Глава 21. Время — вода

***

— Велением Короля Эймонда Таргариена, первого сего имени, все врата Королевской Гавани закрываются! — трубно вопил глашатай со своего возвышения, равнодушно осматривая толпу недовольных, столпившихся поутру у Речных ворот. — Покинуть город можно исключительно по письменному разрешению командира королевской гвардии! — и дальше опять по кругу. — Велением Короля… Празднества были окончены. Бесчисленные сонмища гостей, собравшихся дабы почтить вниманием наследников Железного трона, а заодно порешать собственные вопросы и вопросики, потянулись по домам. Городские ворота, точно открытые раны, денно и нощно исходили потоками благородной крови, запертой в бренных вместилищах. Вереницы карет, телег, подвод и обозов забили до отказа Королевский тракт и более скромные дороги. Что там внутри у них? Только ли домашний скарб да провиант на неблизкий путь? Может, в одной из них, самой убогой и неприметной, или наоборот — роскошной до невозможности, томятся королевские дети? Кто знает! Лорд Анвин всерьез опасался, что принцессы и ее юного поклонника уже нет в городе. Он переполошил всех своих пташек, коих насчитывалось невообразимое множество, но те приносили лишь пустую болтовню в усталых клювиках. Пекло! Казна тратила на их прокорм безумные деньги, а что толку?! Когда надо, все молчат! А время идет… Миновал день, за ним —второй, после — третий, а о драконьих детях не было ни слуху, ни духу, будто само Пекло поглотило обоих своей огненной утробой. Король с каждым днем становился все мрачнее и отрешеннее, лелея в белокурой голове черные мысли, а утешить его в горе было некому — как и было условлено, Королева Джейхейра вместе с малютками в спешке и непонимании покинула Гавань в компании Альберта. Леди Старк жила на маковом молоке и успокоительных отварах, щедро снабжаемая стариком мейстером. Лорд десница не был уверен в ясности ее рассудка, но полагал, что лишний раз допускать ее к Королю все же не стоит. Благо, что миледи и не жаждала подобной встречи. Криган Старк за эти дни окончательно подмял под себя золотых плащей с полного попустительства Короля, который не имея возможности лично пытать каждого подозрительного ублюдка, доверил это дело холодной рассудительности Хранителя Севера. И тот с воистину волчьим рвением переполошил всю Гавань, что лиса курятник. Лорд Анвин, чувствуя приближение грозы, метался по замку, словно загнанный в клетку зверь. Он прекрасно понимал, что если дети не будут найдены, гнев Короля обрушится именно на его голову. Пташки оказались бесполезны, Северянин, словно дикий зверь, рыскал по городу, срывая злость на каждом встречном, а время неумолимо утекало сквозь пальцы, подобно песку. Отчаяние подталкивало к безумным решениям, но Анвин, опытный царедворец, умел держать себя в руках. Он знал, что в такой ситуации главное – не терять головы и искать выход. Здесь и без того полно потерявших голову…

***

Тугой упрямый бриз крепчал на глазах, предвещая бурю. Гнал и гнал крутобокие волны на берег, заставляя яриться и исходить пеной. Бросал на прибрежные скалы. Настойчиво гнул ветви избалованных теплом лимонных деревьев, небрежно сбивая с них глянцевые темно-зеленые листья. Путал длинные пряди дивного цвета серебра под луной, со злостью забрасывай поочередно в лицо драконьего Короля. Эймонд не замечал. Где-то за спиной глухо жужжал Малый совет отчитываясь перед лордом десницей. При желании Король мог бы дословно воспроизвести болтовню каждого из ленивых бездельников. Мастер над монетой охал, что бесконечные празднества влетели в копеечку, сверх меры перегрузив Казну. Остальные по привычке клянчили деньги, заставляя оного Мастера беситься сверх меры. Знал он и что место командующего городской стражей пустует. Тот где-то там, внизу… В городе. С каждым днем желание разобрать Гавань камень за камнем росло все острее. Боги, да Король, не раздумывая и секунды, выжег бы ее под ноль вместе со всеми жителями, если бы это вернуло ему Анну! Его самую большую драгоценность, его любовь, его сердце… Эймонд вглядывался в очертания города, но не видел терракотовых крыш, волнами наползающих друг на друга, не видел соты лачуг Блошиного конца и древней кривой септы, пригнездившейся на пригорочке. Память навязчиво возвращала его в те дни, когда Анна несмышленым младенцем нескольких месяцев от роду лежала у него на груди, мирно посапывая… Ее беззащитность и красота лучше любого оружия вскрывали каменную броню, скрывшую сердце драконьего Короля. Он методично и скрупулезно день за днем вырезал из себя человечность, научился дышать сладковатым пеплом от сгоревших тел, сам сделал из себя монстра. Анна сломала все. Будто копье насквозь пробив всю его защиту, попала прямо туда, где в мучительной агонии задыхался человек. Эймонд сдался. Уцепился за это чувство, зная, что любовь всегда слабость. Позволил себе снова стать счастливым, наблюдая за ее проделками — неуклюжими попытками вставать на ножки, первыми словами, оглушительным смехом, серебряными