Глава 22. При свете луны

***

Если покинуть Винтерфелл через малые ворота еще до рассвета и отправиться на запад по узкой, укутанной изморозью дороге, то с первыми лучами солнца можно шагнуть под вечно зеленый полог Волчьего леса. Здесь он еще не настолько густой, чтобы полностью поглотить золотые лучи благостного светила. Могучие сосны перемежаются с вековыми дубами. В подлеске кроются птичьи гнезда. А на прогалинах дерутся длинноногие зайцы, знаменуя гоном скорый приход тепла. Тихо. За ночь знатно подморозило, и копытца Робкой Сэдди глухо стучат по промерзшей земле. Но, если хорошенько прислушаться, легко услышишь хруст ветки под тяжелой лапой или неосторожным копытом, дальнюю птичью трель, шорох ветра, запутавшегося в вершине сосны, говор непокорного ручья, по краям прихваченного ледком. Родные, знакомые звуки. На втором спуске Эйгон подернул поводья, направив кобылу на узенькую тропку, что, вихляя, спускалась к самому ручейку. … Его самое любимое место на всем Севере… Если бы Боги были благосклонны, то он обязательно привез бы сюда Анну. Показал бы дивный вид на бесконечный лес с могучего обрыва, поймал бы для нее одного из этих толстых бойких зайцев, а после сам изжарил его на костре. О, он всегда отлично справлялся с походной жизнью, хотя здесь в этом не было острой нужды, ведь в глуши, скрывшись от всего мира, дремала хижина. Отец гордо именовал ее охотничьим домиком, но по сути это была землянка с крепенькой двускатной крышей и одной просторной комнатой. Маленькие оконца под самой крышей почти не давали света, а печь больше чадила, чем грела, но Эйгон полагал этот домик самым уютным на земле местом. В кровати, устланной мехами, спалось слаще, чем в колыбели, а гомон ручья убаюкивал быстрее матушкиных песен, какие прочно засели в его голове еще в младенчестве. Иногда, на грани сонного забвения, он мечтал о мягком женском теле, прочно прижатом к ее собственному. Мечты были смутными, но невероятно теплыми и сладкими. Он точно помнил, что девушка из мечты пряно пахла сухими травами. … Анна… Это всегда была Анна… Боги! Эйгон бы жизнь отдал за то, чтобы любить ее на этом ложе вдали ото всех. В их собственном личном мирке, где не было Королей и лордов, принцесс и бастардов. Где они могли быть счастливы. Топ-топ. Вот и крыша домика, устланная толстым слоем земли и мха, проглянула сквозь частокол стройных ароматных сосен. Топ-топ. Сэдди заржала, раздув ноздри. — Тоже чувствуешь?.. — больше про себя спросил Эйгон, заполняя лёгкие вкусным воздухом, в котором таился призрачный запах дымка. Как жаль! Кто-то опередил его, заняв землянку. А мальчишка так рассчитывал провести несколько дней в уединении. Шлифовать камни, бить белку, думать… О чем думать? Обо всем и… Ни о чем. Просто искать равновесие и успокоение в простых делах. Маленьких и ничтожных. Сэдди дернулась под седлом, оглянулась на всадника, скосив испуганный коричневый глаз. Что-то было не так… И кобыла чувствовала таинственные вибрации так же чутко, как иные твари земные ощущают приближение землетрясения или другую злую напасть. Эгг оглянулся, повторив ее движение, но лес вокруг был спокоен и величественно красив. Он и сам ощущал себя сильным, полным энергии и жизни. Мышцы бугрились, натягивая кожу на рукавах камзола, бедра сильно сжимали бока Сэдди, пальцы уверенно держали поводья. И все же… Все же… Эйгон привязал лошадь к дощечке, криво прибитой при входе, и еще раз затянулся чистым морозным воздухом перед тем, как отворить дверь… … в Пекло. Эгг шагнул через порог, и чадный жар, густой, как смола, облепил тело. На лбу разом выступила испарина. Гадкий липкий пот заструился по груди и спине, пропитывая одежду, что отчего-то стала ужасна велика. Камзол висел до колен. Бриджи сползали. Ноги свободно болтались в сапогах, будто щепки в стаканах. Со свету он ничего толком не видел, часто глупо моргая от разьедающего глаза дыма. Дверь захлопнулась, отрезав путь к отступлению, перепугав мальчишку до полусмерти. Да, он снова стал маленьким! Щуплым мальчишкой с остро заточенным личиком и грустными фиалковыми глазами. Таким, каким был… Семь лет назад? Восемь? Больше? Эйгон не знал. Липкий удушающий страх захлестнул, комом застряв в горле. — Явился. — прокаркала старуха, согнувшаяся возле пышущей жаром печи. — Сам пришел. Даже звать не пришлось. О, он знал ее. Очень хорошо знал. Каждую морщину на обветренной северными ветрами коже, высоко подобранные седые патлы, нос, закрючившийся от старости, белесые бельмы в глазах. Знал и боялся сильнее, чем тех паучьих тварей, сложенных из остатков тел людских, на которых нравится разъезжать Королю ночи. Эйгон инстинктивно шагнул назад, но лопатки уперлись в дверь. — Огонь уже разгорелся. — едко усмехнулась старая Климентина, что когда-то давным давно грудью своей вскормила Кригана Старка. О ней говорили всякое. Мол, колдунья она, ведьма. Много чего говорили! Но самое страшное из услышанного вездесущими мальчишескими ушами было то, что старуха якобы горазда оборачиваться волчицей, а в жилах ее кровь лютоволка. И кровь эта силы дала их лорду, непоколебимой и бесконечной. … Она знала… В каждом взгляде, пойманным Эйгоном, была ненависть. Старуха будто видела его насквозь и презирала за грязную кровь. Глаза ее при виде Эгга неизменно загорались злым ненавистным огнем, словно это он был виновен в грехе матери. — Подойди. — Климентина небрежно поманила его пальцами, скрюченными, точно орлиные когти, и он шагнул вперед. Нет! Не он. Его ноги сами устремились к ней против воли, здравого смысла, против страха, наконец. Нестерпимый жар опалил лицо, заставив зажмуриться. В горле пересохло, дышать стало совсем тяжело. Эгг чувствовал, как страх парализует волю, превращая в безвольную куклу в руках старой ведьмы. — Криган слишком слаб. — вздохнула старуха, внимательно рассматривая мальчишку, точно невиданного жука. — Ему давно следовало указать тебе место. Думаешь, если нацепить тряпки с символом нашего дома, то станешь Старком? — заскорузлый палец с толстым желтым ногтем ткнулся в щуплую грудь с такой силой, что Эгг покачнулся. — Щенок! Сморщенное жабье лицо, больше похожее на жуткую посмертную маску, склонилось к нему невыносимо низко, но пошевелиться было невозможно, и Эйгон лишь испуганно пискнул. От нее несло старостью, тленом и болотной сыростью. Смертью. — А может ты думаешь, что украденное у принца яйцо сделает тебя Таргариеном? — усмехнулась Климентина, хищно обнажив ряд напрочь гнилых зубов. — Ты — не Старк, не Таргариен. Просто грязь… Губы дрожали от ужаса, но в груди просыпалась жгучая ненависть. Нет! Он — не грязь! Не плесень! Он… Кто же он?.. — Но… — заикнулся было Эйгон, чувствуя, как против воли на глазах выступают слезы. — Чаргос выбрала меня… Сама! Потому что мой отец… Настоящий… Эймонд Таргариен… Старуха зашлась смехом. Хриплым и низким, подходящим на лай бешеной собаки. Запрокинув голову к темным балкам она хохотала, а тень ее танцевала на стенах, обращаясь то волком, то призрачным чудищем из детских сказок. — Значит Таргариен? — выплюнула она, наконец угомонившись. — Вот кем маленький ублюдок себя возомнил! Драконом! Да? Эйгон молчал. Слезы катились по щекам, обидные и горячие. Лицо пылало от стыда и дикого жара. Хотелось сбежать, но ноги не слушались, намертво вросли в пол. — Мы можем это проверить! — почти весело воскликнула старуха и пнула промеж лопаток к печи. — Если ты — настоящий дракон, пламя не навредит тебе. Огонь не может убить дракона. Эгг завизжал, когда цепкие пальцы сжались на его шее и потянули вниз — прямиком к пылающим углям. Жар до боли жег лицо, выпаривая с кожи слезы, а следом, похоже, и соль. Боги! Он был слишком мал и слаб, чтобы противиться! — Ну, же! Давай! Докажи, что ты — дракон! Давай же, щенок! — вопила старуха, пока мальчишка извивался ужом, пытаясь уйти из цепкого болезненного захвата. Не получалось! Огонь был все ближе, и Эйгон в отчаянии уперся руками в стену, но ведьма давила и давила, монстром засев у него на закорках. Безумный хохот и вопли саднили в висках. Тело дрожало от невыносимого напряжения. — Кровь дракона, а визжишь как сучка! — прошипела она в самое его ухо и рывком дернула вниз. Эйгон инстинктивно выставил руку, чтобы не ткнуться носом в красное злое пламя, и та взорвалась всепоглощающей болью, какой он еще не испытывал…

