Глава 27. Знамя мятежа (продолжение)

***

Эйгон ворвался как вихрь. Сияющий, невозможно красивый, обжигающе горячий. Он пронесся через половину Харренхолла так быстро, что все местные призраки и беспокойные души разметало ветром с его дороги. Кто-то звал его, потерявшись за широкими плечами, но мальчишка бежал к ней… К своей Анне. Каждый день разлуки он только и думал что о ней. О, Боги… Его любимая осталась совсем одна в змеином гадюшнике посредь земель, где каждый камень ненавидит саму ее кровь. Она была зла на него и даже не обняла на прощание, заставив потерять уверенность и веру в собственные силы. И вот он здесь. Перед ней. Перед своей принцессой. Самой прекрасной женщиной во всем Вестеросе! Анна глупо широко улыбнулась, шагнув навстречу любимому. Вернулся… Живой! Боги! Целый! С румянцем во всю щеку и с блеском в глазах! Совсем не такой, как уходил! — Анна… — восхищенно шепнул Эйгон и поцеловал… Властно и требовательно проник в ее сладкий ротик, обхватив огромными руками растерянное счастливое личико. Страсть захлестнула обоих огненным вихрем. Эйгон углубил поцелуй, прижимая Анну к себе так сильно, словно боялся, что она исчезнет. Он ощущал ее трепетное дыхание на своей щеке, чувствовал тепло ее тела, и это пьянило сильнее любого наркотика. Всё вокруг перестало существовать. Остались только они... Анна растаяла, как последняя дурочка, глупо вцепившись пальчиками в ворот его камзола. Даже на носочки привстала, потянувшись к нему всем телом. Всей душой. Всем, что имела. Мммм… Вкусный! Что б его! Такой вкусный, что голова кругом! Да правду тебе говорю! Девчонка даже низ с верхом различать перестала в его объятиях. А потом каааааааак ХРЯСЬ ПО ЩЕКЕ!!! Один раз!!! Второй!!! Аж ладошки жаром пошли! — Мерзавец!!! Подлец!!! — пищала принцесса после каждого удара, прищурив дикие лисьи глазки и поджав зацелованные губки. — Как у тебя совести хватило?! Есть она у тебя вообще совесть эта?!! Выродок ты! Вот ты кто! Эйгон оторопело распахнул томные глазищи, пораженный настолько горячим приемом. Удивление было так велико, что он едва сообразил оградиться рукой от очередного хлесткого удара. — Вот это страсти! Вот это я понимаю! — раздался откуда-то сбоку до боли знакомый голос, и Эгг обалдело перевел взгляд на постель, посредь которой по-хозяйски нагло возлежал Альберт. Пальцы его деловито общипывали огромную кисть винограда и столь же деловито подбрасывали вверх, прка мальчишка Пик забавно корячился, чтобы не упустить ни одной ягодки. Ртом ловил, подлец! — А мне начинает нравиться у вас тут! Что ни день, то страсти! Да какие! Мммм… Бл… Ой, прости, кошечка! Упала… Виноградина врезалась в самую высокую из башен Харренхолла в изголовье постели и отскочила прочь, покатившись невесть куда. — Как он… — открыл было рот Эйгон, уворачиваясь от рассвирепевшей принцессы. Ревность пересиливала удивление, и мальчишка чувствовал, как кровь вскипает гневом. Да знал он, что они много лет точно птички неразлучники! Как иголочка с ниточкой! Но ведь именно этот имбецил целовал ЕГО Анну! Это его она посвещает во все свои секретики! Это он валяется в ее постели, как у себя дома! — Я уж было решил, что ты ее проглотишь! Ух! — новая виноградина взлетела в воздух, чтобы упасть в рот. — Рад видеть в целости большую часть тебя… — Как ты мог?! — не унималась Анна, прыгая вокруг Эйгона точно злой воробей, но тот отодвинул ее, решительно шагнув к постели. — Чтобы никогда… Понял меня?.. Никогда больше я не видел тебя в постели моей… — грозно прорычал Эйгон, готовый разорвать этого выскочку на тысячу маленьких Пиков. Он не договорил, но кулаки