колокольчиками рассыпающимся под сводами Красного замка… Замирал, слушая детский лепет, когда Анна, подражая ему, пыталась нахмурить брови, приказывая слугам принести ей любимую куклу. Эймонд купался в лучах ее тепла, словно дракон в золоте. Забывал о войне, о проклятом Железном троне, на который его усадил долг. Анна была его миром, его искуплением, его надеждой на прощение. Боги подлы и жестоки. Они наказали его, забрав не просто жизнь, а смысл. С каждым днем Эймонд все меньше верил, что Анну найдут живой. А это значит, что сердце его вновь обернется камнем. Этот город внизу, Гавань, рассадник предательства и грязи, стал символом его потери. Каждый камень, каждая улочка хранили отголоски ее смеха, шепот голоса. Король прикрыл глаза. Серебряные волосы хлестали по лицу. Ему хотелось кричать, разрывая горло, завыть раненым зверем. Но он лишь стоял, неподвижный, как изваяние, высеченное из черного камня. Холод пронизывал его насквозь, замораживая остатки человечности. Повязка осталась на ночном столике подле постели, превратившейся в пыточное ложе. Последние дни бессонница стала его проклятием и назойливой спутницей, угнездившись на закорках тяжким призраком вины. Эймонд чувствовал себя выпотрошенным, словно дохлая рыба, залежалая на прилавке. Переживания за жизнь Анны смешивались с тяжелыми мыслями о том, что ему сказала Люцерис. Горькие думы и воспоминания роились назойливыми мухами, не давая покоя ни днем, ни ночью. Беспросветными черными бусинами одна за одной они нанизывались на временнУю нить памяти, заполняя собой пробелы, которые раньше принадлежали обидам и ненависти. Долгие годы он отказывался слышать о леди Старк, старательно заполняя ее место в сердце ядом. Пока она выносила под сердцем его дитя и в муках привела в этот мир… Вливая густое жемчужное семя в податливое тело племянницы много лет назад, он и на секунду не задумался о том, что оно способно укрепиться, прорасти новой жизнью. Поглощенный своим помешательством, Эймонд мог только брать, не понимая, что женская суть создана Богами, чтобы давать. Не только удовлетворение, но и продолжение рода. Ребенок?! Чистое безумие! Они были вместе всего пару раз! Как объяснить подобное? Провидением? Волей судьбы? Что ни говори, но кровь их причудливо совместилась, приведя в этот мир очередного Таргариена. О, зоркий одинокий взор не могла обмануть вязкая манкость задумчивых фиалковых глаз в обрамлении противоестественно длинных ресниц, яркий румянец, вспыхивающий на щеках мальчишки ярче закатного солнца, каштановые локоны, навязчиво ниспадающие на лоб. Все стронговское наследие вместе взятое не могло скрыть драконьего нрава мальчишки, выступающего наружу острыми взглядами, холодными циничными гримасами, вспышками неуправляемого гнева. Эйгон был его отражением, а Эймонд был слеп и глух. … Сын… Его первенец, его кровь. Тот, кто мог продолжить династию, решись Эймонд заявить права на то, что всегда принадлежало только ему — на Люцерис Велларион. Не уговаривать, не убеждать, а нагло вырвать из-под носа Рейниры и Деймона. Украсть. Забрать себе. Присвоить. Война? Боги! Война началась и без того! Был бы он счастлив?.. Кто знает… Вцепившись бледными паучьими пальцами в балюстраду, Эймонд пытался представить рядом с собой не Джейхейру, а Люк — Зеленую Королеву с идеальной выправкой и короной в каштановых кудрях. Теплая красота осени и кипящая кровь дракона… Пытался представить на своих руках мальчика с ее дивным румянцем на остреньком личике. Не выходило! Все это было слишком похоже на мечты, а мечтать Король не умел даже мальчишкой. Только планировать. В Эйгоне текла его кровь, но что с того? Кровное родство не влечет за собой любви. Эймонд знал это лучше многих, сполна испив отцовское равнодушие. Король Визерис молил Семерых о сыне, и те услышали его, подарив трех крепких здоровых мальчиков, каждый их которых оказался лишним, нелюбимым, ненужным. Нельзя заставить любить, нельзя научить… Эймонд тщательно прислушивался к себе, но ничто внутри не отзывалось какой-то особо значимой тягой к сыну Люцерис. Только ревностью, когда он вспоминал о выборе дочери. Жестокая, но чистая правда обрушилась на Короля всей своей чудовищной тяжестью: он никогда не сможет полюбить Эйгона так, как полюбил Анну. Мальчик был скорее напоминанием о давней ошибке, горьким плодом старой страсти, чем причиной для радости и гордости. Эймонд не был способен просто так почувствовать отцовскую любовь. Король вглядывался в мерно раскачивающееся море, словно пытаясь отыскать в его хаотичном движении утешение. Но море лишь злобно плескалось, зеркалом отражая в своих глубинах бурю, что терзала его душу. За спиной по-прежнему жужжали голоса, и Корона ощущалась непосильным бременем, трон — чудищем, жаждущим крови. Внутри бушевал пламенный хаос, а пустая болтовня лишь добавляла градус кипения. Они… Все они знали о его горе и все равно болтали, улыбались, жрали, будто ничего не произошло. Подлые мрази! Лицемеры! Подонки! — Мы не можем долго держать город