поговорить о будущем Эйгона…» Боги, это даже не вышло бы ложью! Но Люк знала, что не выдержит. Оказаться наедине с ними обоими одновременно было выше ее сил. Разрываясь меж ними, она не могла в одно мгновение стать до конца леди Старк. Не могла улыбаться, лгать в лицо Кригану. Как не могла остаться Люцерис Велларион и, встав плечом к плечу Короля, разрушить все, что согревало ее все эти годы. Паника накрыла Люк так сильно, что она с трудом понимала, как бессвязно шепчет свое унизительное «пожалуйста», взывая к жалости драконьего сердца. О, милостивые Боги! Если бы он пришел через эту самую дверь… Если бы его видели… Гвардейцы, служанки… Все равно кто! Никто не задал бы ни одного вопроса! Но он выполз из тьмы! За ней. Эймонд молчал, пока его единственный глаз ядовито прожигал ее насквозь. В его взгляде читалось ледяное презрение, смешанное с садистским удовольствием от ее беспомощности. Он изучал и смаковал каждое мгновение ее невыносимого унижения, питаясь ее страхом. Люцерис знала, что он наслаждается своей властью, возможностью сломать ее, точно нелепую игрушку, растоптать последнее достоинство. Как уже сделал это на Драконьем камне. Люк чувствовала, что еще немного, и по щекам покатятся слезы, а она не сможет остановить их. Она была загнанным зверем, угодившим в ловушку, и надежда на спасение таяла с каждым ударом сердца. Жестоко! Боги… Как же жестоко! Эймонд ехидно ухмыльнулся, прищурив единственный глаз: — Как пожелает моя леди. — ядовитым змеем прошипел он, подаваясь к ней ближе. — Но только с тобой. — Что ты… — Люцерис едва успела открыть рот, как оказалась в кромешной мраке, словно разом лишившись зрения. От испуга она толком и не поняла, как дядя подхватил ее на руки и шагнул во тьму. Тайная дверь закрылась за его спиной с тихим шорохом, точно змея проползла по песку. Люк рефлекторно обвила руками крепкую шею Эймонда, запутавшись в послушном серебре. Его размеренное дыхание и тепло тела медленно успокаивали. Испуг отпускал, но дрожь по-прежнему била ее с ног до головы. Казалось еще немного, и раздастся лязганье зубов. — Ты ненормальный… — прошептала Люцерис, пытаясь сообразить почему они остались на месте. Паутина мейгоровых ходов могла вывести их даже за пределы замка, но Эймонд явно не собирался уносить свою добычу с места преступления. Темнота обернула их вязкой патокой. Ослепила, заткнула уши, затекла в рот и нос, желая пропитать насквозь тела и души. Люк чувствовала ее гадкий привкус на языке, затхлый запах в носу. Но было в ней и что-то другое… Родное, знакомое, манкое! Невозможно легкое и в то же время тяжелое и опасное. … Мята и сталь… Люцерис осторожно ткнулась носиком в щеку Эймонда, вдохнула. Да, ошибки быть не могло. Тьма эта была не просто отсутствием света. Это было бы слишком просто! Почти как закрыть глаза! Или выколоть… О, эта густая чернильная субстанция, имеющая собственную шелковистую текстуру, вкус и запах, была его частью. Она вытекла из королевского сердца, заполнив собою каждый уголок Красного замка. Дневной свет не мог победить ее — лишь сделать невидимой, но Люцерис чувствовала ее с самого первого дня, с первого шага, первого вдоха. Эта тьма была его домом, и она ждала Люк. Страшно не было. Только упоительно хорошо. Словно она наконец-то оказалась там, где и должна была быть — здесь, с ним. Губы сами прочертили влажный след на высокой скуле, нащупав уродливый рубец старого шрама, и Люк благоговейно вздохнула, обняв крепче. Она не видела его, но ощущала каждой клеткой, что стала в миллион раз чувствительнее. Боги! Она могла бы… Могла принять его таким, каким вы его сотворили. Монстром, чудовищем, драконом, покрытым взвесью из крови и пепла, насквозь пропахшего гарью и ненавистью. Могла бы закрыть глаза и сердце на мольбы притесняемых и униженных. Могла бы годами баюкать его на коленях, усмиряя огненный нрав. Она могла бы разделить с ним его собственную первородную тьму. — Ненормальный… — эхом отозвался Эймонд, опуская ее на пол. — Отнюдь. Ненормальным я был в ночь после бала, когда пришел впервые взглянуть на тебя. Стыд пламенем растекся по телу Люцерис. О, Семеро… Значит той ночью ей не послышалось! Он действительно был здесь. Он все видел. Все… — Теперь мы посмотрим вместе. — прошипел он, силой увлекая ее за собой. Один Неведомый знает как Эймонд ориентировался в этой идеально черной тьме. Люк слышала как шуршит его рука по камню выискивая что-то, но перед глазами все еще