***

Кровь ударила в голову диким страхом, заставив Анну подскочить на месте. Уснула! Чтоб тебя так и разэтак! Обычно девчонка никак не могла уснуть, когда Эйгона утягивала дрема. Все казалось ей, что именно во сне с ним может плохое случиться. А тут виском к стене притулилась, и как будто свет в голове померк. Бах и яма. Он кричал. Или рычал. Жуткий нечеловеческий звук бил по нервам со страшной силой доводя до паники. — Эгг… Эйгон… Проснись! Прошу тебя!!! — запричитала Анна, коснувшись его волос. Боги! Его тряхнуть бы как следует — разом бы из любого кошмара вышибло! Но Эйгон лежал на правой стороне, а больная рука его была сверху. Трогать ее лишний раз было хуже смерти. И Анна от нервов заегозила на месте, затряслась, заскакала на заднице. — Я здесь! Рядом! Прошу тебя… — истерично всхлипнула она, чмокнув мальчишку в ухо. Тело Эйгона дергалось, словно его пробивало током. Рычание перешло в хриплый стон, полный боли и отчаяния. Анна судорожно соображала, что делать. Холодный пот выступил на лбу, сердце бешено колотилось в груди. Нужно было сделать хоть что-то! Анна подскочила и заметалась по каморе, точно умалишенная, едва не рухнув, запнулась о ведро. Точно! Вода! Пекло, какая дура! Сразу не сообразила! Подхватив ведерко, девчонка рванула обратно, чтобы щедро плеснуть в пылающее лицо Эйгона. Боги… Такой горячий… Невозможно… Невероятно горячий. Дернувшись, мальчишка открыл мутные больные глаза. Рычание стихло, сменившись тяжелым, прерывистым дыханием. Он смотрел на Анну, но не видел ее, все еще блуждая в горячечном кошмаре. — Я не… грязь… — на грани слышимости выдохнул он, едва приметно шевельнув губами. — Тссс… Тише, тише, миленький! Потерпи… Я тебя оботру водичкой, и сразу лучше будет… Это все жар! Лихорадка! Вот и мерещится всякое! — затараторила с перепугу Анна, шустро расстегивая камзол на его груди. Задрала рубаху и наскоро протерла влажной тряпицей. Хоть и невесть какая, а помощь! Да что же это… Насколько его еще хватит?! Эйгон сильный. Очень сильный! И любит она его так сильно, что вовек от себя не отпустит! Даже Неведомому не отдаст! Но, Семеро, как же страшно… Все внутри Анны вибрировало от ужаса, беспомощности и непомерно тяжелой ответственности за чужую жизнь. Хотелось опустить руки, биться головой о камни, реветь в голос, а потом просто безразлично пялиться в темноту… Но кто тогда позаботится об Эгге?! Рядом с девчонкой всегда кто-то был. Большой, сильный, смелый. Кто-то, кто мог защитить. Гвардеец с золотом на плечах, а может с белым плащом. Лорд десница. Альберт, наконец… Ага! Он сильный, хоть и любит дурачком выставиться, но если припрет, то шелуха эта разом слетает. Уж Анна-то знает! А над всеми ними — отец. Боги, как же девчонка нуждалась сейчас в его силе. Но… … здесь была только она, и горячий невменяемый Эйгон… … что непрестанно шептал какие-то бредни про драконов и пламя, с шипением выдыхая воздух. От этого было жутко и муторно. Словно он уже видел тот, другой, мир, где всем место сыщется, но чем позже, тем лучше! — А хочешь я спою для тебя?.. — Анна старалась говорить с Эггом так, словно в себе он, а то недолго и самой крышей поехать в дали дальние. — Песню, что нам с Джей папа пел, когда мы малышками в одной комнатке спали… Красивая очень! И бедки все лечит… Эйгон молчал, тяжело дыша, и девчонка приняла это за согласие. Ну, не возмущается же — значит хорошо все! Подползла поближе, голову его на коленочки себе положила и запела тихенько сперва, а потом все громче свободнее… Валирийский волшебным рокотом сходил с губ, обволакивая, баюкая исцеляя… Складываясь в колыбельную.

***

— Ваша милость! Не стоит спускаться в город. Это небезопасно. — бормотал десница, семеня по пятам за ретивым правителем. — Люди сира Грейсфорда — лучшие воины на всем побережье! Они вышколены, как бойцовые псы! Вам не о чем беспокоиться… Эймонд замер, полностью слившись с тьмой. Только волосы отливали противоестественным демоническим серебром, впитывая лучи редких звезд, только-только прорезавшихся на небосводе. Ближе к воротам мерцали золотом факелы, ржали лошади, гудели голоса, но у дверей было мрачно, страшно и темно. Должно быть, гвардейцы в спешке выхватили факелы, которые прислуга зажигала с первыми сумерками. — Твои псы глупы и беззубы. — процедил сквозь зубы Король. — Я не видел дочь почти семь дней! Если мрази ошиблись, я лично казню их на месте. Лорд Анвин отступил. Глупо лезть в глотку дракону. И глупо вдвойне, если тот ранен. А Эймонд был ранен в самое чувствительное место — в сердце. — Накиньте хотя бы плащ… Ваши волосы… — обреченно вздохнул десница, протягивая Королю свой собственный, не особенно роскошный, но горячо любимый. Впереди басил Криган Старк, раздавая команды. Лидерская мощь его полностью погребла под собой авторитет командира золотых плащей, сира Джорджа Грейсфорда, что, скрипя зубами, повторял указания своим людям. Про себя сир Джордж по сотне раз на дню проклинал северянина, за пару дней силой перетряхнувшего не только город, но и личный состав, а заодно и казармы. Несколько капитанов лишились голов, проворовавшийся казначей гнил в темнице, сотня гвардейцев зализывала раны, после воспитательного охаживания двухвостой плеткой. Разомлевший народец живо пришел в себя и забегал порезвее муравьев в растревоженном муравейнике. Даже плащики выстирали! Только вот принцессу так и не сыскали… … пока после обеда в казармы не притащился грязный оборвыш. Говорит, мол, знает где миледи, но говорить только с самым главным будет. Только кто ж его к самому главному-то допустит?! Только вот к ночи и прорвался. Нынче лорд Старк лично держал змееныша за шею, поддавливая, когда тот порывался сбежать. Еще ни одна тварь не выскользнула из волчьей пасти! И этот не смоется! Пацан бледнел, краснел, плакал. Ныл, что девка, размазывая слезы по замусоленым щекам. Видно было, что боязно ему. Передряга-то знатная заварилась! Почти три десятка вооруженных до зубов воинов готовились выступить в путь дабы приструнить наконец ублюдков, покусившихся на святое. — Вы с нами, Старк? — безразлично поинтересовался Эймонд, на мгновение поравнявшись плечами с северянином. — Если позволит ваша милость. — отозвался тот, окинув фигуру Короля быстрым взглядом. — Я обещал жене вернуть Эйгона и собираюсь сдержать обещание. Взгляды пересеклись. Сцепились и не собирались разъединяться, переходя все рамки дозволенного, пока сир Грейсфорд не скомандовал готовность. Эймонд наконец быстро кивнул, и Криган отвлекся на стройные ряды конных, собирающихся покинуть врата Красного замка, чтобы присоединиться к тем, что уже ждали снаружи. Сил показаться на глаза Люцерис Король так и не отыскал. Ему нечего было ответить на ее обвинения и уж тем более на признание, поставившее мир на грань шаткого равновесия. «Ты должен мне хотя бы это…» исступленно шептала она, вновь напоминая обо всех потерях, столь прочно разъединивших их. Люк винила его в каждой ране, что незаживающими язвами гноились на сердце. Но, Семеро, что Эймонд мог сделать?! Отдать трон в руки женщине, что не смогла удержать столицу?! Не смогла заткнуть рты черни? Не смогла управиться с одним городом, замахнувшись на все Семь Королевств разом? Он просто делал то, что был должен. То, подо что сама жизнь заточила его, превратив в смертоносное оружие. Поправив ножны с мирно дремлющим Черным пламенем, Эймонд вскочил в седло отточенным быстрым движением и пришпорил гарцующего коня. Времени медлить не было — где-то там во тьме страдала его девочка…