закрытым, не рискуя навлечь на себя гнев народа… — подал голос Мастер над законами. — Многие уже полагают это… хммм… Не сочтите за обиду, но… хммм… Самодурством… Перед глазами сама собой возникла картина, как кинжал Эйгона Завоевателя забирается в руку, как бережно, почти нежно скрывает вены, перерезает сухожилия, рассекает трахею на шее старого болвана, и тот хрипит и корчится, захлебываясь собственной кровью и глупостью. Видение вышло настолько живым, что трепетно шевельнулись ноздри в попытке уловить пряный аромат металлической сладости. … Не было… Эймонд Таргариен, первый сего имени, Король Семи Королевств, был бессилен здесь так же, как и в городе. Не мог вскрыть глотки глупым бездельникам ровно как не мог и спуститься вниз, в проклятую Богами и людьми Гавань, чтобы разобрать по камешку каждый б*ядский клоповник, оставив за собой безжизненные руины. Все, что он мог — ждать. Ждать! Ждать!!! — Вон… — тише шелеста сухой листвы сорвалось с тонких капризных губ. — Да! Гильдия ремесленников тоже обеспокоена… — поддакнул очередной никчемный увалень, не зная, что до сих пор дышит только драконьей милостью. — Пошли вон… Резче, громче. Лорд Анвин прислушался, оглянулся, но Король был неподвижен. Широко расставленные руки до боли впивались в камень цвета запекшейся крови. Голова пригнута. Десница повел носом, вдыхая густой аромат озона и ненависти, что заполнила до отказа воздух. — Милорды, прошу прощения… — открыл он было рот, но было поздно. — Пошли вон!!! — взревел Король, разворачиваясь. Бескровное лицо его свела судорога, раздула ноздри, исказила благородные валирийское черты. Он не был человеком. Только чудовищем, жаждущим крови. Любой крови. Бессилие сводило с ума, и он не знал, что с этим делать. Перепуганные лорды поспешно потянулись к выходу, путаясь в просторных, безмерно дорогих одеяниях. Мигом забыли, что положено откланяться! Эймонд ненавидел их всех… Всех… Каждого… — Ваша милость… — лорд Анвин, не мигая, изучал лик дракона, нетвердой походкой вползающего в зал. — Желаете спуститься вниз? Доставили тех, кого требуется допросить… С пристрастием. Дикий воспаленный взгляд обратился к верному слуге, знавшему о Короле слишком много, чтобы можно было его отпустить. Застыл, оценивая. Лорд десница задержал дыхание… … и выдохнул только, когда Эймонд кивнул.

***

В тиши просторных покоев поселилось маленькое чудо – два белых голубя, воркующих в изящной клеточке. Их оперение подобно шелку переливалось нежнейшими тонами лунного света и утренней росы. Каждое перышко – драгоценная жемчужина, мерцающая в золотых лучах солнца. Мальчик посыльный доставил их накануне вечером. У одного на лапке виднелся малюсенький свиточек. И милая Дени, признаться, ожидала обнаружить там стихотворение, несмотря на то, что после неприятной сцены на витражном переходе восторг ее поугас. Альберт ушел, а юная Денейра чувствовала себя будто маленький ребенок, не обнаруживший конфет в привычной жестяной банке. Враз стало безразлично кто там сочиняет эти глупые строки. Да глупые! Глупость одна да пошлость! Ни один благовоспитанный мужчина не позволит такой дерзости по отношению к даме! И любовь эта тоже сплошная глупость и выдумка! Нет ее, любви этой. То все знают! А в груди пусто… Так это от… От прозрения, конечно! От чего же еще?! И безделушки эти дурацкие тоже вмиг не милы стали… Вообще Денейра до безумия обожала все красивенькое! А если красивенькое было еще и блестящим, и ужасно дорогим, то еще больше. Диадемы белого золота с дивными каменьями, нежные витые ожерелья, широкие замысловатые браслеты… О, у нее была уйма таких безделушек! Но до последнего времени все внимание ее было притянуто к броши в форме сердца, окутанного языками пламени. Дар нашел ее той ночью, когда Дрифтмарк сотрясался под натиском страшной бури. Душа уходила в пятки от бесконечных ударов грома, а глаза напрочь слепли от сияния молний. По всему видать, Боги сильно разгневались на чад своих неразумных, если наслали такую напасть. Брошь сперва показалась слишком уж вычурной, но тому, кто пишет такие дивные стихи, можно простить все! И милая Дени простила излишнюю гротескность чувства, облаченного в золото. Теперь же от всего было тошно. И от брошки, и от стишков этих, что дремали в милой шкатулочке подле постели. Да что уж там! Не хотелось даже выбирать платьишко! И веселиться не хотелось. Кажется, ее приглашали на ужин куда-то в город, но вместо того, чтобы бойкой пташкой порхать, примеряя наряды, леди Дени приказала паковать вещи. Тошно ей здесь… И точка! Голубки ворковали… Звук этот — не просто шум, а мелодия, наполненная нежностью и умиротворением. Шепот любви, понятный лишь их душам. В этом ворковании слышалось обещание верности, преданности и бесконечной заботы о возлюбленном. Милые птахи жались друг к другу, образуя белое облачко. А их глазки, черные и блестящие, смотрели друг на друга с нескрываемым восхищением. Тошно! О, Семеро, как же тошно… Даже у таких крох есть счастье, а для нее бесконечные