плясали сонмища оранжевых светляков — призраков теплого свечного сияния. Что-то тренькнуло, легкое и звонкое, похожее на пружину, и Люцерис ослепла. Расплавленное золото иглами вошло в глазные яблоки, стремясь свести с ума. Пришлось зажмуриться. — Скажи… Что ты видишь?.. — раздалось над самым ухом. Эймонд прижался грудью к ее спине, обхватил руками, не давая сбежать или даже сдвинуться хотя бы на дюйм от смотровых окошек, что светом выжигали Люцерис глаза, и те отчаянно слезились… Плакали. Ничего! Она не видела ничего! Свет оказался слишком чужд тому месту, где они были, чужд самой их сути. Но постепенно туман рассеялся, размытые силуэты обрели четкость, стали узнаваемы. Люк во все глаза пялилась на постель, пытаясь представить какой Эймонд увидел ее той ночью. Она помнила, что было непривычно жарко, и испарина выступала на теле, впитывая золотой свет каждой каплей. Она сияла точно великолепная драгоценность. Волосы змеями липли к разгоряченной коже, и было невыносимо хорошо… Какой стыд… Сладость. — Что ты видишь?.. — повторил Эймонд с нажимом на каждое слово. Глазные яблоки вяло, будто через силу шевельнулись, меняя угол зрения. Мгновение, и она увидела Кригана, что в растерянности массировал шею мощной рукой, очевидно, удивленный отсутствием супруги. Красивое лицо его казалось усталым. Возраст проступил на нем мужественной суровостью, ничуть не испортив, а лишь придав особой тонкой индивидуальности. Парой скупых движений лорд Старк избавился от камзола, а следом и от рубахи, явив взгляду изборожденную шрамами кожу. Освободил золотые локоны из тугого пучка, небрежно растрепал их. Люцерис видела это сотни раз, и каждый любовалась его сильным мускулистым телом, что принадлежало ей одной. Смотрела и предвкушала, как совсем скоро окажется в его объятиях, точно коконом скрытая от всего мира. Теперь Криган казался чужим. Почти как в тот первый день, когда стопы ее коснулись вымороженной земли у стен Винтерфелла. Это ощущалось странно, но иначе было невозможно, когда Эймонд касался ее, когда его размеренное дыхание настойчиво щекотало висок. — Я вижу только препятствие… — зашипел Король своим красивым бархатным голосом, опалив горячим дыханием точеное ушко. Каждое слово огненными искрами входило в кровь, разогревая и будоража ее. — Мы связаны навеки… Сталью, кровью, пламенем… Кто имеет право стоять меж нами, Люк?.. — Криган — мой супруг перед Богами и людьми. — шевельнула губами Люси Старк. Сухо, заученно… Глупо. Близость Эймонда творила с ней невероятные вещи, заставляя забывать и забываться. Он ничего не делал, но Люк чувствовала, как тело неотвратимо расслабляется и наполняется жаром. Дядя то ли хмыкнул, то ли хихикнул перед тем, как жарко ткнуться губами в точеное ушко. Люк трепыхнулась в стальных объятиях, против воли задышав чаще. Сердце забилось сильнее, словно желая пробиться через привычную костяную клетку ребер, чтобы оказаться в его руках. Чужие хищные пальцы скользнули по телу. По плечам вниз, на талию, бедра. Неспешно и собственнически подцепили серебристую ткань ночного одеяния, потянули вверх. Прохлада бережно коснулась кожи, лентами обвилась вокруг голеней, ласково поцеловала колени, выше… Жесткие пальцы Короля до боли сжали молочную мягкость бедра. Жадный рот впился в шею, чередуя тягучую нежность с болезненными укусами на грани дозволенного. Чуть сильнее и останутся следы… Выступит кровь. Боги! Он желал оставить на ней яркую метку, чтобы все знали, кто настоящий хозяин этого тела. Люк чувствовала, что тонет — в беспорядочных страстных ласках, в чужом жаре… Во тьме. Тьма поглощала ее слишком быстро, вязкой смолой затекая внутрь тугим ручейком, пропитывала каждую клетку, щупальцами-жгутами забираясь в самые потаенные уголки. Она пахла мятой и сталью, а на вкус была как самый сладкий грех. Темные воды смыкались над головой, делая Кригана и весь светлый мир за стеной кукольным, иллюзорным, ненастоящим. Там она не жила — существовала, но здесь, во тьме… Рот распахнулся в немом стоне, когда неимоверно длинные пальцы Эймонда без сопротивления вошли в распаленное лоно. Люцерис нетерпеливо дернула бедрами навстречу. — Не закрывай глаза. Смотри на него. — принцесса сдавленно ахнула от внезапной грубости, оказавшись силой прижатой к смотровому отверстию. Эймонд говорил тихо и вкрадчиво, но голос его не был голосом человека. Рычащие злые ноты выдавали ненависть хищника, готового перегрызть горло сопернику. — Однажды