***

Ночь полыхнула жаром. Давно Блошиный конец не знавал столь свирепых зачисток, когда в зловещей тишине очищался добрый квартал от всех обитателей. Невиданное мастерство золотых плащей убеждать бедолаг с помощью стали воистину не знало границ. Заспанные и помятые те молча хватали под мышки детей и улепетывали прочь, опасаясь королевской немилости. Ловушка захлопнулась. Сир Кайл развлекался с потаскухой, подобранной тут же на улице, пока двое других шумно резались в карты в ожидании своей очереди. Никто даже ухом не повел, когда первые гвардейцы позвякивая шпорами вплотную подступили с стенам их насквозь прогнившей обители, кое-как цеплявшейся за землю столбами опор в каких-нибудь трех минутах ходьбы от спуска в катакомбы, где томилась злосчастная парочка драконьих детей. Сир Грейсфорд махнул рукой, и мир ожил. Дверь со скрипом сошла с петель. Деревянные ступени застонали под тяжелыми сапогами, запах перебродившего эля, мочи и мерзкой жареной рыбы заполз в носы гвардейцев. Не дом — логово крыс и теней, где самое место сдохнуть мразям, осквернивших честь разбоем и работорговлей. Эрл и Геттард очухались только, когда над столом, заставленным грязной посудой, нависла тень первого гвардейца. Сталь скрестилась со сталью, истошно завизжала шлюха, насмерть перепуганная потасовкой. Сир Кайл предпочел схватиться за меч раньше, чем прикрыть зад. Суматоха, вопли, звуки побоища кое-как приглушали прочно запертые ставни, но ничуть не смазывали картины для ожидающих внизу. Эймонд превратился в мраморную статую, сжав до боли челюсти. Руки так и зудели схватиться за меч и ввязаться в побоище, но приходилось терпеть, надвинув пониже капюшон. Справа во тьме можно было различить более плотный сгусток мрака — лорд Старк, под тяжестью мехов фигурой походящий на разъяренного медведя, вздернувшегося на задние лапы. За плечами его блеснула рукоять Льда, случайно поймав луч факела. Сам этот меч был вызовом Королю и всему Югу. Непомерно широкий и бесполезный в бою он мог использоваться только для правосудия, а значит везде, где ступала нога Кригана Старка, Север нес свое правосудие. Даже здесь, где суд мог вершить один лишь Эймонд Таргариен. Эймонд исподлобья взглянул на Старка, но тот, казалось, не замечал его. Лорд Севера был поглощен ожиданием скорой развязки, его глаза заполняла мрачная сосреедоточенность. Эймонд стиснул зубы. Он не потерпит, чтобы северянин вершил за него ЕГО справедливость. Это его долг, его месть за поруганную честь дома Таргариенов. Запах крови донесся до них, просачившись сквозь щели в стенах. Звуки борьбы стихли. Эймонд почувствовал, как терпение его достигло предела, и шагнул вперед, тенью устремившись в логово врага, столь дерзко покусившегося на то, что принадлежит дракону. Трое гвардейцев, из тех, что остались страховать внизу, вытянулись в струнку при виде повелителя. — Ваше величество… Позвольте, сперва я… — заикнулся сир Грейсфорд, но отступил, едва приметив недобрую гримасу на точеном валирийском лике. Эймонд не спеша шагнул на первую ступень, что почти не скрипнула под тяжестью его тела. Факелы замерцали, будто готовые вот-вот погаснуть, и тьма хлынула из углов, лизнув сапоги Короля. Наверху его встретила привычная картина побоища. Два трупа в лужах крови оказались королевские гвардейцами. Они могли бы и уцелеть, но Эймонд приказал взять ублюдков живьем. Перепуганная голая девица выла в голос, забившись в угол. Сир Кайл задыхался в хвате мощных рук, исходя кровью из раны на плече. Увидев Эймонда, он попытался разогнуться, но лишь скривился от боли. — Какая честь… Сам Король снизошел до меня. – прохрипел он, ехидно сморщившись. Эймонд не ответил. Его взгляд скользнул по убогой обстановке, задерживаясь на деталях: разбросанные вещи, грязная посуда, прогнившие доски пола. Чуть дальше золотые плащи прижимали к полу еще двоих бандитов, настолько отвратительных, что язык не поворачивался назвать их людьми. Презрение и отвращение захлестнули Короля, но их боль пьянила, и хотелось насладиться ею сполна. — Имя. — Эймонд спросил тихо, но слово прозвучало резче щелчка плети. — Сир Кайл Вудс… — отозвался пират, которому скрывать было нечего. К чему игры, когда стоишь на коленях перед драконом в чем мать родила, не имея надежды на спасение? О, конечно, сир Кайл знал, что затея его рискована, и цена проигрыша — голова. Но, полно, Утонувший Бог — покровитель храбрецов, а не трусов. — Значит рыцарь. — констатировал факт Король, брезгливо сморщившись. За спиной запыхтел Старк, заставив кожу пойти мурашками омерзения. — Где же вы потеряли честь, сир? — Честь железнорожденного не в том, чтобы лизать ваш зад. — огрызнулся Кайл, безуспешно пытаясь распрямиться в железной хватке верных псов Короны. — И она принадлежит моему капитану… — Мертвому капитану. — поправил Эймонд. — Сир Арон мертв, а тело отдано псам. Зарычав, Кайл рванул вперед, в бешеном рывке сбросив с плечей чужие цепкие пальцы. Для железнорожденного не было ничего страшнее, чем коротать посмертие, скитаясь по суше бесплотным призраком. Каждый боялся этого больше, чем смерти. На Пайке подобная кара настигала лишь самых отъявленных беспредельщиков, посмевших оскорбить саму веру. «Плюнуть в море…» Как говорили там. — Еще немного, и тебя постигнет та же участь. Только ты будешь жив, когда псы начнут глодать твои ноги. — прошипел Эймонд, перехватив наглеца за горло. Запах крови дурманил рассудок, заставляя раздувать ноздри, и Король держал себя в узде силой воли, не желая, чтобы Старк увидел его настоящее лицо. — А если с моей дочери упал хоть волос, обещаю: жить ты будешь долго, но едва ли тебе это понравится. — Может и так, но твой бастард все равно сдохнет раньше!.. Глаза Эймонда вспыхнули яростью. Демоны, дремавшие в душе, взревели, требуя крови и возмездия здесь и сейчас. Он сжал горло Кайла так, что хрустнули позвонки. По телу железнорожденного прошла судорога, но в глазах не было ни страха, ни мольбы. Только ненависть. Король был готов сломать ему шею прямо на месте, но это вышло бы слишком быстро, слишком легко. Он оттолкнул пирата к ногам стражников, словно паршивого пса. — Отведите его в темницу. — бросил Эймонд через плечо, не сводя взгляда с мерзкой рожи Кайла. — Пусть наслаждается мыслью о завтрашнем дне. Повернувшись к Старку, Эймонд увидел в глазах северянина нескрываемое презрение. Волчий выродок всем своим видом показывал, что угрозы и пытки не есть правосудие. Ярость вновь заклокотала в груди. — Мое право. — процедил Эймонд сквозь зубы.