сжались, и все трое мигом представили себе картину, как нахальная физиономия Альберта алым размазывается по шелковым простыням. Очень живенько так представили! — Ты с ума сошел?! — пискнула Анна, обалдев от его выходки. — Это же Ал! Альберт закатил глаза в мозг и зевнул, прикрыв рот ладонью. — О, смилуйся над нами всемогущая Матерь! Он не только бастард Короля, лекарь, художник, всезнайка и почти девственник, но еще и ревнивец… — поразмыслив еще мгновение, мальчишка Пик лениво пополз на заднице к краю постели. Очень уж грозно выглядел Эгг, а рожа и без того еще толком не зажила! — Вы, Таргариены, просто хотите меня в могилу свести! Между прочим, я здесь из-за твоей прихоти! — Ты порочишь честь принцессы! — Эйгон чувствовал, как в голове мутнеет от ярости. — Ты валяешься в ЕЁ кровати, а она… а она… — он запнулся, не находя слов, чтобы выразить весь спектр нахлынувших чувств. Он представлял себе их встречу совсем иначе. Мечтал об объятиях, ласке, нежном шепоте. А тут… виноград и Альберт, развалившийся так своевольно! Анна наконец-то перестала метаться вокруг Эйгона и, скрестив руки на груди, надменно наблюдала за приступом ревности. В глазах ее плясали искры, а губы тронула едва заметная усмешка. Ей явно нравилось видеть любимого в таком состоянии. — А она отхлестала тебя по лицу! — едко заметил мальчишка Пик, отступая к двери, и мигом добавил скорости, стоило Эггу сделать шаг в его сторону. — Все! Все, милорд Старк! — сдаваясь, поднял вверх руки Альберт. — Я все понял! Клянусь, что всячески буду избегать всех горизонтальных поверхностей в радиусе двух миль от принцессы! Я… Я, пожалуй, пойду… Попятившись еще, Ал уперся задницей в дверь и выпал во тьму харренхолльских коридоров, оставив беспокойную парочку выяснять отношения. — О*ереть просто… — фыркнул мальчишка себе под нос, раздумывая над тем, как они вообще в пару сложились такие… Такие б*ядски непредсказуемые и вспыльчивые! Эйгон, задыхаясь от ярости и ревности, резко повернулся к Анне, прожигая её взглядом. В его глазах бушевал огонь, готовый испепелить все на своем пути. Того и гляди наружу выплеснется и огненным валом пойдет! Он подошел ближе, заставив принцессу отступить на шаг. — Если еще хоть раз… В твоей постели… — прорычал он, каждое слово давалось с трудом. Отчасти от того, что Эгг уже стал понимать каким идиотом себя выставил. — Что вообще он здесь делает? Его прислал Король? И почему ты… ты бьешь меня? Анна молчала, лишь уголки губ топорщились в ехидной ухмылке. Она наслаждалась его ревностью, видя, как брат кипит изнутри. Ей нравилось осознавать, что он так сильно любит её, что готов разорвать любого, кто приблизится к ней. И даже примерно понимала от чего Эгг обозлился на безобидного милашку Пика. Принцесса чутьем своим драконьим чуяла, что брат не забыл ту историю с поцелуйчиками. Боги… Как неловко! — Ты такой красивый, когда ревнуешь… — наконец прошептала она, мимолетно коснувшись пальчиками груди Эйгона. — Но давай раз и навсегда закроем этот вопрос. Ал — мой друг, мой верный стаааарый друг. Я знаю его гораздо дольше тебя. Он поддерживает меня, развлекает, не дает сойти с ума в заточении, на которое ты обрек меня. И да, я имею право злиться! Потому что, как бы я ни любила тебя, то что ты делаешь это… Это просто за гранью! Губки ее вновь злобно поджались, и Эйгон не был уверен, что девчонка вновь не залепит ему затрещину. — Как ты мог?! — с болью в голосе спросила она, глядя так, будто видела его впервые. — Как ты мог впутать Джей во все это?