зимы, холод, лед и хмурый мальчишка с глазами голодного волчонка! И… И вечное одиночество на краю света! Еще хуже, чем в этом проклятом замке. Да, замок опустел. Будто душу из него выпили! Куда-то исчезла принцесса Анна вместе с ее чудесным смехом и неуемной живостью. Королева с детишками зачем-то унеслась на природу, прихватив Альберта. Денейра с общего балкона долго-долго смотрела, как золотом сверкают на солнце его непослушные волосы, пока кавалькада покидала двор Красного замка. И вообще все вокруг разом стали угрюмыми, неприветливыми, озабоченными, будто стряслось что страшное. Леди Дени и тому улыбалась, и этому, но все чаще ее и вовсе не замечали. Вот и решила она, что пора домой. Праздники закончились, принеся одно только разочарование, что никак не могло оформиться окончательно. Пекло, жгло, ныло, а все одно какое-то непонятное. Нечеткое… Только вот птички эти чудесные… На лапке у одной был свиточек. … Напиши… Одно слово, и ничего больше. Вокруг сновали служанки, собирая милые безделушки, а Денейра глаз не сводила с голубков, терзая губку мелкими острыми зубками. И все отчего-то ей вспоминался Альберт. Дурачок этот! Юродивый! Такой, каким она его на кораблике том запомнила, пока на нем сверху валялась. Смущенный, немножко розовый и с небом в глазах… Не писал он! Подлец! Вот пусть и не пишет больше! Подхватившись, Денейра лаской метнулась к столику да давай скорее строчить. Пока не передумала! «… Вы, конечно, думаете, что это шутка, игра такая, но для меня все было серьезно. Я верила, что дорога вам. … Верила, пока не поняла – я лишь развлечение, забавная кукла, которой можно поманить, а потом бросить. Вы слали стихи, а мне нужна была рука, плечо, хотя бы взгляд, полный участия. Но, впрочем, к чему эти жалобы? Все говорят, Вы свободнее ветра и распущеннее Порочного принца, и я не имею права требовать от вас ничего. Просто знайте, что ваше увлечение причинило мне боль. И не тешьте себя иллюзиями о моей ветрености и легкомыслии. Я умею любить, и обязательно полюблю всем сердцем, но, видимо, не вас. Прощайте. И пусть эти голуби принесут вам весть о том, что Денейра Велларион больше никогда не будет ждать ваших стихов.» Сложив листок, Дени присыпала писание горсткой ароматной пудры, подула, любуясь вспорхнувшими частичками, и бережно запечатала личной печатью в виде алого конька. Затем вложила свиток в лапку голубя и открыла дверцу клетки. Птицы вспорхнули и, кружась, вылетели в распахнутое окно. Вовсе не к Королевскому лесу! В море! Туда, где небо страстно целует море…

***

Прозрачный агатовый взгляд следил за сборами Кригана. Планомерными и до тошноты методичными. Выверенными. Будто лорду Старку жалко было потратить лишнее движение, шнуруя сапоги или вкладывая в ножны оружие. … Вожак… С самого пробуждения и до поздней ночи он был сосредоточен на деле. Каждая мысль его была за стенами Красного замка, где развернулась грандиозная охота. Несколько тысяч превосходно вышколенных псов с золотом на плечах тявкали под его дудку, прочесывая квартал за кварталом, допрашивая и пытая каждого, кто вызывал подозрение. Так была вскрыта целая сеть сплошь из мальчишек-оборвышей, призванная отыскать принцессу, где бы та ни появилась на просторах Королевской гавани. Некоторые видели ее у Логова, другие подле септы, давно уж ставшей домом для леди Алисенты, кто-то просто мельком на рыночке. И все они бежали со своей новостью в одно и то же место — таверну «Смелый барсук», что гнездилась на самой границе Блошиного конца. Всем им давали монетку. Когда медяшку, когда серебряшку. Мужик с бородой, заплетенной в косы давал. Один и тот же мужик. Криган знал, что он любит жрать и чем запивать, что ловко мечет дротики по любым целям. Особенно на спор. Что трижды затевал пьяную потасовку в «Смелом барсуке». Знал больше, чем о друге детства! По его, лорда Старка, велению гвардейцы сняли свои плащи и расселись по кабакам и тавернам, рынкам и площадям в ожидании, когда подлец выползет на свет божий. Но… Пока была тишина. Он раздражал. За все дни, миновавшие с той ужасной сцены в зале Малого Совета, Люцерис его почти не видела. Муж приходил, наспех ел, умывался и падал, точно подкошенный. Здесь Кригану можно было позавидовать: никакое бедствие не могло нарушить его сон. Долг всегда выматывал его до нуля, оставляя совесть чистой. Но в те редкие моменты, когда они оказывались лицом к лицу, он… Молчал. Люк ждала, что муж взъярится, устроит скандал, начнет войну… Что угодно! Она была готова ко всему, кроме ужасной тишины, что давила на нее посильнее каменного надгробия. Вот и теперь Криган Старк завершал свои сборы, так толком и не взглянув на нее. Сейчас он накинет плащ, буркнет привычное «Буду поздно.» и хлопнет дверью, оставив жену один на один со страхом, болью, одиночеством и виной. Невыносимо! Жестокий… Какой же жестокий ублюдок! — Я больше не могу. — не выдержав изощренного издевательства, с вызовом сказала Люцерис, усаживаясь в постели, из которой толком не выбиралась уже несколько