***

Бобби трясся посильнее, чем иной хворый в падучей бьется. Зубы так и лязгали, сбивая эмаль. Да он два раза язык до крови прикусил, пока Король и лорд Старк оттудова, сверху, спустились! Мальчишка их обоих как огня боялся. Больше! Больше, чем огня! Это ж вообразить страшно кто они и кто он! Он же пыли под их сапогами мельче! Оказалось, знать, что Анна — дочь Короля, и видеть этого самого Короля лицом к лицу — ооооочень разные вещи. Анна ж хоть и красотка, а все равно простая… Да Бобби ее толком и представить не мог в этом ихнем замке, что над городом дремлет. Он Кайлу говорил, мол, принцесса она, а сам и не верил толком. Это ж такое… Такое… Ну, в башку не вмещается! Что Эйгон — сынок лордов очень даже верилось. Ну, больше от того, какой он весь из себя правильный, надменный и выправка опять же… На дне таких нет! На него хоть тряпье вшивое намотай, а все одно порода видна. А Анна… Не похожа на этого вот… Она ж добренькая и смешливая, шутит ладно, хохочет невпопад, а папаша ее… Ой… Бобби попятился, желая слиться с тенями, провалиться под землю… Что угодно! Лишь бы не видеть, как Эймонд Таргариен идет в его сторону. Неспешно, но неотвратимо, как сама смерть. Да сбежал бы он! Так драпанул, что пятки только бы и сверкали! Так найдет же! Такой из под земли выколупнет да зайцем скакать заставит. — Показывай, где Анна. — прорычал Король так свирепо, что у Бобби чуть штаны не обмокли. Ой! Ему ж в лицо смотреть не положено! А он еще, как идиот, на повязку пялится! Мальчишка икнул, угнулся и пискнул тише мышонка: — Туда, ваша милость… Тут рядом совсем. И побежал вперед, один раз только и оглянувшись, чтобы хоть краем глаза заприметить как дружков его на улицу выволокли да под стену связанных бросили. Побитые, порезанные те совсем уж перестали походить на головорезов, какими матушки ребятишек стращают по всему западному побережью. Паршивые такие, как шелудивые псы, что и смотреть тошно. Да и не страшно вовсе! Ну, точно не так, как когда тебе дракон в затылок жаром дышит. С перепугу еще мыслишки всякие гадкие в башку полезли. Много-много! Что муравьи на сладкое. Вдруг дойдут они, залезут в нору эту крысью, а эти двое там… Ну, того. Как от чего?! От страха, от ужаса, от боли, наконец. Или сами себя решат от мук освободить. Такое с людьми часто бывает! Бобби знавал пару человечишек, что с горя невеликого взяли да натянулись к едрени фени. Веревку на горло — и поминай как звали! Ужас! Чистый кошмар! Пот так и тек меж лопаток, пока обходили они септу кособокую да криво прилепленную к той харчевню. Бобби, Король, главный плащеносец и этот… С мечом демоническим. Лорд Старк шагал следом, его лицо оставалось непроницаемым, но Бобби чувствовал на себе тяжелый взгляд. Он казался еще страшнее Короля, холодный и отстраненный, будто палач, ожидающий своего часа. — Здесь, милорды… Я сам сюда еду для миледи носил… — пролепетал пацан, прижавшись к камню, что спешно укрывался покрывалом росы. — Только ключик у Эрла был… Бах! Сир Грейсфорд с ноги вынес дверь, с готовностью рассыпавшуюся горстью прелой щепы. У Бобби едва глаза из орбит не выпали! Надо ж такая силища! Сам мальчишка и отворял-то ее с трудом, напрягаясь всем тощим тельцем. Из под земли пахнУло гаже, чем из гнилого рта столетней ведьмы, заставив сморщиться всех, кроме Короля, что смело шагнул вперед, не удосужившись даже вооружиться факелом. Видимо, тьма была ему нипочем. Следом зашли другие. Бобби волочился, зажатый меж сиром Грейсфордом и лордом Старком. — Так жаль вашего сына… — Бог весть зачем шепнул мальчишка, когда, не к месту обернувшись, поймал льдистый волчий взгляд. Криган только крепче сжал челюсти. Сырость обволакивала, словно мокрая ткань, проникая под одежду и заставляя ежиться. Каждый вдох обжигал ноздри зловонием гниющих кореньев, нечистот и застоявшейся воды – коктейлем, достойным самых мрачных глубин преисподней. С потолка, невидимого в этой кромешной тьме, регулярно срывались капли, глухо шлепаясь о каменные ступени с унылым монотонным ритмом. Бесконечная лестница, казалось, не имела ни начала, ни конца. Ноги скользили на ступенях, ведущих в мрачную бездну. Каждый шаг отдавался гулким эхом, которое шептало о потерях и давно забытых кошмарах. О драконах и беспощадности их пламени. О войнах и страхе. Темнота была плотной, осязаемой, словно живое существо, окутывала со всех сторон. Дрожащий свет факела сражался с ней в неравной схватке, отвоевывая лишь крохотный клочок пространства, едва достаточный, чтобы разглядеть ближайшие ступени. За этой узкой границей простиралась непроницаемая стена, скрывающая неведомые ужасы, таящиеся в глубине подземелья. И вдруг зловещая напряженная тишина распалась. Сдалась под натиском призрачной мелодии, звучавшей едва уловимо, на самой границе человеческого восприятия. Эймонд замер, подняв руку призывая всех прислушаться. Шкуру Бобби прямо таки судорогой свело! Страшно жуть! Будто сами призраки воют и стенают, навеки запертые в ловушке. Дальше — громче. Мелодия распадалась на слова, обретая голос. Сильная, живая, раскатистым эхом дробилась на сотни дребезжащих звуков, каждый из которых буквально кричал о валирийском происхождении песни. — Это… Колыбельная… — зачаровано выдохнул лорд Старк и осекся, поймав на себе дикий взгляд Короля. Тени бродили по лицу Эймонда, забирая последнее человеческое, что было в нем. — Люцерис пела ее нашим детям… Страшная гримаса ненависти свела на мгновение губы Таргариена, и тот отвернулся. — Эта дверь, милорды… — пропищал Бобби, аккуратно обогнав процессию. — Они там…Точно вам говорю! На этот раз пришлось наподдать плечом. Крепенько так наподдать! Несколько разочков. Должно быть, мрази постарались укрепить расползающуюся от времени древесину, но что она могла против первобытной мощи Кригана Старка, рвущегося к своему волчонку? Дверь сорвалась с петель и рухнула внутрь. Анна истошно завизжала, насмерть перепуганная огромным телом, ввалившимся следом. Кто-то здоровый и лохматый! Что медведь! Бобби точно к земле прирос, тенью прижавшись к стене. Ноги не держали его. Он знал, что дальше произойдет. Король увидит Анну. Что будет потом — он не мог даже представить.