я убью его… Как хотел сотни раз… Кончик языка выписывал неведомые руны на округлом плечике Люк, скользил вдоль шеи, считывая исступленное трепыхание пульса, сводил с ума… Внизу тянуло медовой сладостью от бережных ласк. О, он умел быть ласковым… Люк смотрела, но ничего не видела — ни Кригана, ни комнату. Она даже не видела свет, полностью утонув в его мраке. — Убью… Слышишь?.. — лихорадочно шептал Эймонд, все дальше уходя от реальности. — Одно твое слово, и Криган Старк не встретит рассвет... Хочешь?.. … Хочешь?.. Из всех желаний, что когда либо жили в этом теле, осталось только одно — остаться с ним здесь, в этой сладкой чернильной тьме, где можно быть собой… Можно не притворяться, не следовать долгу, не врать, не сдерживаться. Только чувствовать. Люцерис силилась сфокусировать взгляд, но комната будто танцевала перед глазами, расплываясь в мутном мареве из похоти и страха. Она не различала ни единой детали, кроме обнаженного тела Кригана, которое теперь казалось чужим, незнакомым. Наверное, так оно и было. Возможно, так было всегда. — Нет… — выдохнула Люк, попытавшись высвободиться из стальной хватки. — Нет… Голос прерывался, дрожал, тонул в наслаждении. Темнота поглощала сознание, оставляя лишь тело, безвольно подчиняющееся его воле. Она была марионеткой в руках Эймонда, игрушкой, лишенной собственной воли, способной лишь подчиняться чужим прихотям. Это пугало до безумия, но еще больше возбуждало. — Скажи, что хочешь… Скажи да… Люк молчала. Кусала губы, дрожала, но молчала. Настырно и глупо. Сказать ДА так просто! Едва ли он врет, говоря эти страшные вещи. Только скажи, и все переменится… Станет, как должно… Эймонд утробно зарычал, отстраняясь. Ярость клокотала в нем, требуя выхода. Он с силой развернул безвольную племянницу, вжав лопатками в холодную каменную стену, и впился поцелуем в губы. Жестко, властно, безжалостно. Так, словно пытался вырвать из нее душу, подчинить своей воле. Люцерис ответила не сразу, вяло, но постепенно ее тело ожило, поддавшись нешуточному напору. Руки обвились вокруг мощной шеи, ногти впились в напряженные мышцы спины. Он оторвался от ее губ, переводя дыхание. Лицо Люк пылало, глаза блестели от похоти и немного от ужаса. Она казалась сломленной, но в то же время непокорной, дикой. Он любил ее такой. — Молчишь? — прошептал Эймонд, невесомо касаясь пылающей щеки кончиками пальцев. Люцерис моргнула, словно очнувшись от наваждения. В ее взгляде плескалось смятение. — Я… Я не хочу этого… Криган дорог мне… — пробормотала она, пытаясь отвернуться, спрятать глаза, которые и без того не было видно. Эймонд рассмеялся, холодно и зло. Лжет! Просто боится признаться в своих истинных желаниях даже самой себе. Боится переступить черту, за которой ее ждет он… И тьма. — Ты боишься… — констатировал он, притягивая ее обратно к себе. — Но ты хочешь. Ты хочешь этого так же сильно, как и я. Он снова поцеловал ее, на этот раз нежно и страстно. Мучительно долго. Пока она не ответила ему со всей отчаянной жаждой, на какую была способна. Пока ее тело не задрожало в его руках, моля о большем. Эймонд чувствовал, как ее сопротивление тает под натиском его губ, как робкие прикосновения превращаются в отчаянные объятия. Он вел ее за собой, на самое дно, где не было места страху и сомнениям, только обжигающая страсть и животная потребность друг в друге. Его пальцы вновь скользнули под подол ее платья, лаская нежную кожу бедер. Люцерис вздрогнула, но не отстранилась. Она отвечала на каждый его жест, на каждое прикосновение, как утопающий хватаясь за соломинку. В его голове не было места жалости или сомнениям. Только неутолимая жажда обладать ею, доказать, что она принадлежит ему, что ее сердце бьется в унисон с его. Эймонд знал, что это безумие, что они оба играют с огнем, но остановиться уже не мог. Она была его слабостью и проклятием, его самой сокровенной тайной, о которой он грезил всю свою сознательную жизнь. Они стояли, прижавшись друг к другу, дыхания сбивались, смешиваясь, а сердца колотились в бешеном ритме.