дней, предпочитая лелеять свое горе в одиночестве. Криган замер с плащом в руках. Тень недовольства скользнула по его мужественному лицу, перекатив желваки и на мгновение исказив губы. Не больше. — Я делаю все возможное. — устало вздохнул он, будто говоря с неразумным младенцем. — Я не об этом. Ты так ничего и не спросил… — напрягшись, Люк выпрямила спину. Глаза ее горели странным лихорадочным пламенем. Плащ аккуратно вернулся на спинку стула. — Что я должен спросить? — холодно процедил лорд Старк, склоняя голову, точно готовый к атаке буйвол. Ужасная привычка, которую радостно скопировал Эйгон. — Ты невыносим! — фыркнула леди Старк, чувствуя, как дрожат губы. — Не человек, а кусок вашей проклятой Стены! Криган медленно повернулся к ней, всем корпусом, как поворачивается огромный, закованный в броню рыцарь. Люцерис вздрогнула, но не отвела взгляда. В его глазах плескалась усталость, но под ней клокотала буря, которую он отчаянно пытался сдержать. — Ждешь вопросов? О чем, леди Старк? О вашей давней интрижке с Эймондом Таргариеном? Желаешь поделиться подробностями? — голос его был тих, но в этой тишине звенела сталь. Люцерис сглотнула. Да, она ждала. Хоть чего-то. Ярости, обвинений, проклятий. Чего угодно, кроме этого ледяного безразличия и тишины. — Мне безразлично все что было до того, как ты ступила на мой порог. Я сказал это много лет назад и не отступлюсь от своих слов. — Криган сделал несколько шагов к постели, и Люцерис невольно отшатнулась. Он остановился, не доходя до нее, и смотрел сверху вниз, как на провинившегося щенка. — Но сильная леди Ти заблуждается, полагая меня слепым и глухим. Люк вздрогнула и залилась краской. Милостивые Семеро, он знал… Нашел сапфировое сердце ее серебряного принца Таргариена. Нарочно или случайно?.. Нашел и касался его. Перед глазами мелькнула картина, как лорд Старк сжимает в огромной ладони бесценный дар Эймонда, и мурашки омерзения потекли по спине, словно простое касание могло оскорбить ее маленькую святыню. — Как давно?.. — спросила она одними губами, виновато опустив взор. — Много лет. — пожал плечами Криган, всем своим видом показывая, что давность не имеет значения. — Его нашел Эйгон. Помнится, ему приглянулась шкатулка. Сказал, что хочет смастерить похожую. Люк хмыкнула. Какая ирония! Любознательность ее мальчика раскрыла самый оберегаемый ею секрет. Секрет, который она собиралась унести с собой в могилу. — Тебе все равно… — прошептала она, чувствуя, как слезы подступают к глазам. — Ты просто бесчувственный ублюдок… Это равнодушие… Я никогда не пойму как тебе удается. Знаешь, как холодно мне было все эти годы с тобой? Не знаешь… Конечно, не знаешь. Это же я изо дня в день выпрашивала крохи тепла, откровенности, внимания наконец… Ты был рядом и всегда далеко. Всегда Король Севера и никогда мой муж… Никогда! — Мне не все равно. — сказал он, каждое слово будто выковыв из камня, уязвленный ее отповедью. — Но если ты хочешь увидеть ревность… Ее не будет. Криган помолчал, мыслями возвращаясь в прошлое. Туда, где молодость бурлила гневом и жаждой мести. И только молитва и аскеза вернули его на путь истинный. Сами Боги указали Хранителю Севера на его ошибки и открыли путь к смирению и принятию. — Боги помогли мне пережить прошлое. Они наказали меня за гордыню, поставив на моем пути тебя и Эйгона. Должно быть, чтобы я каждый день смотрел в лицо своего врага и… Любил его. — Ты не можешь любить. Просто не умеешь. — обиженно поджав губы, выплюнула Люцерис. Невесело усмехнувшись, Криган склонился к жене и, подцепив подбородок указательным пальцем, заставил смотреть себе в лицо. — Все еще думаешь, что любовь — это пожар? Вспышка, страсть, юношеская глупость, от которой берутся бастарды? — размеренно говорил он, без злости, но с горечью. — Нет, леди Старк. Любовь — это сознательный выбор. Любовь — это беречь тепло в очаге для той, что вечно мерзнет. Любовь — это лимоны в трюме корабля из Пентоса, потому что она любит лимонные пирожные. Любовь — это прощение. Принятие, наконец. Люцерис молчала, потрясенная его словами. Она всегда считала Кригана суровым и безэмоциональным, но сейчас в его голосе звучала неприкрытая боль, от которой у нее сжалось сердце. Неужели она была так слепа, что не видела, как он страдает? — Прощение… — тихо повторила она, словно пробуя слово на вкус. — Ты действительно простил меня? Смог? Криган опустил руку и отступил на шаг. — Я не святой, Люцерис. Но я умею признавать свои ошибки. И я знаю, что ты была просто глупой девчонкой и не желала никому зла. Я найду Эйгона. Мы вернемся домой, и все будет как прежде. Плащ занял положенное место за широкими плечами, пока Люк смотрела в окно, думая о том, что как прежде уже не будет. Просто не сможет! Все они изменились — раскрыли тайны, расковыряли былые раны, обросли новыми. Другие… Слишком другие… На мгновение Криган замер в дверях. Плечи его едва проходили в проем, не доставая наличников жалких дюймов. — Я простил прошлое, но не настоящее. Я не прощу измены.