***

Анна не хотела кричать. Крик — это слабость! А она была сильной! Хотела быть сильной. Но ужас сам рвался наружу диким визгом. В звуке том была боль Эйгона, испуг, обида, тоска… А еще горячая ненависть и жажда мести. Пока в дверь долбили, девчонка выпрямила спину, застыв точно вспугнутая лань, но стоило той рухнуть, как тело сместилось, инстинктивно прикрыв собой Эйгона. Боги, как она боялась… Каждую проклятую секунду! Каждый удар сердца! Каждый вдох и каждый выдох! Что они придут вновь, чтобы забрать у него что-то еще. Рациональность погибла. Она не понимала, что у господ пиратов есть ключ и нет нужды ломиться, что медведь в берлогу. Просто кричала, прикрыв рот пальчиками, пока не увидела ЕГО… Эймонд сложился из теней на границе света и мрака, ослепительно блеснув платиной на плечах. Он был так высок, что пришлось сложиться едва не вдвое, чтобы вползти в крысиное логовище. Надрывное «Папа!..» едва не разорвало сердце, давно уж отвыкшее болеть за других. А секундой позже Король покачнулся, поймав дочь в объятия. Грязная, всклокоченная Анна вовсе не походила на дерзкую избалованную принцессу, ураганом сметавшую все на своем пути. В безумно горящих глазах мерцало неверие и страх, и вся она пахла… Болью. О! Уж этот аромат ни с чем нельзя было спутать, но впервые Эймонда воротило от него. Он тяжело дышал, моля всех Богов разом, чтобы эта боль не принадлежала ей. С ней могли сотворить что угодно, и тогда даже самая жестокая расправа над подонками не залечит ран его девочки. Он сжимал в руках хрупкое тельце дочери, что билось в остром нервическом припадке, пока наконец шок не прорвался слезами облегчения. Анна ревела, как последняя дура, заходясь в истерике. Ей не хватало дыхания, но ужасно хотелось вдохнуть его запах — волшебную ледяную смесь из мяты и стали, дарующую успокоение и уверенность. Ведь пока отец жив, с ней больше не случится ничего дурного! Ни с ней, ни с Джей, ни с малышами! И с Эйгоном не случится! Конечно, нет… Конечно… — Хэй, Эгг! Эйгон! — где-то за ее спиной лорд Старк пытался привести сына в сознание, но тот неумолимо соскальзывал в горячечное забытье, едва приоткрыв глаза. — Давно это с ним?! — рявкнул Криган, развернувшись к Анне. — Принцесса, теперь не время! Давно у него горячка?! Девчонка мигом заткнулась, задушившись рыданиями, и точно марионетка на ниточках дергано обернулась назад. Озарение больно впилось в сердце, заставив обратно сжаться в комок едва расслабившееся нутро. … Ничего не закончилось… Да, они были здесь. Отец и лорд Старк. Самые могущественные люди во всем Вестеросе! Но что они могли против смерти, если вся сила их была в том, чтобы отбирать жизни, а не дарить их?.. Они не помогут Эйгону. Просто не могут… Не знают как. — Я не… Чуть меньше суток, милорд… — в растерянности свела принцесса точеные бровки. Время здесь не ощущалось вовсе! Длинное и вязкое растягивало секунды в часы, а часы в недели. Анне казалось, что они провели здесь десятилетия. — Вот дерьмо! — прорычал Криган, подхватывая Эйгона на руки. Как бы ни был силен северный лорд, а все ж и ноша его была непомерна. Старк покачнулся — Анна запищала, будто это ее могли уронить. Аж на месте подпрыгнула! — Все в порядке, принцесса. — уверил ее северянин, выравниваясь. По бычьи пригнув голову он шагнул вперед, вынуждая Короля отступить с сторону. — Это все из-за меня… Я должна была слушаться! Сидеть в замке… И он целый бы был… — затрещала Анна, увязываясь следом. Ручки непрерывно поправляли спутанные кудри Эйгона, влажные от испарины. — Я… Я что хотите сделаю, только бы Эгг поправился! Я… Я умру без него. Девчонка болтала, а Криган урывкой взглянул на Короля. Да что греха таить! Лорд Старк желал увидеть ЕГО реакцию, узнать чувствует ли тот хоть что-то при виде собственного дитя, одной ногой шагнувшего в Пекло. Умеет ли их Король вообще чувствовать? Желал и боялся. Боялся увидеть чисто отцовское горе, такое же острое, как то, что рвало его собственное сердце при виде заострившегося изможденного лица Эйгона. Это значило бы только одно: Эймонд Таргариен все это время знал правду. И, возможно, каким-то образом поддерживал связь с Люцерис. Но… и обратное пугало не меньше, ибо его мальчик не заслужил равнодушия того, от крови и плоти кого был рожден. То же, что обнаружил лорд Старк на лице Короля, было совсем, абсолютно иным. Словно не человек сейчас взирал на бесчувственное тело в чужих руках, а чудовище. В точеных чертах не было скорби, боли, сочувствуя, не было потрясения, участия… Там вообще не было ничего человеческого. Одинокий аметистовый взор заполнялся первобытной яростью, настолько горячей, что, казалось, вот-вот пламя полыхнет из раздувшихся ноздрей. … Когда процессия, миновав ступени бесконечной лестницы, оказалась на свободе, на небе сияла полная луна, освещая Блошиный конец во всем его убожестве. Анна, неустанно болтавшая всю дорогу, вдруг заткнулась на полуслове и покачнулась, едва не упав, но Эймонд вовремя подхватил ее. — Здесь слишком… Много воздуха… — с трудом проговорила она, зажмурившись едва не до боли. — Не могу… Мир казался невероятно большим. Безграничным. И ужасно пугающим. Будто тело ее уже приспособилось к жизни взаперти, в каморе, где чадящий факел неизменно выжигал весь кислород до последней капли, а помойное ведро смердело, до слез разъедая глаза. Эймонд не знал что делать и что говорить. Просто держал ее, поглаживая по плечу, пока Анна не разогнулась, сконцентрировавшись на единственно важном — на Эйгоне. От мысли, что лорд Старк заберет его у нее, спрячет в замке, запретит спать у его ног, держать на коленях голову, считать вдохи и выдохи, земля уходила из-под ног. Боги! Она не имела ни малейшего права быть подле Эгга. В глазах Двора подобное — дерзость, позор, грех. Но любовь выше условностей. Анна желала быть с Эйгоном до конца, а значит так тому и быть! Гвардейцы подсуетились, подогнав карету к выходу из грязного проулка. Лошади нетерпеливо пряли ушами. Слышалась болтовня. Один из вояк от небольшого ума развлекался, пиная под ребра сира Кайла, которому все же позволили прикрыть зад после неудавшейся оргии и даже наспех перемотали плечо, чтобы гаденыш не подох раньше, чем на то будет королевская воля. Эймонд резво вскочил на спину коня, и тот загарцевал под ним, почуяв недобрый настрой всадника. Пылая гневом, Король наблюдал, как Криган Старк бережно устраивает мальчишку в карете, стараясь лишний раз не тревожить изуродованную руку. Анна стояла подле, натянувшись струной. Тонкие ручки были заломлены в жесте полнейшего отчаяния, и без слов было ясно, что все помыслы ее от начала до конца принадлежат возлюбленному. Ярость кровавой волной залила мир, на мгновение лишив зрения, пережав горло горячей стальной ладонью. Он попытался усмирить дыхание, как то советовал старый Арчер, его неизменный слуга, перевидавший на своем веку бесчисленное множество гневливых припадков драконьего Короля. Не помогло! Все мысли крутились вокруг Эйгона. Пересохших растрескавшихся губ, ввалившихся глаз, пылающих щек, тряпицы, пропитанной гадкой сукровицей… Впервые Эймонд безошибочно разглядел в резких чертах мальчишки собственное отражение, бережно дополненное теплом осени. Истерика Люцерис эхом бродила под сводами черепа, утверждая, что Эйгон его… Его… Что бы это ни значило. Невменяемый взгляд скользнул по толпе из гвардейцев, чтобы остановиться на б*ядских отморозках, посмевших поднять руку на его… Сына? Даже в помешательстве, Эймонд не мог назвать Эгга так. Но и ублюдком назвать не желал тоже. Сир Грейсфорд за шкирку притащил немытого гаденыша, чтобы оставить рядом с подельниками. Тот все жалобно оглядывался, будто ища поддержки или защиты. — Я с вами, милорд! Прошу, не прогоняйте меня. — как-то совсем уж жалко пролепетала Анна, и Эймонда взорвало. Будь все проклято! Эти твари изувечили его кровь и плоть, заставили страдать его дочь, едва не свели с ума его… Люцерис. Они должны заплатить за это! Долго и болезненно расплачиваться за каждую слезу, за каждый стон, за каждую каплю крови. — Сир Грейсфорд. — сталью разрезало ночь, привлекая всеобщее внимание. — Отрубите им пальцы. Сколько сочтете нужным. Спеленутые по рукам и ногам пираты в панике трепыхнулись. Эрл, кажется, заскулил. Бобби завизжал, что твой поросенок. — Нет! Нет! Прошу вас! Умоляю! Я не хотел ничего плохого! — вопил он, на коленях устремившись в сторону Короля. — Они меня заставили! Прошу вас! Принцесса! Леди Анна! — Боги! Отец! Он же совсем ребенок! Это он помог нам! Пожалуйста! — Анна метнулась к Королю языком пламени, до конца не веря собственным ушам. Пекло! Какая невероятная жестокость! Недостойная их рода! Да, ублюдки заслуживали смерти, но быстрой и честной. А это… Это было отвратительно. — Это не обсуждается. Они изменники, а измена не имеет возраста. — холодно обронил Эймонд и, склонившись в седле, силой отодвинул дочь от коня. — Ради меня, папа… — растерянно шепнула Анна, но едва ли Король ее слышал, сорвавшись с места…