… Эгг открыл было рот, но сестра не дала ему и пискнуть в свое оправдание. — Не отрицай! Этот подонок, Уэйн, сказал, что это была твоя идея забрать ее и детей! — обвиняюще прошипела она, заново заводясь. — У тебя есть сердце?! Она беременна! Они трясли ее по гребанному Тракту две недели!!! Две! Эйгон выразительно перекатил желваки на щеках и лицо его застыло в маске надменного равнодушия, так знакомого Анне. Боги! Она видела тысячи раз, как отец делает точно также, когда разговор сворачивает на неприятные темы. — Я сделал то, что был должен. — холодно сказал он. — Если помнишь, мой отец в темнице. Ждёт, когда Король решит, что ему пора расстаться с жизнью. Ты не хочешь войны. Но как тогда мне сражаться? Что я должен делать? Сидеть и ждать, пока Эймонд Таргариен пришлет мне его голову? Анна презрительно фыркнула. — И ты решил прикрыться беременной женщиной и детьми?! Благородно! Очень благородно, Эйгон! — она скрестила руки на груди, прожигая брата взглядом, полным разочарования. — Ты ничем не лучше этого предателя Талли, раз готов использовать такие грязные методы. Я думала, ты благороднее. Эйгон опустил взгляд. Он знал, что она права. Знал, что поступил подло. Но у него не было выбора. Война еще не началась, но уже меняла его. Медленно и неотвратимо калечила, превращая в того, кем он никогда не хотел быть. В жестокого, расчетливого лидера, готового на все ради победы. — Я не могу думать о чувствах. — тихо произнес он, не глядя на нее. — У меня нет на это права. Иначе я потеряю отца, мать, брата. Оба чувствовали, как между ними растет стена. Ага! Покрепче той, что на Севере! Сложенная из неверных решений, грубых слов и горьких обид. Каждый был по-своему прав, и правота эта лишь уверенней разделяла их, запирая каждого один на один со своими мыслями и страданиями. — Конечно! Ты не можешь думать о моих чувствах! О чувствах Джей! Только о своих! Тебе безразлично, что у Джей непрестанно тянет живот, и мейстер опасается преждевременных родов! Тебе безразлично, что Эйниса вновь мучают кошмары! А Альберта дважды избили в дороге! Тебе нужны заложники! — в сердцах выпалила Анна. — Но знай! Если с ней или малышом что-то случится, я тебя никогда не прощу!

***

… Не думать… Не думать. Не оборачиваться. Не вспоминать. Оглянулся — пропал. Где-то позади осталась холодная леди Старк, сдержанная и расчетливая, приспособленная выживать в любых условиях. Прогибаться, подстраиваться, принимать нелегкие решения. Она знала не понаслышке что есть честь и долг Королевы, супруги Хранителя Севера, матери, наконец. Люцерис упрятала ее так глубоко, как только смогла, тщательно спеленав тенетами совсем другого долга. Тому, которому претит слово честь. Для которого оно — оскорбление и чистый яд. Сегодня был ее черед держать обещание, а значит Люси Старк была не нужна — пришел черед Люк Велларион. — Вы обворожительны, миледи… — десница поклонился ей слишком низко. Так кланяются святой или лику Матери в септе. — Завидую вашей силе духа. О, да, она была хороша. Розовый шелк изысканной драгоценностью обвивал женственную фигурку, водопадом стекая с плечей и бедер. Украшений не было. Только несколько шпилек с рубинами в навершиях, чтобы немного скрепить волосы. Кожа еще пылала, впитав весь жар неимоверно горячей ванны и аромат жасминового масла. Люк знала все ЕГО слабости и собиралась воспользоваться каждой. Для этого нужно было только… … Не думать… Так просто и неимоверно сложно. Забыть мерзкое судилище в Тронном зале. Забыть бессонные ночи и галлоны выплаканных слез. О, их было так много, что, кажется, сама Черноводная поднялась в пойме на несколько дюймов. Забыть, как жалко выглядел Криган там внизу. Одинокий. Озлобленный. Постаревший на