Тишину нарушали только стоны и хриплые шепоты, полные похоти и отчаяния. Эймонд чувствовал, как ее руки судорожно сжимают его плечи, как зубы впиваются в его губы. Болезненно и прекрасно одновременно. Заставляя мутиться сознание. Эймонд отстранился, смотря Люцерис в глаза. В них плескалось отражение его собственной тьмы, его собственного безумия. Он знал, что сейчас он решит их судьбу. Один неосторожный шаг – и они оба пропадут безвозвратно. — Скажи мне… — прошептал он, задыхаясь от желания. — Скажи, что ты хочешь этого. — Я хочу… Тебя… — Люцерис прижалась к нему, словно боясь, что он исчезнет, растает во тьме бредовым сладким наваждением. Не врала… Она хотела его всегда. Запретное желание тоской и болью ныло за грудиной каждый прОклятый день, проведенный в разлуке. Раздробленное на части сердце трепыханием своим твердило только одно — его имя. Эй-монд… Эй-монд… До слез! До боли! До безумия! Люк научилась жить с болью, смирилась с ней, но теперь каждая ее клеточка сама тянулась к нему в страстном иррациональном желании завершиться, стать целой, излечиться…. Он спрашивал, и дикая драконья часть ее крови кричала «Да!», мечтая о свободе и крыльях, что давным-давно подрезали на самом взлете. Люцерис едва пригубила терпкий напиток молодости, не успев толком ощутить ее вкус, как долг придавил ее к земле многопудовой тяжестью. Они изуродовали ее душу и жизнь, чтобы по одному сгинуть в Пекле. Оставили ее одинокой и сломанной, без права на счастье. Сама тьма шептала в точеное ушко, что еще есть шанс все исправить — отрастить крылья, взлететь, стать свободной. Не счастливой, но правильной. Нужно только принести в жертву Её, леди Старк… Все тягостное настоящее, а заодно и честного благородного Кригана вместе с его золотой кожей, расписанной вязью из шрамов … Нет… Нет!.. Боги! Она любила… Она целовала каждый! Не из долга! А потому что лорд Старк был достоин любви! Настоящей! Искренней! И все же… Эймонд провел пальцем по ее щеке, ощущая легкий трепет кожи. Горячее дыхание опаляло его губы. Люк сама подалась навстречу, сама прильнула к тонким горячим губам. Этого было достаточно. Этого было больше, чем достаточно. Эймонд вложил в этот поцелуй всю свою страсть, всю ревность, всю надежду. Люцерис ответила ему с такой же силой, с такой же отчаянной потребностью. Их тела дрожали, неизбежно срастаясь в единое целое — то, что могло жить только здесь, во тьме. … Тьме, что способна выносить приговор…

***

… Пусть не поцеловать, но увидеть!.. Эйгон томился в разлуке, корежась, точно листок, оторванный по осени от материнского дерева. Закроешь глаза — Анна! Откроешь — тоже везде она… Не своим умопомрачительно красивым личиком, но легким флером, напоминанием об их страсти. Ох, уж эта страсть! Бывает гаснет от расстояния, а бывает лишь разгорается, всполохами своими затмевая дневное светило! Вот их именно такой и вышла. Такой горячей, что либо их сожжет, либо мир испепелит почище пламени старушки Вхагар! Мальчишка даже поддался искушению и очертя голову ломанулся в паутину мейгоровых ходов. Заплутал только… Хорошо еще не сгинул в путаном лабиринте, а спустился прямиком в септу, где место Святой Седмицы занимал череп Балериона. Черный, лоснящийся золотом он скалил зубы-мечи в непроглядную тьму, откуда и вышел Эйгон. Да что там вышел! Будто тьма эта сама из себя слепила да к подножию алтаря выпихнула, чтобы великий дракон прошлого лично ознакомился с первенцем Короля. Бездонные провалы глазниц таращились на юнца тяжелым мертвым взглядом, словно оценивая, но Эгг лишь пошире расправил плечи. … Законнорожденный или нет, он — Таргариен! Плод от двух ветвей драконьего рода, пожравших друг друга. Его! Только его ждал дракон, что должен был стать символом укоренения власти Зеленого рода… Пусть смотрит и видит кто перед ним! Эйгон чувствовал, как горло сжимается, в трепете перехватывая дыхание, но не отступил. Перед ним – наследие величия и бремя безумия, оба замешанные в этой чудовищной голове. Он знал легенды, шепотом передаваемые из уст в уста в узких коридорах Красного замка: о драконьем пламени, сжигающем души недостойных, о проклятии Балериона, преследующем род Таргариенов. Но страх не сковал его. Наоборот, внутри клокотала дерзкая, почти безумная уверенность. Он — квинтэссенция, дикая смесь драконьей крови и волчьего духа! И никакая мертвая голова не заставит его склониться. В молчаливом противостоянии прошла, казалось, целая вечность. Потом, внезапно, что-то изменилось. Тьма вокруг черепа загустела, завибрировала и расступилась, обнажив тусклый, едва различимый свет. Эйгон машинально потянулся вперед, словно завороженный. Внутри черных глазниц замерцали огоньки, слабые, словно угли, но, несомненно, живые. И тогда он услышал. Не слова, нет, а скорее отдаленный, едва уловимый гул, эхо драконьей песни, пронесшейся сквозь века. Гул, в