***

Рассвет — дар, ниспосланный Богами уставшему от тьмы миру. Щедр великий Творец! Словно кистью расцвечивает небосвод нежнейшими оттенками. Розовый и лиловый мешаются с золотом и багрянцем, создавая картину, способную пробудить к жизни даже самое черствое сердце. Это не просто утро — момент истины, когда стираются границы меж мирами и человек ощущает свою связь с чем-то большим, непостижимым, глубоким. Боги даруют рассвет, дабы напомнить о вечном цикле жизни, о неизбежности перемен и о красоте, окружающей нас, даже в самые трудные времена. Нужно лишь научиться видеть их дар, ценить его и использовать во благо! Ведь каждый рассвет – это обещание нового начала, шанс стать лучше и сделать мир вокруг светлее. Леди Алисента видела много рассветов. Прекрасных и чистых, когда замирала душа, подчиняясь красоте момента. И казалось, что Боги наконец-то обратили на нее свой взор и позволят начать все заново, сбросить бремя вечных забот, вдохнуть полной грудью свежий воздух нового дня, ощутить прилив сил. Но было в ее жизни не мало и воистину черных рассветов, когда не хотелось дышать, не хотелось открывать глаза, ибо новый день нес лишь тревоги да непомерные тяготы. Говорят, Боги дают каждому столько, сколько тот может вынести. Должно быть, ее силы были переоценены еще до рождения. Иначе как пояснить то, что рассвет ее жизни так быстро обернулся закатом? Она была юна и прекрасна, а Боги принесли ее в жертву драконьей династии, подстроили под ритм жизни угасающего Короля. Она заботилась, рожала, воспитывала, оберегала, вместе с мужем шагнув из отрочества в старость, прогоркшую ладаном и напрочь провонявшую елеем. А рядом не было никого, кто мог бы взять за руку, сказав «Я рядом…» Никто не знал, как тяжело приходилось леди Алисенте там, где почитали драконов, попирая веру. Все усилия пали прахом — ее дети остались глухи к гласу божьему. Каждый из них был Таргариеном, а значит драконьим пламенем, заточенным в клетку бренного тела. Мятежный Эйгон, мечтательная провидица Хелейна, взрывоопасный Эймонд и даже малыш Дейрон, оторванный от матери волею сира Отто. Каждый искал спасение в удовлетворении страстей своих, а не у стоп святой Седмицы. Они забыли лик Бога, и тот покарал их слишком жестоко. Все, что осталось бывшей Королеве, — молиться и размышлять. Просить Старицу о милости и снисхождении к детям ее в посмертии. Чтобы не наказывали их сверх меры, не мучили сильно тех, кто вдосталь настрадался при жизни. Каждый новый день леди Алисента встречала с молитвой на устах и очами, подведенными горе. Где-то звенел излишествами и развратом бесконечный праздник, затеянный остатками ее семейства, а в скромной келье было тихо и благостно. Но… … тревога может просочиться даже сквозь камень. Вот и ушедшая от мирского мать Короля встрепенулась, узнав, что некое горе крыльями своими окутало Красный замок — место, что так и не стало для нее домом. Рассвет только-только забрезжил над морем, когда старая Королева ступила во двор замка, тихо шурша по мостовой серым подолом монастырского рубища. Позже, в своих покоях, она обычно принимала более светский вид, дабы поддерживать образ матери всесильного Правителя земель вестеросских. Прозрачный туман мороком оседал на холодные камни, редея с каждым мгновением. У ворот дремал стражник, приткнувшись кое-как в уголку. Тишина… … взорвалась шумом надвигающегося отряда. Из недр Гавани волной выливались конные, стучали подковы, ржали лошади, кто-то гаркал команды резким вороньим голосом. Леди Алисента едва успела посторониться, как двор до отказа заполнился людьми, над которыми сияющим призраком возвышался ее сын. Странно, но сколько ни смотрела леди матушка на Эймонда Таргариена, а один только разум шептал ей, что мужчина этот связан и с ее кровью тоже. Сердце будто бы противилось этой связи, ибо весь он от начала до конца был инороден самому ее мировосприятию. Боги… Боги покарают ее за это! Ибо дитя есть крест для матери! Должно быть, Семеро подарили именно ей столь непростое дитя, дабы испытать ее жертвенность и смирение. — Эймонд! — позвала она негромко, но властно, как научилась за бесконечно длинные годы, когда жажда власти еще горячила ее зеленую кровь. По разом закаменевшей спине сына было понятно, что тот услышал ее. Услышал, но не особенно рад встрече. Понадобилось несколько невообразимо долгих мгновений, чтобы Эймонд смирился с неизбежным и грациозно соскочил с жеребца. — Чем обязан, матушка? — брезгливо скривившись, поинтересовался он, на ходу стягивая перчатки. — Что происходит? Город заперт, народ негодует… Покоя нет даже под сводами септ. Леди Алисента беспокойно переводила взгляд с изможденного лица сына, очевидно, несомкнувшего глаз этой ночью, на карету, что вползала во двор, плавно покачиваясь, точно лодчонка на волнах в спокойный день. — Сегодня ворота откроют. — нехотя обронил Король, совершенно неготовый к препирательствам с матерью. — Что я должна знать, Эймонд? Что ты натворил ?— теряя терпение, в лоб спросила та, обвиняюще уцепившись за сына своими извечно страдающими карими глазами. О, матушка давно уж не питала иллюзий! Ее сын был помечен несчастливым роком, должно быть, еще в ее утробе, и с тех пор каждое несчастье и бедствие хранило в себе отпечаток его властной натуры. Ну, может, кроме стихийных, навроде штормов и потопов! — Уже все в порядке. — теряя самообладание, процедил тот сквозь зубы. — Можешь вернуться к своим молитвам. Более тебя не потревожат. — Это… Это ты называешь «в порядке»?! За спиной Эймонда из кареты выползла Анна. Оборванная и бледная она являла собой всю скорбь и усталость этого мира, столь отчаянно контрастирующие с обычной ее веселостью. — Помогите! Помогите лорду Старку! — запищала она, и разом два гвардейца ринулись на помощь Кригану, который физически не мог протиснуться в двери с грузом на руках. Девчонка обвела невидящим взглядом двор, даже не узнав бабушку, и, нервно выдохнув, засуетилась вокруг Эйгона. По пути мальчишка пришел в себя то ли от тряски, то ли от свежего воздуха, и теперь весь писк Анны был адресован исключительно ему. Принцесса, ничуть не смущаясь, сыпала словами, которые благородная леди имеет право говорить только мужу. Да еще так громко, что леди Алисента едва не поседела во второй раз, услыхав стенания внучки, сплошь прошитые любовными словечками. — Это кто?! Сын Старка? Это невозможно! Ее репутация… Анна!.. — встрепенулась бывшая Королева, но Эймонд торсом преградил ей путь. — Прибереги нотации для лучших времен. Детям нужен отдых. Набрав побольше воздуха в грудь, сын скрепил таки сердце, чтобы поделиться сутью произошедшего. Но скупые выверенные фразы не могли обмануть матушку — воображение живо дорисовало ужасов, пережитых внучкой, в таком избытке, что она покачнулась. На крыльцо, тем временем, выбежала леди Старк. Заплаканная и тревожная ломала руки, не зная можно ли прикоснуться к сыну. А мейстер Ланс указывал подмастерьям как сподручнее разместить носилки, дабы освободить лорда Старка от непосильной ноши. — Бедный мальчик… — всплеснула руками леди Алисента. — И все же… Ты должен ей запретить! Она помолвлена! В ее возрасте девушки крайне легкомысленны. Анна может думать, что влюблена в него, но завтра увлечется другим. Совершенно немыслимо… Позволять ей все это! — Он мой сын. — отчеканил Эймонд, решив разом прекратить бессмысленные стенания. Он не мог найти в себе сил оторвать Анну от Эйгона. По крайней мере, не теперь, когда все вымотаны и испуганы. После ее признания и откровений мальчишки Пика об их глупой детской влюбленности Эймонда точно выкинуло в прошлое. Все те, острые, пьянящие чувства, что он когда-то испытывал к Люк, вернулись ударом под дых. Он понимал чувства Анны, не принимая их до конца, и просто не мог сделать сейчас ей еще больнее, чем есть. — Он… Что?.. — матушка открыла рот, а закрыть уже не смогла, пытаясь уложить в голове всю абсурдность услышанного. — Не Анна выбрала его. Ее кровь. Таргариен для Таргариена. Так предначертано. — безэмоционально заключил Эймонд, поймав меж тем случайный взгляд Люцерис. — Это невозможно. Ты грозился вырезать племяннице глаз… Я помню… — в полнейшем смятении леди Алисента вцепилась в многострадальную кожу подле большого пальца, безжалостно раздирая ее. О, Семеро, за что вы наказали леди Хайтауэр, навеки кровью связав с этим безумным семейством?! — Ты… Это была месть?.. — Мама! — рыкнул Эймонд, в бешенстве раздув ноздри, и тут же поднял выше голову, стараясь дышать глубже. Эта женщина могла вывести сына из равновесия одним только словом! И искренне не понимала что с ним творится. Не знала когда молчать, а когда говорить, доводя его до белого каления. А главное… Он! Эймонд Таргариен! Король! Был перед ней абсолютно беспомощен… Каждое его уязвимое место было на виду, и мать из раза в раз играючи вонзала в них острые коготки, прикрываясь болтовней об общем благе. С запозданием одинокий фиалковый взгляд обнаружил на балконе прямо над двором перекошенную физиономию лорда Ланнистера, очевидно, полагавшего себя оскорбленным с головы до пят. Но сил беспокоиться и об этом уже не было. — Если то, что ты говоришь, правда… Мальчик опасен. Хоть старая Королева уж много лет как была далека от большой политики и вопросов, что вершились в недрах Красного зала у подножия Железного трона и за столом Малого совета, но не видеть очевидного она не могла. И Эймонд тоже.