целую вечность. Забыть боль его слов и жестокость откровений, что никак не желали примириться с рассудком. Не навсегда! До утра… До рассвета… А потом вспомнить, чтобы с закатом забыть вновь… Люк едва заметно скривилась. Лесть неприятно резанула сердце с гадким скрежетом. Сила духа? Не более, чем отсутствие выбора. Она слишком долго танцевала на краю пропасти, и каждый вдох был лишь отсрочкой неизбежного падения. Эймонд подарил ей иллюзию свободы, отпустив с Драконьего камня, а она посмела поверить, что он отступил. Боги, какая дура… Люцерис заставила себя улыбнуться в ответ, стараясь скрыть раздражение за маской вежливой отрешенности. — Благодарю вас, милорд. Ваша мудрость и опыт – куда более достойны восхищения. – промурлыкала она, почти не чувствуя язык. Слова казались чужими, вырванными из другой реальности. Она ощущала себя марионеткой, чьи нити крепко держали, чтобы подергивать в нужный момент. Нелепая игрушка! А Анвин Пик — ее кукловод. Подцепил за ниточки… Чтобы столкнуть в пропасть. — Я сказал вам правду, а вы обманываете меня. — сдержанно улыбнулся лорд Анвин. — Если бы Боги и правда в должной мере наделили меня мудростью, вам не пришлось бы… — Не стоит, милорд. Теперь это лишнее. — жестом остановила его Люк. — Скажите… Как он? Чего мне ожидать? Десница на мгновение задумался, будто сомневаясь можно ли быть с ней откровенным, и Люцерис захотелось влепить ему затрещину. Злость горячим импульсом ударила в пальцы, заставив их скрючиться когтистой лапой. … Расслабилась… Лорд Анвин был здесь таким же невольником, как и она. Король «осчастливил» его должностью, одарил ответственностью, и освободить от драконьей милости мог только сам Эймонд. Или смерть… Едва ли он когда-то мог сказать нет, а значит участь его незавидна. Но, тем не менее, Анвин Пик смиренно носил символ десницы без малого десятилетие, бесконечно подстраиваясь и прогибаясь. О, в этом они были похожи, почти как двойняшки… — Чего ожидать не ведает даже святая Седмица… — развел, наконец, руками верный слуга Короны. — Гнев его милости переменчив, как ветер. С утра он грозился лично выжечь Глотку… Мне едва удалось внушить ему, что в одиночку это равносильно самоубийству. Наверняка, у них полно скорпионов. А теперь… Теперь впал в апатию. Люк до крови прикусила краешек губы. О, она знала как трудно бездействовать, когда твои родные в опасности. Когда не знаешь кто жив, а кто уже отправился на встречу с Неведомым. Она не должна была, но понимала его как никто другой. – Я делаю все, что в моих силах. Убеждаю, советую, упрашиваю… Но это Эймонд Таргариен. Он не привык слушать чужие советы, особенно если они идут вразрез с его желаниями. Сейчас его нужно успокоить. Остудить пыл. Иначе…– десница замолчал, не договорив, но Люк и так поняла. … Иначе кровавая бойня, бессмысленная и беспощадная… Подобная той, что вихрем пронеслась над Речными землями семнадцать лет назад, забрав тысячи невинных жизней… Кровь осела на языке знакомым металлическим привкусом. Эймонд непредсказуем, жесток и одержим местью. И если его ничто не сдержит, последствия будут катастрофическими. Для всех Семи Королевств. А апатия… На мгновение меж ними повисла тишина, тяжёлая и липкая, словно остывшая смола. Люк почувствовала, как холодный пот выступил на висках. Апатия… хуже гнева. Гнев можно предвидеть, им можно манипулировать, его можно погасить, в конце концов. Апатия — это бездна, в которой тонут надежды и гаснут последние искры разума. — Пойдемте. Не стоит оттягивать неизбежное. — наконец вздохнула она, слизывая очередную капельку крови с губ, что, похоже, не заживут уже никогда.