котором звучала и сила, и боль, и неутолимая жажда – покоя или мести? Эйгон не знал. Но почувствовал, как внутри него что-то откликается на этот зов, как древняя кровь дракона в его жилах закипает, требуя освобождения. В этот момент он понял: он — не пустое место, не просто ублюдок, коим нет числа, он – часть чего-то большего, чего-то, что не умрет, пока в его груди бьется сердце. Погрев руки в дрожащем мареве над сонмищем вечно горящих свечей, Эйгон двинулся прочь, не ведая как тьма за его плечами колыхнулась, сложившись в огромный отпечаток крыла на кроваво-алой стене... К Анне он так и не пробрался, и та осталась скучать, как и подобает принцессе, запертой в замке волею злобного дракона. А теперь, в обжигающе ярком свете очередного весеннего дня, Эгг спешил к обеденному столу, пренебрегши положенным местом за плечами Кригана Старка. Да нет! Вовсе мальчишке не улыбалось наблюдать за лицемерными родичами, что старательно играли в благочестие. Благородный Король и неприступная леди Старк… Предюбодеи, годами вытирающие ноги о волчью шкуру! Отвратительно. Но за шанс взглянуть на Анну можно было потерпеть очередной акт бредового фарса. Тем более, что Эймонд Таргариен лично пригласил их разделить на всех трапезу. Лорд Старк ждал, что за обедом прояснится судьба безумной пары Чаргос и Эйгона. Ждал и боялся. То даже дураку было ясно! Кому ж по душе придется, что какой-то там Король полезет пальцами своими ковыряться в делах егонного семейства?! Порядки там свои наводить! Неприятно, и не откажешь! Дракон — это тебе не хомячок какой! Символ власти! Оружие, разрушительнее которого поискать и не сыщешь! Чаргос только клюкнула остренькими коготками по своей зеленой скорлупке, а уже до смерти связала Эйгона с Троном. Гибкой тенью Эйгон проскользнул в столовую. Служанки заканчивали последние приготовления, резвыми пташками порхая вокруг необъятного стола. Ох, да тут и полсотни человек вместится! И даже локтями цепляться не будут. Приборов было больше обычного. Должно быть, не только Старки оказались приглашены к королевскому столу. Только мальчишку то вовсе и не интересовало! Интересовала его одна только принцесса, что церемонно усаживалась на положенное место, разглаживая фисташковую юбку. Оооочень красиво… Забыв как моргать, а заодно и как дышать, Эгг замер при входе, не сводя с Анны прекрасных зачарованных глаз. Боги! Есть ли что в мире прекраснее влюбленных взглядов?! А, не знаешь?.. Ой! Заметила! Засияла вся, заулыбалась! А потом гримаску состроила и глазками лисьими указала на своих неизменных спутниц — септ, коих отец к ней намертво привязал, приказав пресекать любые разговоры с мужчинами. Ну, кроме Альберта, конечно! То ж как братик. Братик этот тоже был поблизости. Необычайно хмурый и какой-то разбитый разглядывал блюда, а больше выпивку, коей обычно на королевской трапезе бывало великое разнообразие. Здесь же был и лорд десница, и его девочки, и милый Лорри со своими бесстыже красивыми глазами, еще какие-то люди. Эйгон их и не видел толком, полностью утонув в фиалковых глазах любимой. Аааа… Нет! Вот еще на губки смотрит! И свои покусывает. Еще бы! Она ж вкусная и сладкая! Как мед с яблоками. «Люблю тебя…» беззвучно прошептала Анна и томно облизнула губки. Ох! Проказница! Эгг и без того сон последний потерял и… Кхммм… Руку стер! Хоть то, вроде как, не принято на каждом углу болтать, но мы то с вами знаем, что сладкие грезы и любовная нега не тают, когда объект любви скрывается за дверкой. К сожалению! Голова все так же кружится. И радостно ужасно. И улыбаться хочется, как распоследнему идиоту. И остальное тоже! Красиво порозовев, Эйгон опустился на свое законное место, поприветствовав всех присутствующих. Альберт едва приметно кивнул, остальные отозвались эхом… И все… Все!!! Вот вообще все на него уставились точно на дивную редкость. Даже служанки и те любопытно поглядывали на него влажными глазками. Еще бы! Не каждый день увидишь того, кто посмел у принца из колыбели яйцо драконье утянуть! И живой! Живой, чтоб его! Любого бы на кол задом нанизали да так и оставили корячиться на потеху воронам, а этот вон за столом королевским сидит! Хорошенький страсть!.. Мммм… Принцесса всегда от него по диагонали немного сидела, но разве такая ерунда может остановить пламя?! Эйгон даже засмущаться от всеобщего внимания не успел, как колена его что-то коснулось… И вниз так ласково скользь. Мальчишка и сообразил-то не