***

— Девчонка гадает у тихой реки –       Ромашки лучистые губит.       И, словно снежинки, летят лепестки:       Любит – не любит – любит…              … Чуть громче шепота…              Чтобы вконец не свихнуться. Простенькая мелодия эхом отскакивала от каменных стен, коверкалась, затихала.              Хуже тишины ничего нет! В тишине страх живет. Шуршит крысиными лапками, давит дальним скрипом дверей… А хуже всего знаешь что? Вот это кап-кап зловещее. Будто секунды твои до конца отсчитывает. Сколько их там еще осталось? Может, и с пригоршню не наберется…        Вот! Опять! Опять этот звук! То ли капает где-то, то ли кажется. Может она уже с ума сходит, а? В полумраке сырого подвала трудно разобрать, где реальность, а где плод воспаленного воображения. Анна свернулась в комочек, прижимая к животу голову Эйгона. Холодно. Как же холодно! Колет тело грубая ткань платья. Сколько дней, или ночей, они здесь? Счет времени потерян, как и надежда на спасение.              — Поссорятся двое – один поспешит       И скажет, как будто… погубит…       И снова ромашка ему ворожит:       Любит – не любит – любит…              … Отрубит…              В песне всегда было это ужасное «отрубит», но сказать теперь это слово было совершенно невозможно.              Признаться, Анна думала, что их быстро отыщут.              Седьмое Пекло! Это же Гавань! Здесь все друг друга знают! Да, много людей! Ооооочень много людей! Но всё всегда на виду. Никогда ничего не утаишь, как ни старайся! А вот на тебе… Не нашли.        Песня – единственное, что удерживало разум от бездны отчаяния. Слова, простые и наивные, словно маяк в бушующем море страха. Они напоминали о мире, где есть свет, любовь, где реки несут свои воды навстречу океану, а девушки гадают на ромашках. О мире, который кажется сейчас таким далеким и нереальным.              Вот Анна и мурлыкала себе под нос, размеренно перебирая густые локоны Эйгона, чуть влажные то ли от сырости, что была здесь всегда, то ли от испарины.              — Ты вправду всё знаешь, цветок полевой,       Иль это придумали люди?       За всё отвечаешь своей головой:       Любит – не любит – любит...              Иногда она замолкала в панике, перестав вдруг чувствовать его дыхание.              Страх потерять Эйгона пропитал, казалось, каждую ее клеточку, натянул каждый нерв, одновременно обнажив его.              Он был плох. Голова непрестанно кружилась. Ребра ныли, отдавая болью на каждом вдохе. Мало ел, почти не спал. Боги, да как спать, когда рана его с каждым мигом все хуже и хуже делалась? Рука в край распухла и пульсировала огненными всполохами страшной боли.              Эйгон не стонал, чтобы не пугать Анну. До крови кусая губы, глотал боль вместе с каплями крови, горчащей на языке. Но, забываясь в короткой тяжелой дреме, уже не мог себя контролировать. Каждый вдох выходил хрипом, каждый выдох — стоном.              — Сменяются годы. А этот вопрос,       Наверное, вечным будет.       Опять перед кем-то ромашки вразброс:       Любит – не любит – любит... Анне не было нужды лишний раз заглядывать под повязку. Она и без того меняла их, как ей мнилось, раз в сутки. В полумраке почти ничего не видать, но даже так было заметно, как сильно покраснела кожа вокруг раны. Кисть распухла так, будто кожа на ней готовилась вот-вот треснуть. Невозможно горячая. Из раны сочилась сукровица и, возможно, гной. Непонятно. Понятно было другое: если они отсюда не выберутся, Эйгон умрет. О, насмотревшись всякого в лечебнице, принцесса четко знала что бывает с такими жуткими ранами, оставшимися без лечения. Плоть загнивает, а потом распадается, исходя тошнотворной вонью, гноем, зловонной жижей. А потом… Потом жар, испепеляющая лихорадка и… Конец. Эйгону нужен был мейстер! А лучше тетушка Алис с ее нежными, но решительными руками. Ох, уж она-то точно бы сделала все как надо! И раны почистила, и промыла бы чем надо, и молочка макового бы дала, чтобы миленький ее хотя бы немного передохнул от боли этой страшной. Эйгон стонал, а Анну непрестанно подташнивало от мыслей о его муках. Ничтожная и бессильная! Это Семеро покарали ее за хвастовство! Да точно тебе говорю! Да пальцы на руках кончатся, а следом и на ногах, перечислять сколько раз принцесса похвалялась своей мнимой всесильностью! «Я все могу!» Оказалось, что ничего. Только дрожать, плакать и петь… Анна снова запела, пытаясь заглушить в себе нарастающую панику. Пела, чтобы не закричать от ужаса, от бессилия, от понимания, что с каждым мгновением их шансы тают, как первый снег. Пела, чтобы Эйгон не чувствовал ее страха. — Любит… не… лю… Голос сорвался. Анна прижала мальчишку к себе сильнее, зарываясь лицом в его волосы. Ну, за что? За что ей все это? Неужели она заслужила такую участь? Неужели она должна потерять его, едва встретив? Мысли путались, смешиваясь в хаотичный клубок отчаяния. Анна подняла заплаканное лицо к потолку. Капля. Вот она! Проклятая! С ледяной настойчивостью она падала с потолка прямо на камень, будто бы специально отсчитывая их последние мгновения. Кап… кап… кап…