***

Замок погрузился во тьму. Обычно ярко освещенные коридоры и лестницы, галереи и переходы утопали в чернильном сумраке. Люцерис непрестанно вглядывалась во тьму, стараясь не отставать от лорда Анвина. Нелепый страх заставлял идти быстрее, хотя разум знал, что настоящее чудовище ожидает ее впереди, а вовсе не за спиной. Тьма льнула к коже гадкой липкой пленкой, обволакивая и пачкая. Тошнота на мгновение сковала горло приступом гадливости. Грязная. Грязная. Всю жизнь Люк чувствовала себя нечистой, недостойной любви и уважения собственного мужа. Всякий раз, когда скупое нутро Кригана отваживалось на комплимент или сухую ласку, ее передергивало от омерзения. Он говорил, что его жена — лучшая из женщин, а она знала, что недостойна восхищения. Недостойна его. Не потому что не была чиста физически! Вовсе нет! Потому что каждый долбанный день носила в сердце тяжелый сапфировый камень измены — больное колючее чувства тяги к другому. Даже теперь, ведомая чуткими руками лорда Анвина, Люцерис маялась от отвращения к себе, зная, что достаточно одного взгляда, одного касания, чтобы потерять себя. Все до последнего принципы, всю мораль, всю гордость… … Она не сможет… Седьмое Пекло! Чтобы сделать то, о чем просил десница, нужно быть сильной, разумной, бесчувственной, а она сходит с ума, разрываясь меж двумя мирами, не в силах выбрать ни один. … Юг или Север?.. Пламя или лед?.. Безумство или рассудок?.. Люк или Люси? Люк… или… — Не переживайте, миледи. — кротко пробормотал лорд десница, приметив ее беспокойство. — Это я приказал убрать лишний свет и охрану. Нам ни к чему чужое внимание. Этаж пуст. Только теперь Люк поняла что смущало ее все это время гораздо больше темноты — тишина. Идеальная вязкая тишина, так несвойственная этому месту. Красный замок всегда был говорлив и многолюден. Казалось, даже камни здесь безумолчно шептали истории, а эхо шагов множилось в бесконечных коридорах. Гомон голосов прислуги, звон посуды, приглушенные разговоры придворных и гвардейцев — все это было настолько естественно, что сознание не замечало их. Но сейчас все звуки пропали, оставив Люцерис наедине со своими мыслями и страхами. — Минуту. — лорд Анвин погасил свечу и рукой придвинул Люк к стене, заставив слиться с ней тенью. За поворотом прошуршала тень. Тревожным взглядом Люцерис успела зацепить мерзко-зеленое бархатное платье, расшитое золотом, давно уж поседевшую голову и руку, нервно прижатую к животу на уровне желудка. О, этот жест она узнала бы даже на смертном одре! Раньше их с Джейсом занимала мысль о том не больна ли Зеленая Королева каким-нибудь язвенным недугом. Уж больно часто она бледнела, хватаясь за живот, будто там копошилась сотня-другая ядовитых змей. А теперь… Теперь Люк было все равно. Гораздо больше ее занимала мысль о том, как чувствует