сразу, что то хитруля его с ним заигрывает. Сидит невинная, как ягеночек. Глазки в тарелочку! А сама его голыми пальчиками ощупывает. Вот! Уже до сапога опустилась. Эгг разом от мира и отключился, сконцентрировавшись на девичьем внимании. Ерунда, скажешь?.. Эка невидаль! Ножкой погладила! Для тебя может и так, а для тех, кто вспыхивает от одного взмаха чужих ресничек, каждое касание что ожог! Кажется, прибыли Старки… Эйгон краем глаза заметил серое с белым платье матери слева от себя и мощную фигуру отца. Вроде бы по правую руку недовольно вздыхал Джоннел, которому стыдно было смотреть на леди Элейну, но стальные волчьи глаза сами так и тянулись к красиво посаженной золотистой головке. Вроде бы о чем-то говорили… Боги… Какая разница! Его Анна рядом! Касается его! Шепнула слова любви у всех на виду… Безумная! И притягательная! — Встань, пожалуйста. — мать поддела его локтем, вернув в реальность, в которой все поднимались, приветствуя появление Короля и Королевы. Эйгон не желал того, но против воли заметил, как Эймонд Таргариен с ходу нашел леди Старк одиноким фиалковым взором. Мальчишка крепче сжал челюсти. Фарс начинался. Смотреть на них было невозможно. На Анну — непозволительно. И Эгг уставился в окно, за которым виднелись покатые бока бесконечных терракотовых крыш Королевской гавани, а вдали слепящим осколком лазури выглядывало море — великая благость здешних земель. — Прошу минуту вашего внимания! — Король поднял руку, останавливая тех, кто спешил поскорее опустить зад на место. — Перед тем, как воздать хвалу Богам за пищу и благоденствие ниспосланные нам их волей, мы с Королевой хотели бы поделиться большой радостью, которая пока известна единицам, но совсем скоро захватит умы и сердца всех от Гавани до Кастерли Рок. Анна побледнела. Нежный румянец сменился мертвенной бледностью. Глаза стали огромными и стеклянными. В отчаянии она уставилась на Эйгона, отрешенно созерцающего мир вне стен проклятого замка. Спокойный и безмятежный он так и манил бросить все и сбежать. Кинуться в прохладные воды Черноводного залива. Что угодно! Даже утопиться! Только бы не слышать отца… — А заодно сказать добро пожаловать нашему близкому другу! Входите лорд Ланнистер! Мы с Королевой рады вам! Ваш род всегда был верен нашему роду. Надеюсь, в будущем эта связь только окрепнет и принесет всем нам пользу. — церемонный голос Короля эхом отдавался от высоких сводов, дождем раскаленных стрел прибивая Анну к земле. Губки уже откровенно дрожали, а сама она боролась с желанием сорваться с места и убежать бойконогой ланью. Зал разразился приветственным гулом и рукоплесканиями, едва заприметив в дверях львиное семейство в полном составе. Внушительная делегация неспешно втекала в залу золотисто-алым потоком. Все они — и мужчины, и женщины — походили друг на друга, точно золотые монеты разного достоинства. Надменные и чопорные вставали подле своих мест, кривя рты в положенных приветственных улыбах. — Вы оказали моей семье великую честь, ваша милость! Столько внимания! — кланяясь на ходу, лорд Ланнистер сиял поярче отлично начищенной медяшки. За ним с львиной грацией ступал его сын и наследник — Джейсон. За те пару лет, что его не видели в столице, наследник Кастерли Рок заметно возмужал, раздался в плечах, впитал фамильную гордость и вообще превратился утонченного молодого мужчину с рельефной челюстью и дерзкими зелеными глазами, кои пронзили сердце ни одной прелестницы на западных окраинах Королевства. Редкая дама не вздыхала о юном Ланнистере, томно опустив ресницы, но сам он давным давно положил свое сердце к ногам непокорной драконьей принцессы… … что прямо сейчас готовилась лишиться чувств… Откуда они только выползли, эти Ланнистеры?! Не львы они никакие! Змеи! Натуральные ядовитые гады! — Рады… Рады вам. — Эймонд заключил старого соратника в объятия, небрежно похлопав по спине. — Давайте же скорее поделимся с гостями нашей радостью. Лорд Тайленд отступил на шаг, дав возможность Королю чувствовать себя свободнее. — Как вам известно, годы моего правления были нелегкими. Мы пережили бури, усмирили мятежи, закончили войны и доказали, что Дом Таргариенов силен, как никогда. Но сила эта не только в драконах и мечах, а и в мудрости, союзах и верности друг другу. — отрепетировано заговорил Эймонд, по привычке упрятав руки за спиной. — С великой гордостью объявляю я о помолвке моей дочери, принцессы Анны, с наследником Кастерли Рок, Джейсоном