***

Дверь со скрежетом отворилась, и в щель просунулась вихрастая будто век нечесаная башка. Ага! Роберт Уотерс собственной убогой персоной. Сир Кайл его с собой прихватил, чтобы за пленниками ухаживал. Жратву там носил, воду, помои выливал. Не, ну, кому охота дерьмом этим заниматься?! А так и парнишка при деле, и рот его под присмотром. Сперва Анна хотела его убить. Вцепиться в горло пальчиками да давить до тех пор, пока зенки его белесые из орбит вылазить не начнут! А после еще давить. Чтобы паршивец хрипел и задыхался, как задыхался Эйгон в крепком захвате Геттарда. О! Уж не сомневайся! Силенок хватило бы! А ежели не хватило б, так злостью бы заменила! И придушила бы подлеца, как котенка новорожденного. Затем, присмотревшись, решила, что придушить его и потом можно, а пока… — Что, миленький? Водички принес, да? — ласковой лисичкой пропела Анна, выбираясь из под тела Эйгона. Он против воли задержал дыхание, чувствуя, как выступает холодная липкая испарина, — любое движение отзывалось страшной болью. Чтоб ты захлебнулся этой водичкой! Ублюдок! Вообще нужно отдать должное: сир Кайл хоть и болтал, что они сапоги его должны лизать за каждый кусок хлеба и каждый глоток воды, а кормил годно. Рыжий мразеныш Бобби дважды в день притаскивал поднос, полный жратвы. Мясо, каша, тушеные корнеплоды, немного фруктов, вино… На таких харчах и *опу разъесть можно было! Если бы не нервы, конечно… Еще воду притаскивал. Холодную, а если Анна сильно просила, то и тепленькую. Ей она обтирала Эйгона, а после с щелоком стирала повязки, которые долго-долго сохли да так до конца и не просыхали в невозможной сырости подземелья. — Ага… И жратвы… Гаденыш старался не смотреть ей в глаза. Шмыгал носом, таращился под ноги, охал и ахал, но прямого взгляда избегал. Видимо, совесть все же грызла эту паршивую душонку. Или просто боялся. И правильно делал. Пацан зыркнул на Эйгона, который тяжело дышал, привалившись спиной к стене. Дивные глаза его были мутными, и ясно было, что он плохо понимает происходящее. Покосившись через плечо, мальчишка неловко поставил на пол поднос и сунул Анне в руки чистые сухие тряпицы. Раны, значится, бинтовать. Совесть, видать, в край заела. А девчонка его хвать за запястья и на себя потянула. Близко-близко! К самой своей мордашке смазливой. — Не можно это, принцесса… Там Эрл… Он мне горло того… Чик и все. — сконфуженно пролепетал он, но вырываться не спешил, опасаясь лишнего шороха. Анна говорила с ним уже несколько раз, давя каждый раз в разные точки. Пес его знает, что сработает! Страх? Вина? Алчность? Или все вместе? Первый раз Бобби только испуганно замер, точно молнией его садануло, потом забормотал что-то невнятное и как ошпаренный вылетел из камеры. Потом слушал. Молчал и слушал. Потом заговорил. Так в стылой сырой каморе стало известно, что сир Кайл с товарищами-разбойниками затеял все это, чтобы капитана своего из застенков королевских вытащить. Что следил за принцессой давно. Но Бобби тут причем?! Бобби просто монету хотел. Долги у него, понимаете, м’леди? Он и думать не думал, что они рискнут на дочь Короля покуситься! А уж что парню пальцы обрубят…. Да не виноват он! Ни капли! Если м’леди желает, Бобби готов мамкой мертвой поклясться! А еще рассказал, что находятся они в катакомбах, какими вся Гавань насквозь прошита. Как м’леди не знает?! Они, ходы эти, зачем строились-то? От драконов! От ее Серебринки в том числе! Сильно больно жители драконьего пламени в войну боялись! То боялись, что Черная Королева со своей летучей армией бастардов нападет да испепелит тут все, то знойного пламени Вхагар, что, не долго думая, могла покарать их так же, как сторонников Рейниры в Речных землях. Вот и зарывались под землю. Жрать нечего было! Полудохлые руками наспех рыли да каменьями кое-как обкладывали, по пути Таргариенов проклиная на десять коленей вперед и на двадцать назад. Война закончилась, а тоннели с каморами остались. Где и вовсе забыли про них, где укрепили, превратив в склады всякой всячины. Какие-то обернулись криптами. Ага! Септоны они знаешь как до денег охочи?! Огого! Столько за отходную дерут — мама не горюй! А потом еще за место кладбищенское. Где это видано — платить за то, чтобы в земле с червями упокоиться?! Но дерут же! Втридорога! Денег никаких не напасешься. Вот хоть взять Гарри… Гарри соседом их был. Ну, когда еще мамка живая была. Гарри, жена его да десяток ребятишек. Старуха еще — мать егонная. Зараза заморская пришла да давай всех косой косить! И враз пяток детишек и того… Уложила. Бабка, значится, тут как тут, а малышня один за одним. Где денег на всех взять, а? Это у вас, в замке, таких проблем нет! А на дне родился — проблема, помер — тоже! Гарри в золотых плащах служил. Весь день на ногах в патруле, а то бывало и ночь тоже. И в жару, и в холод, и в дождь. И все за пару медяков. А трупы только за стену попробуй вывези — разоришься. Вот и сложил он их в такой вот каморе под дом соседский. Сложил да дверь смолой засмолил. Ну, чтобы не повылазили, значится. Короче, так и разговорился. Выболтал, что под септой они. Той, что в Блошином конце. Эймонд ее несколько раз снести приказывал вместе с частью кривых лачуг, что вид из окна его портили. Да какое там! Чернь прямо насмерть зубами вцепилась! Отряд рабочих вилами под зад выпроводили. Совсем, мол, дракон ошалел! На святое покушается! Анна знала, что в болтовне слабость, ибо сама сильно грешна была этим. Да ей только ленивый не сказал, что ежели говоришь много, то рано или поздно важное разболтаешь. Вот девчонка и топорщила ушки, выслушивая да кивая. Простак да дурак этот Бобби… Надо ж было такому попасться! Девчонка приблизила лисью мордочку еще ближе и скоро зашептала в самые его губы, лихорадочно поблескивая глазищами: — Чик и без того будет, миленький! Прирежут они тебя! Как поросеночка в праздничный день! Им свидетели ни к чему. Ты уж наверное и сам сообразил, да? Ты