себя Эймонд после визита разлюбезной матушки. Боги! Да каждому понятно, что леди Алисента покинула святую обитель, дабы вправить мозги непутевому сыну. А значит Король теперь не просто зол. Он должен быть в бешенстве. Люк искоса метнула взгляд на десницу. Он не прятался. Просто стоял неподвижно, прикрывая ее собой, как и положено настоящему мужчине. И все равно сливался с тенями и мраком. Должно быть, это было частью его сути — уметь жить во мраке, не выпуская из рук нити поводий. Один в один большой хитроумный паук. Интересно, знает ли он о Визерисе? Мог ли мастер над шептунами и по совместительству второе лицо государства не ведать о том, что жив прямой претендент на престол? Мысль скользнула по краю сознания. Неприятная и колючая. Все ее существо отказывалось верить, что это правда. Люк оплакала и похоронила каждого. Пусть не у погребального костра, но в своем сердце. И теперь это самое сердце не желало верить в то, что младший из ее братьев уцелел. Боги… Сколько ему теперь? Двадцать два? Двадцать четыре? Люцерис не знала. Она даже не помнила его лица! Помнила, как кормила его с ложечки… Как мать носила его на руках, показывая пальцем в окошко, за которым резвились в небе Сиракс и Караксес… Но лицо… Его точно слизнуло время. У него точно были вьющиеся волосики, слегка отливающие на солнце золотом. Нет… Не может быть! Ее брат мертв! Убит в невинном младенчестве. Как мог Криган поверить этим выдумкам?! Как мог поддержать невесть кого?! Немыслимо! И все же что-то внутри болезненно содрогалось, зная, что лорд Старк никогда не ошибается… Рот было приоткрылся, но Люцерис удержала вопрос, так и норовящий соскользнуть с языка. Боги! Одно неверное слово, и Кригана обвинят еще и в подготовке мятежа! Лорд Анвин вновь зажег свечу, и они двинулись дальше. Люк старалась дышать ровно, но сердце истошно колотилось где-то между ключиц. Каждый шаг отдавался гулким эхом в ушах, и она боялась, что неуправляемая дрожь выдаст с головой ее смятение. Впереди забрезжил свет. Они подошли к массивной дубовой двери, украшенной замысловатыми узорами, в которых без труда угадывались драконьи тела и языки пламени. Лорд Анвин остановился и обернулся к Люцерис. В полумраке его лицо казалось непроницаемым, лишь в глазах плясали отблески пламени. — Удачи, миледи. — тихо произнес он. — Помните, о чем мы говорили. Вы дороги Королю, а он… Несомненно дорог вам. Люк поперхнулась протестом, но лорд Анвин смотрел на нее с понимание, будто знал каково это всю жизнь любить того, кого проклинает добрая половина Королевства. — Не отрицайте. — десница подбадривающе коснулся ее плеча. — Не пытайтесь переделать его. Просто верните в реальность… Он нужен нам. Лорд Анвин аккуратно толкнул дверь внутрь ровно настолько, чтобы леди Старк могла проскользнуть в образовавшуюся щель.