Ланнистером. Анна задохнулась, до крови прокусив прелестную губку. Эйгон наконец опустил на нее взгляд. Мир стремительно сжимался, отсекая все лишнее. Оставались только они — глупые дети, наивно верившие вопреки всему, что счастье возможно. Что сильное чувство способно победить холод чужих сердец. Перевернуть реальность, изменить ход вещей. Непонимание на остром лице Эгга сменилось шоком. — Я люблю тебя… Только тебя… — беззвучно шептала Анна, чувствуя, как первые слезинки предательски выскальзывают из глаз. — Дом Ланнистеров, древний и могущественный, всегда был верен короне. Их богатство и влияние – опора нашего королевства. Этот союз, заключенный любовью и мудростью, станет еще одним камнем в фундаменте нашего общего будущего. — размеренно продолжал Король, уверенный, что все здесь подчинено его воле. По-бычьи пригнув голову, Эйгон обернулся к юному Ланнистеру, по-настоящему гордому невероятным подарком, что преподнесла ему судьба. Боги! Не каждый же день в твои объятия падает девица, за которой ты шесть лет таскался хвостиком! Дикий фиалковый взгляд обжег юного Ланнистера драконьим пламенем. О, даже одного хватило, чтобы Эйгон осознал всю свою ничтожность против этого золотогривого ублюдка. Да, он — бастард Короля, а в его комнате дремлет невиданный дар Богов — благословенная Чаргос. И все равно он — ничто подле того, за чьими плечами вся мощь Запада. — Прошу тебя, милый… — залепетала мать, нутром своим почуяв, как вдребезги разбивается сердце сына. Люк поймала железное запястье, но удержать его было невозможно, как невозможно удержать бурю. Выдернув руку, Эйгон самым неучтивым образом из всех возможных устремился прочь, наплевав на приличия и ответную речь лорда Ланнистера. Анна осталась. Прикованная долгом и чужими взглядами к месту, силой воли осушила глаза и заставила себя бледно улыбнуться, когда зал загудел поздравлениями, заставила себя протянуть ручку юному Джейсону, тут же припавшему к ней губами. О, девчонка отлично меняла маски и уже через пару минут хихикала, как обычно, но на дне глаз сталью сверкала злость и боль. Необычайно острая, ибо нанес ее тот, кого Анна любила больше жизни — ее отец. Всем было плевать. В этом зале, как и во всем мире, политические союзы строились на осколках сердец. Это считалось подходящей платой за благоденствие великих домов и доброй половины континента. Выходка Эйгона лишь немного позабавила их, превратившись в тему для сплетен, кои будут блуждать из уст в уста еще долгое время. Мальчик вспыльчив, а принцесса вскружила головы сотням мужчин! И лишь леди Старк видела боль Анны. Узнавала судороги рассыпавшегося сердечка по изломанному дрожанию губ, излишне резким жестам, по-кукольному стеклянным глазам. Люк знала, что девчонка рассыпется водопадом слезинок, как только судьба позволит повернуться ко всем спиной. Леди Старк знала эту боль и не улыбалась.

***

Эх, какая все-таки гадость эта солома! Безвкусная и пустая. Годная только на то, чтобы челюсти чем-то со скуки занять. Пожевать, пожевать, выплюнуть… Пожевать, пожевать, выплюнуть… Бееее! То ли дело молодая зеленая травка под Коровьим холмом, что возле Хиллсайда. Мммм… Сочная! Хрустящая! Обалденная! Она и свежая хороша, и сено из нее дивное получается. Такое сладкое, что прямо на языке тает. Эххх… Оливер тяжело вздохнул, недовольно отгоняя приставучую муху кончиком хвоста. Вот же наглая зараза! Так и норовит за зад куснуть! Точно медом ей там намазано! Муха шустро взлетела, чтобы пересесть с правой части ишачиной задницы на левую. Жалобно иакнув, старичок выплюнул пережеванную солому и кусь себя за зад! Улетела! Хвала ишачиным Небесам! Повеселев, Оливер обвел победным взглядом двор обители Святой Бенжикотты, где было на удивление пусто. Оно и понятно! Праздник очередной. Какой-то там святой то ли родился, то ли номер… Не разберешь! Вот все и молятся с самого рассвета, на коленях ползая промеж стоп святой Седмицы. А к вечеру жрать будут! Не то чтоб от пуза… Здесь от пуза не бывает! Пуз этих больно много! Всех не укормишь! Но лучше обычного. Вишь как пахнет? Сдобой, печеными фруктами, похлебкой наваристой! О, а этот чего в углу жмется, точно виноватый?! Будь у Оливера побогаче мимика, обязательно бы брови повыше поднял, а так просто выпучился умным карим глазом на мальчишку, что нервно дрожал, одним глазом поглядывая в щелку ворот. Как бишь его? Рорри? Порри? Борри? А! Бобби! Точно! Рыжий и наглый, как все пацаны! За