***

— Вы вообще когда-нибудь лечили людей?! — гневно ярилась Анна, пыхтя, что твой котелок на печи. — Принцесса сомневается в моих знаниях? В моей цепи нет только звена из драконьего стекла. — обиженно выпрямился мейстер Ланс, оскорбленный дерзкой девчонкой в лучших чувствах. Горше всего старику было от того, что в словах разгневанной принцессы таилась чистейшая правда. Он отлично принимал роды, лечил мигрень, варил лунный чай, справлялся с запорами, поносами, насморком и кашлениями, сводил синяки и ссадины мазючкой, замешанной на бадяге, аккуратнее всех штопал резаные раны, но такого дерьма отродясь не видывал! Рука юного Старка только если в кошмарах ему не мерещилась, заняв все до последней мысли. Старый Ланс перепробовал все! Вот вообще все возможное! Рана была тщательно очищена, промыта кипящим вином, прихвачена суровой нитью, ежедневно промывалась дубильным настоями и отварами, но все равно пришлось удалить под корень обрубки пальцев. Жар, едва стихнув, возвращался вновь, кисть заново раздувалась и пухла, а предплечье перевило темными вспухшими венами, жуткими на вид. Мейстер все тянул и тянул, откладывал до последнего, не желая пугать ни Анну, ни леди Старк, но все шло к ампутации. По локоть, а может даже и выше… — Ваша цепь звенит, как бубенцы на корове, и толку от нее столько же! Да посмотрите! Вы измучили его! Это не лечение! Пытки! —не унималась принцесса, совершенно забывшись и растеряв уважение, вполне уместное, если не к мастерству, то хотя бы к возрасту почтенного мужа. Эйгон и правда выглядел неважно. Слабым и уязвимым, совсем не похожим на себя прежнего. Лучше, чем было, конечно. Все же мак и усилия мейстера делали свое дело. Боль притупилась. Лихорадка донимала, но не жгла. Но внутри… Будто что-то сломалось, рассыпалось вдребезги и никак не могло срастись заново, и так, и эдак складываясь причудливой мозаикой. Слишком уж жестоко жизнь показала, что на любую силу найдется сила пожестче, а титул, имя и кровь и вовсе пустой звук. — Принцесса, прошу вас. Все мы на пределе, но мейстер Ланс не заслуживает таких серьезных упреков. — горестно вздохнула Люцерис. Хоть и велика была материнская тревога, но и ревности нашлось место в раненном сердечке леди Старк. Бойкой куницей вилась принцесса вокруг ее сына, оттеснив мать на второй, если не третий план. Ничто не оставалось без участия вздернутого хитрого носа леди Анны, что слишком уж открыто заявляла права на Эйгона. А еще… Девчонка вздрагивала на каждый шорох, и Люк без труда узнавала в темном фиалковом взгляде испуг. Это было страшно, но еще хуже было видеть, как хрупкая принцесса рефлекторно пыталась закрыть собой Эйгона. И слова, что должны были урезонить дерзкую девицу, сами собой застревали в горле. Анна недовольно вздохнула, не собираясь сдавать позиции. — Это не упреки, миледи. Это правда! — девчонка говорила, а сама неосознанно касалась стопы Эйгона мягкими вкрадчивыми движениями, устроившись задницей на краешке его постели. — Мейстер Ланс хорош, но здесь нужен огромный опыт. И я знаю того, у кого он есть. Старый мейстер поспешно откланялся, обиженно поджав губы, но от сердца хоть каплю да отлегло от мысли, что можно с кем-то разделить ответственность за жизнь мальчика. Сам Король интересовался ходом лечения, а тот скор на расправу. Хоп и голова с плеч! В след старику пыхнула огнем злобная фурия Чаргос тоже, очевидно, недовольная уровнем его лекарского искусства. Гадкой твари самое место в зверинце! А лучше в Логове на цепи! Вон едва одеяние не подпалила! Такая же язва, как и принцесса! — Не надо было тянуть! Будь на его месте тетушка Алис, ты бы уже был на ногах… — пискнула Анна, подползая поближе к Эйгону. Взгляд его был мутноват от мака, что в малой дозе притупливал боль, не гася сознание. — Она все-все знает… Все видела… Я ее приведу, и ты сразу поправишься… Правда, милый?.. Люцерис опешила, когда ручка Анны нежненько так опустилась на щеку ее сына, погладила. Нагло так, словно ей он принадлежит! И Эйгон тут же бледно улыбнулся, прижавшись к ладошке губами. Ужасно! Ужасно чувствовать себя ненужной подле собственного ребенка, но Люк умела проигрывать и, собрав остатки достоинства, выскользнула из комнаты. Но так, чтобы в щелочку видно все было… Ну, и слышно конечно тоже. — Знаешь, как я тебя люблю?.. — зашептала девчонка, ласковой кошечкой притираясь к здоровому плечу Эгга. — Больше, чем звезд на небе… Больше, чем капель в море… Знаешь, я как-то прочла, что полюбить — значит увидеть лицо Бога. Звучит как глупость, да? Но ты… С тобой все иначе. Ты рядом, и мир обретает глубину и краски… Становится таким, как его задумали Семеро… Девчонка на миг притихла и всхлипнула. — Не вини себя. — отозвался Эгг, прижимая ее ближе. — Ты ни при чем здесь. — Я… Я тебя вытащу, Эйгон! Веришь мне? Верь! Хорошо? — исступленно прошептала Анна и робко коснулась губ Эйгона своими. Люк моргнула, отступая во тьму коридора. Боги… Как же Анна не похожа на нее саму! В жилах ее смешаны кровь Стронгов и Таргариенов, но сама Люцерис никогда не была такой отчаянно смелой, дерзкой и безрассудной. Невозможно живой. Не боролось за себя и свою любовь, покорно принимала правила игры, определенные за нее другими. Но Люк знала и то, что леди Анне еще только предстояло постичь: … Любовь — всегда жертва…

***

Со дна Королевской гавани Красный замок мнился домом Богов. Всем известно, что Таргариены ближе к небу, чем к земле. Вот и обитель их шпилями подпирала небосвод, горой возвышаясь над головами обычных смертных. Алис давно уж привыкла смотреть на красные стены, вздыбившиеся океанской волной, запрокинув повыше голову. Иной раз так шею сведет, что и не раскрючишь так просто! Она не жаловалась, ведь иной раз над замком проносилась Среброкрылая с наездницей на спине. Одного взгляда на дочь было достаточно, чтобы жизнь обретала смысл, руки наполнялись силой и хотелось трудиться. Иногда Алис казалось, что Эймонд Таргариен просто был сном, призрачным видением, сотканным из лунного света. Говорят, в полнолуние можно воочию узреть свой самый большой страх или наоборот… Любовь. Он был и тем, и другим. Отвратительный и притягательный выпил ее, оставив опустошенной и треснувшей. Воспоминания со временем потеряли остроту и четкость, и Алис, пожалуй, могла бы увериться, что связь их была не более, чем плодом воспаленного сознания, бредом, сном. Чем угодно, только не правдой! Если бы не Анна. Легкая, будто бабочка, она порхала из мира богатства и роскоши в самые низы, походя сокрушая стены, их разделяющие. Не замечала! Анна была своей и в занюханой харчевне подле Лечебницы, и на балу у подножия Железного трона. Она задорно прыгала на колени к отцу, нагло перекладывая терновый венец Эйгона Завоевателя с его головы на свою, чтобы днем позже чмокнуть на прощание старую Алис, ничуть того не чураясь, не брезгуя. Нитью дочь соединяла эти две абсолютно разные вселенные, что могли пересечься только в огненном хаосе минувшей войны. Иногда Алис мечтала о спокойной жизни подле дочери. Не в проклятом замке, конечно! В тихом местечке на задворках Гавани или в деревушке навроде Хиллсайда. Представляла рядом с Анной простого сильного мужчину и пару-тройку ребят с ее каштановыми локонами. Чтобы жили они все вместе дружно и весело. Тогда и на тот свет отойти не страшно! Оно вообще ничего не страшно, если рядом любимые… Глупости, конечно, но сладкие! Анна ж, как ни взгляни, а от крови драконьей. Спокойная жизнь не по ней! Ей вон по сердцу в небе кренделя выписывать да с братом миловаться… А в том яда драконьего еще больше! Иначе не угораздило бы их так вляпаться… Так вот… Замок, говоришь, Красный. Ага… Здоровый! Страшный! Роскошью своей страшный. А еще тем, что там ОН живет. Алис не видела Эймонда Таргариена годков, поди, уж семнадцать. Ну, если только издали на спине дракона или там на праздник какой. Но то совсем не так, как ежели лицом к лицу. Да ноги бы ее не ступило в его логово демоническое, но Анна звала! Как откажешь? Как отвернешься? Тем более, сердце все изболелось по ней и по ее дураку Эйгону, что тоже для лекарки чем-то навроде сынка стал! Алис все себя винила, что не досмотрела и за идиотами влюбленными, и за Бобби. Очень хотелось воочию на дочь поглядеть, проверить, что цела, здорова… Может даже, обнять. Ага! С Анны такое не убудет! Тетушка Алис только во двор шагнуть успела, а дочь уже повисла на ней, обернувшись душистым вихрем. — Ну, наконец-то! Вы так нам нужны… — счастливо вздохнула Анна и силком потащила старую лекарку внутрь, не дав даже осмотреться толком. И давай болтать! Трещать без умолку, что сорока на птичьем базаре! У Алис голова кругом так и пошла от каши всей этой. И пираты, и старик мейстер, и папочка, что один сквозь всех прорубился и спас их обоих, и пальцы обрубленные… Демон не разберет чьи! И лихорадка, и песенка… А вокруг стены до неба, витражи, солнце радугой рассыпается. С ума сойти! Лекарка прислушивалась к болтовне дочери, зная, что та настрадалась, но больное сердце в груди трепыхалось вовсе не от страха за Анну. За нее уже было пролито море слез! Океан целый! Боялась Алис… Ой, как боялась столкнуться нос к носу со светлоликим Королем Таргариеном. Еще один поворот… Еще… И снова… И за каждым может быть ОН. — Вот. — наконец заткнулась девчонка, втолкнув Алис в спальню. … У настежь распахнутого окна стояла женщина… И старуха даже пару раз моргнула по-птичьи, прогоняя морок. Благородная леди до боли в сердце походила на Анну и на саму Алис… Не такую, как нынче. Скорее на ту, которую Эймонд Таргариен мальчишкой пригрел в постели, чтобы насмерть не замерзнуть в одиночестве. Благородный каштан отливал золотом, свободно струился по плечам, окутывая тонкую фигуру теплым облаком. Черты ее, аккуратные и мелкие, не оставляли сомнения в родстве с домом Стронгов. И Алис хмыкнула, узнавая… — Леди Старк! — представила Анна, чтобы тут же затарахтеть дальше. — А это лекарка, о которой я говорила. Тетушка Алис. Она все-все умеет! Она и не такие раны лечила! Правда же, тетушка?! Только теперь Алис заметила Эйгона, который притулился в кресле подле камина с пиалой в руке. Гадкий приторный аромат, который так старательно пыталась выкурить прочь леди Старк, был ничем иным как запахом макового зелья. — Ты бы, мальчик, не заигрывал без дела с ядом… — с ходу заявила Алис, кое-как сгорбившись в знак почтения перед его матерью. Смотреть на нее не хотелось, но глаза сами притягивались к той, которую она заменяла в стылых недрах Харренхолла месяцы напролет. Его сбивчивое «Люк…», кажется, навсегда въелось в подкорку извечной женской обидой на соперницу, которая прочно обосновалась в драконьем сердце, не оставив там места ни для кого более. Холеная сытая леди, отродясь не ведавшая тяжелой работы. Принцесса с драконом под задницей. Боги! Алис ненавидела ее всеми фибрами души так долго, что теперь не чувствовала ничего, выгорев до нуля. — Ты сможешь помочь моему сыну?.. — напряженно спросила Люк, шагнув ближе. Искусанная губа ее кровила, но не похоже, чтобы леди Старк замечала это. — Мейстер хочет Эггу руку отхватить! Говорит, мол, иначе никак! — опять затараторила Анна. — Тише, принцесса. — поморщилась лекарка, улыбнувшись настороженному мальчишке, что подобрался в ожидании очередного болезненного осмотра. — Помните, я вас учила? Дело… Серьезное дело любит тишину. Сейчас посмотрим… Посмотрим. Алис опустилась на табурет подле Эйгона и завернула просторный рукав его рубахи, обнажив мощное предплечье и часть плеча. — Не бойся. Старая Алис знает, когда больно, а когда нет. А ты вон какой… Все вытерпишь… Знаю я породу вашу… — будто про себя зашептала лекарка, обводя кончиками пальцев вспухшие темные вены и поддавливая то тут, то там. В углу злобно заворчала Чаргос, пыхнув ноздрями дымные струйки. — Спокойно, миледи. Я не наврежу вашему всаднику. Алис посмотрела прямо в глаза злобной ящерице, и та притихла, но так и осталась пялиться ненавистными змеиными глазами на ведьму. Мало ли что старухе взбредет в башку?! Алис осторожно развязала повязку на руке юноши. Ткань, пропитанная засохшей кровью и темными травяными настоями, предательски липла к коже. Ее пальцы, ловкие, но немного корявые от постоянного контакта с кореньями и снадобьями, двигались медленно и бережно, словно опасаясь причинить еще большую боль. В воздухе витал тяжелый запах болезни, смешанный с терпким ароматом лекарственных трав. Когда последний узел был развязан, и повязка оказалась в руках знахарки, та нахмурилась. Ничего неожиданного... Алис не нужно было смотреть, чтобы понять насколько все плохо, и все равно ей стало не по себе. На месте, где некогда были два пальца, зияла жуткая, воспаленная рана. Края ее были красными, опухшими и явно инфицированными. Рану пытались лечить, но безуспешно. Время было упущено. Эйгон зашипел сквозь зубы, и Люцерис охнула, покачнувшись. — Леди Старк! — взвизгнула Анна, подхватывая ту под руку. — Вам стоит прилечь! Это невозможно! — Плохо? — одними губами спросил Эйгон, и Алис кивнула, строго сведя брови. В глазах старухи мелькнула грусть и сожаление. — Ничего, леди Старк. — бодро проговорила она, бинтуя обратно рану. — Мальчик ваш очень сильный. Он справится. Я одну мазилку знаю… Мигом все как надо сделает! Лекарка как можно мягче улыбнулась Люк, и та разом расслабилась, сгорбилась, будто лишившись части костей. — Спасибо… — шепнула она и заплакала.