же умненький мальчик? Бобби глупо выпучил бесцветные зенки и тяжко сглотнул несуществующую слюну. Оно, конечно, хоть и идиотом выродился, а уж до такого додуматься и правда смог и сам. Чего ради такому, как Кайл, его в живых оставлять?! Если он лордовому сынку пальцы отчекрыжил, то ублюдку дворовому также запросто горлышко перережет. Чтоб не болтал где надо и не надо! — Умненький! Мой умный славный Бобби! — Анна нежненько погладила его по щеке, точно дворового пса. Касание оно и дикого зверя приручает! Чего уж говорить о сиротке без матери. — Помоги нам… Гаденыш было дернулся, чтобы сбежать. Там Эрл позади где-то! Услышит, и это самое чик случится гораааааздо быстрее! Но девчонка крепко ухватила его за шею, намертво вцепившись в воротничок. — Всеми Богами молю! Помоги! Эгг умрет. Понимаешь? Зараза его сожрет! И ты будешь тому виной! — затараторила Анна, глотая части слов. — Я не знаю сколько у него времени. Но знаю, что если поможешь нам… Если вытащишь… Король тебя наградит! А если не он, то я сама. Ты же помнишь, принцесса я?! Драконья всадница! Чего хочешь проси! Все будет! Знаешь сколько у меня золота?! Ты отродясь столько не видывал! Все отдам! Все! Только бы Эйгон жил… Понимаешь?! Что ты выберешь: жизнь в достатке и почестях или нож в трахею? А?! Бобби затрясся мелкой дрожью, глаза забегали еще быстрее. «Драконья всадница… золото… нож в трахею…» - слова мешались в голове, что мухи в банке меда. Он знал, что слово принцессы дорогого стоит. Слышал краем уха, как после войны королева Алисента крестьян целыми деревнями озолотила за лояльность. И драконы… Бобби до смерти боялся драконов. Однажды, еще мальцом, видел Серебринку в небе над Гаванью. Она казалась огромной, что твоя гора, а когда взревела, у Бобби штаны чуть не обмокли от страха. – Чего… чего надо-то? – пролепетал он, чувствуя, как липкий пот заливает спину. Девчонка ослабила хватку, но совсем уж не отпустила. – Выведи нас отсюда! Ты знаешь где ключ? Знаешь же? Бобби с сомнение взглянул на Эйгона. Тот сидел, как тряпичная кукла, бледный и измученный. Еще недавно он казался Бобби грозным и неприступным, а теперь… Теперь это был просто больной человек, которому нужна помощь. И принцесса… Она была готова на все, чтобы его спасти. – Он не сможет идти. – Бобби ткнул в Эгга заскорузлым пальцем. Не сможет. Пекло! Об этом Анна и не подумала. Эйгон и до ведра сам дойти не мог, чтобы отлить. Все падал! Девчонка ему помогала, хоть он и прогонял ее из последних сил. Гадко все это было… Унизительно. Закусив дивную губку, Анна шустро соображала. Она всегда шустро соображала, а в опасности и подавненько! — Тогда к плащам иди. Сможешь смыться отсюда, да, миленький? Говори только с главным! Хорошо? С самым главным! — девчонка пыталась говорить уверенно, чтобы и Бобби поверил в то, что все сложится хорошо. Для него в первую очередь. — Там тебя могут закрыть, конечно, но ты не робей! Как на свободе окажусь, первым делом о тебе позабочусь! Хорошо, милый, да?! Прошу тебя! Хочешь ручку поцелую? Бобби опешил. Не принцесса, а умалишенная! К плащам иди! Руку целовать! Да никак крыша у ней отъехала! Еще бы страх какой… Он сам, как рану эйгонову увидал, едва не проблевался. — Нет… Миледи! Не могу я. Не могу. — выскользнул за дверь что мышь и хлоп ею. — Гаденыш… — сквозь зубы процедила Анна, чувствуя, как в груди рвется последняя нить надежды.

***

Ишь чего удумала! Бобби он не дурак! Вот ни разу не дурак! Не умный прям, но и не идиот! Тут всякий знает, что чем дальше от плащей держишься, тем шкура целее! А Роберт Уотерс очень уж дорожил своей шкуркой. Она, хоть и плохонькая, да родная. Вторую Семеро не дадут, как ни проси! — Чего так долго, засранец? — Эрл походя отвесил мальчишке отплеуху. Ну, чтобы в следующий раз шевелился живее! Лопух! — Долго?.. Да вроде как обычно… — замямлил Бобби, косясь на бойцовый топорик, зажатый в здоровенной ручище пиратского выродка. Таким хрясь по башке, и все! Каюк! — Чего там ублюдок? Не подох еще? — лениво поинтересовался лысый, выпинывая мальчишку из подземелья. Ох, да тут десятка два таких камор было! Для обитателей кривенькой септы, а потом вроде как и забылись. — Нет… Но сильно худо ему… Леди Анна все плачет… — Бобби поежился, поправляя грязную рубаху. То ли от холода, что в подземелье пробирал до костей, даже несмотря на весеннюю теплынь наверху, то ли от ужаса, что остался за спиной. — Плачет? — рыготнул Эрл, шаркая по ступеням ногами, что столетний дед. — Завтра сир Кайл даст ей повод поплакать! — М? — мальчишка остановился, и лысый врезался в него на полном ходу. — Чтоб тебя! Чеши давай! — пират пнул Бобби в плечо так, что тот едва не упал. — Завтра будет веселый денек! Сир Кайл устал ждать! Король туго соображает, а значит сучке придется расстаться с ухом. Во потеха будет! Бобби запнулся о ступеньку и упал. Тошнота подкатила к горлу, и он толком и не понял, когда они вылезли на улицу позади занюханной харчевни, какой брезговали даже обитатели Блошиного конца. — Не вздумай сдернуть! Кайл тебя везде найдет! И… — Эрл выразительно провел пальцем по горлу. — Чик! Мальчишка кивнул, привалился к стене, чтобы медленно сползти вниз. Прямо *опой в грязь. Вонь в переулке стояла несусветная. Моча, гниль, прокисшее пиво – обычный коктейль. Хуже бывало только, когда с харчевни выбрасывали тухлую рыбу. Тогда хоть святых выноси. Эрл переваливаясь, что утка, уползал в свое логово. А Бобби тихонько завыл, до боли вцепившись зубами в согнутый палец. За что Боги покарали его?!