ними глаз да глаз нужен, а то обязательно напакостят! Дури-то много, а соображения чуть-по-чуть! Все, как один, дурачки! — Пропал я… Пропал… — ломая руки, шептал мальчишка, по цвету уже сравнявшись с серой землицей. Даром что рыжий! Весь бледный вышел! Даже волосы и те словно выцвели. Оливер вытянул шею, навострил большие пушистые ухи, прислушался. Ага, так лучше слыхать! Болтают там, за воротцами. Голоса-то знакомые! Ишак их и тут часто слышал. Тот, что пониже, благородный такой, красивый, принадлежал мальчишке, лордовому сынку, что отвадил от Оливера сыкуна-тыкуна, мучавшего бедную животину. А другой — писклявый и тонкий — принадлежал девице, которую хозяйка и так, и эдак облизывала. Ну, точно торбу писанную! Девка эта еще приятно так травками пахла! Аж слюнки каждый раз текли, как мимо бежала! И ручки у нее ласковые. Бывало, за ушками так здорово почешет, что замурчать хочется. Даром, что ишаком уродился! — Да не могла я тебе сказать! Ты бы на меня и смотреть не стал! — трещала девчонка с какой-то особенно жалостливой интонацией. — Нет у меня с ним ничего, и не было никогда! Знать я его не знаю! Это отец уговорился… А я… — А вам, принцесса, не пристало тратить столько слов, оправдываясь перед бастардом. — шипел парень, изо всех сил стараясь придать голосу стальную холодность, но не выходило. Даже ишаку было ясно, что тот взбешен. — Ступайте в замок. Вас там жених ждёт и блестящее будущее хозяйки Кастерли Рок, а заодно и всех золотых рудников до самых Железных островов. Вам определенно будут к лицу цвета дома Ланнистеров. Бобби, меж тем, притих, как мышь. Замер в углу, словно пытаясь раствориться в воздухе. Оливер покосился на мальчишку. Чего это он там задумал? Не к добру это! Чует ишачье сердце какую-то пакость. Надо бы приглядеть за этим сорванцом. А то еще сопрет чего или набедокурит! — Ты!.. Ты!… Идиот ты!!! Вот ты кто! — обиженно взвизгнула девица. Да так звонко, что Оливеру аж уши заложило. — И вообще! Ты и сам что-то не сильно спешил правду мне говорить! — Идиота из меня делаете именно вы, миледи! — голос его звучал диким рычанием, глухим и грозным. У бедняги Оливера аж шерсть с перепугу вздыбилась. Вся до последней шерстины! — Я и на миг не поверю, что принцесса может предпочесть ничтожество вроде меня наследнику Утеса Кастерли! Ты играла со мной, как со своей долбанной обезьяной. О, северянин! Какая экзотика! Чего б не вскружить ему голову?! Приятное романтическое приключение! Отличная забава для королевской дочурки! А я повелся, как последний дурак! С меня довольно! Завтра же меня здесь не будет. Должно быть, он собрался уходить или навроде того. За стеной послышались шаги. Четкие и быстрые. Бешенные. — Ну, и катись в Пекло! Лорд-ледышка! Ненавижу! Ненавижу тебя! — прокричала ему вслед девчонка и позорно всхлипнула. Оливер устало вздохнул. Вот же шь молодежь! Вечно у них любовь-морковь, разбитые сердца. Ругаются, чтобы через день-два примириться, ибо сердечко-то все одно тянет! Дурачки малолетние… — Прости… Прости меня… — заскулил мальчишка, трясясь за дверью точно лист на ветру. Может, падучая у него, а? Оливер таких видал! Трясутся, трясутся, а потом пена изо рта пшшш… Гадость. За стеной наступила суматоха. Шаги. Шорох. Мычание. А потом девчонка каааааааак завизжит! Страшно так! У Оливера чуть сердце через рот не выпрыгнуло! Он ей в ответ даже иакнул с перепуга. И тут вдруг: — Анна! Анна! Что?.. Ага! Влюбленный вернулся! За девчонку свою переживает! Все они, что ишаки на веревочках, — далеко не уходят. Ишак он же бывает не уходит даже, если веревочку снять. Запомнил, что несвободен, и все! — Отпусти ее, мразь. — не своим голосом взревел мальчишка. Снаружи стало совсем уж весело. Ага! Веселее даже, чем в Хиллсайде в базарный день! А для Оливера базарный день был пиком веселья, ибо хозяйка его вечно на рынок тот гоняла и вместе они там все-все смотрели! И травы, и жратву, и ткани. Ишак однажды одну зеленую, больно красивую зажевал даже! Беее… Не вкусная! А там и драки бывали! Во. Как та, что за стеной нынче. И вопли, и визги, и глухие удары. Брань площадная. Куда ж без нее. Тишина наступила мгновенно. Оливер даже было решил, что оглох. Ухами замотылял туда-сюда. Не, вроде слышат! — Вот па*ла! Нос сломал! — загундосил незнакомый голос. — Сильный ублюдок! И еще удары. Точно сапогом пинали что мягкое. — Вскрой ему глотку, чтоб меньше болтал, и ходу! И без того шороху навели. Гляди гвардейцы притащатся.