***

— Почему вы сказали неправду?! — обвиняюще выпалила принцесса, стоило дверям за их спинами затвориться с тихим шорохом. — Желаете, чтобы я сказала матери, что ее сын одной ногой в могиле? — Алис посмотрела на дочь с самого верха своего лекарского опыта, и девчонка, опешив, отступила на шаг. — Что?.. — пролепетала она, готовясь зареветь. — Ваш мейстер может отхватить мальчишке руку хоть по самое плечо, но едва ли это поможет. — лекарка говорила так просто, будто каждому было понятно что значат эти темные вены и алые пятна вплоть до самой груди. — Зараза уже расползлась по телу. Если что и поможет, то только… Да… Алис внимательно оглянулась. Вдали маячила фигура рослого северянина из личной охраны лорда Старка. Он неспешно мерил шагами площадку, с которой вниз стекала широкая мраморная лестница, и напевал бравурный марш, какой неизменно сопровождал в походах грозное войско Севера. Дверь же в спальню была закрыта плотно, и едва ли внутри можно было что-то услышать, даже если приложить ухо. — Твой Эйгон — бастард Короля… — цепко притянув Анну к себе, быстро-быстро зашептала Алис. — Откуда вы?.. — Тсс! В нем, как и в тебе, кровь драконов. Для всех она — яд, но для вас — благо! Знаешь, сколько той крови пролилось в Божье Око? Столько, что уровень на сотню дюймов подскочил и цвет потемнел… А она, зараза, тяжела! Злая! На дно вся напрочь осела, с илом да глиной смешалась… — Я не… — непонимающе хлопала ресницами Анна, про себя порешив, что старуха совсем сбрендила. Несет невесть что! — Хватай мальчишку, пока он в седле сидеть может, и тащи туда! — палец ткнул на Север, где за много лиг от Красного замка дремал опустевший много лет назад Харренхолл. — Я слова знаю… Хорошие! Ими силу природную пробуждают. Мать моя ведьмой была, а я только чуть-по-чуть ворожу, но вам хватит! Место тебе укажу, где грязь, на крови драконьей замешанная, наружу выходит. Брать будешь и слова мои читать… Так много, пока язык не отнимется! А потом еще столько же. Руку мазать будешь. Всю! Поняла?! От пальцев до плеча! И грудь тоже! И спину! И в питье мешать! Да, гадко, но ничего! Потерпит! Девчонка попробовала освободиться из неожиданно крепкой хватки, но не тут то было. Алис держала ее что клещами! — И не говори никому. Не поймут! Просто хватай, и, если Боги смилостивятся, мальчишка оклемается… А если нет… То, поверь уж мне наслово, человеку все равно где помирать.

***

Если задуматься, лунный свет похож на маковое молоко. Густой и серебряный делает мир ненастоящим, призрачным. Крадет резкость и глубину. Подчеркивает грани, вовсе неприметные днем. В лунную ночь и дышится иначе – медленнее, глубже, словно втягиваешь в себя не воздух, а саму тишину. Звуки приглушены, силуэты размыты, и кажется, что вот-вот провалишься в эту серебряную завесу, за которой скрывается нечто совершенно иное. Что-то забытое, древнее, шепчущее на непонятном языке. Эйгон, погруженный в тягучий дурман макового молока, то засыпал, то просыпался вновь, не разделяя сон и реальность. Сознание ускользало, реальность смешивалась с причудливыми видениями. Он открывал глаза, и в спальню жемчужными шарами вплывали дивные рыбы, покачивались на серебряных лучах, таяли… Их сменяли огромные ромашки, пробившиеся прямо из пола. Где-то смеялась Анна, требуя нарвать для нее букет. И вновь забытье. Глаза были открыты, но не видели, пока тьма не ожила, сложившись в высокую статную фигуру. Эйгон осоловело моргнул. …Король… …склонился над постелью Эйгона, его лицо, обычно суровое и властное, сейчас казалось задумчивым и даже… Печальным? Эйгон моргнул еще раз, пытаясь прогнать наваждение. Сон? Морок? Игра разума, отравленного опиатами? Или правда? Эггу казалось, что он чувствует чужое присутствие, ощущает тяжелый взгляд, пристально изучающий каждую черту его лица. Взгляд Эймонда Таргариена, холодный и пронзительный, будто проник в самую душу, разобрал, рассмотрел, собрал заново. Эйгон невольно замер, охваченный странным, щекочущим чувством. Словно осколки его разбитого Я все же нашли свое место и начали прикипать друг к другу в стремлении стать… …таким, как ОН. Сильным, уверенным, властным. Холодным, собранным. О, мальчишке даже захотелось, чтобы волосы его враз выцвели, обрели сияние серебра, коснулись плечей нитями лунного света. Внезапно легкое, почти невесомое прикосновение обожгло кожу, пронзив Эгга до глубины души, до самых костей. И тихий, хриплый шепот, растворяющийся в ночной тиши шепнул: «Мой сын».