***

Люцерис часто заморгала. В покоях Эймонда оказалось слишком много света. Все свободные поверхности были сплошь уставлены канделябрами, о десятке свечей каждый, будто его милость боялся темноты. Хотя едва ли подобное могло быть правдой. Она смутно помнила, что последний раз входила в эти комнаты об руку с мамой и Джейсом совсем еще маленькой девочкой. Дедушка хотел полюбоваться на них. Кажется, он любил Джейса больше родных сыновей. Он называл его наследником и будущим Королем, пока Эйгон и Эймонд опускали взгляды в пол, точно побитые щенки. Тогда здесь пахло пергаментом и болезнью, а еще непереводящимися благовониями, призванными очищать воздух от скверны. … Теперь все здесь дышало ИМ… Люк судорожно втянула прохладный ароматный воздух, до краев заполненный запахами кожи и стали. Пахло перегретым воском и немного вином. Под окном благоухали первые розы. А еще нутро дразнил призрачный аромат мяты, настолько легкий, что казался мороком. — Еще одно слово, и ты отправишься в Старомест. Будешь там унижаться перед своими Богами. Люцерис вздрогнула от яростного грассирующего тона, что запросто мог принадлежать дикому зверю, чудом заговорившем на языке людей. Опершись ладонью о каминную полку, Эймонд, очевидно, пытался сохранить видимость спокойствия или хотя бы какие-то рамки приличия, хотя по его напряженной спине было ясно, что внутри бушует настоящий ураган. Голова опустилась вниз, волосы соскользнули с плеч, серебряным занавесом скрыв остатки видимого мира. Люцерис медленно закрыла за собой дверь, стараясь не издать ни звука. Нарочито бесшумно опустила засов. В комнате стало еще тише, лишь слышалось ее собственное дыхание, да тихий шепот ветра за окном. Она сделала несколько шагов вперед, чувствуя, как подгибаются колени. Свет бил в глаза, и Люк пришлось стереть ненароком выступившие слезы. — Она сделала тебе больно. — с нескрываемой жалостью проговорила она, заставив Эймонда развернуться быстрее, чем он делал это на ристалище, уходя от удара противника. Он смотрел на нее так, будто видел впервые. Будто она было абсолютно чужой. Лишней. В единственном глазу плескалось отчаяние, смешанное с яростью. Лицо осунулось, скулы заострились, губы потрескались от яростных попыток удержать внутри себя потоки брани. Он был похож на загнанного в угол зверя, готового разорвать любого, кто осмелится приблизиться. И Люцерис знала — он разорвет. Если она не справится. — Я знаю, что она сказала. — продолжила она, стараясь говорить ровно и спокойно. — Леди Алисента и раньше полагала свое горе особенным. Причиной его всегда был кто-то другой. Король Визерис, Эйгон, мама… Ты… Но никогда не она сама. Ведь так? Я права? Эймонд усмехнулся, криво и злобно. — Она полагает, что я не умею любить. — глухо произнес он, не сводя с племянницы тяжелого немигающего взгляда. — Говорит, что отдала мне последнее… что имела… — Король задохнулся будто его пнули под дых. На миг Эймонд зажмурился, тяжело дыша. Было странно и страшно видеть, как спазматически сокращаются края шрама, пытаясь скрыть сапфир так же, как здоровое веко упрятало живой глаз. Ком величиной с гору застрял в горле Люцерис. Она больше не думала о Кригане, о Визерисе и грядущей бойне, о драконьей несправедливости, о поруганной чести гордой северной Королевы. Она страдала вместе с Эймондом, переполняясь жалостью и его горем. Люк шагнула ближе, игнорируя инстинктивное желание отступить. Она чувствовала его боль, как свою собственную, и это давало силы. — Она совсем не знает тебя. Не знает своего сына. – тихо сказала она. – Ты умеешь любить. Я видела. Эймонд фыркнул, и в этом звуке слышалось столько боли и безнадежности, что Люцерис стало физически плохо. Сердце будто сжали в кулак, и оно трепетало и билось, готовое замереть раз и навсегда. — Не смей. – прорычал он. – Не смей говорить мне о том, что я такое. Ты ничего обо мне не знаешь. … Не знаешь… Люк знала о нем все. Чувствовала его так, будто сами их души были соединены невидимой пуповиной, от которой не избавиться, как ни старайся. Каждая его мысль, каждый порыв передавались ей тонкой вибрацией на уровне какой-то глубинной мистической связи. – Знаю. – прошептала она, приближаясь вплотную. – Я вижу тебя изнутри, Эймонд. Вижу твою боль, твою ярость, твою… любовь. Ты пытаешься ее скрыть, полагая слабостью, но она все равно прорывается наружу. Ты любишь свою мать, несмотря на все ее слова и поступки. Ты любишь Анну и Джейхейру. Я помню, как ты любил Хелейну… Дейрона. Даже Эйгона. Ты любил свою семью, даже когда она разрывала тебя на части. Ты… умер ради семьи. «Меня… Я помню, что ты любил меня…» Люк не смогла сказать это вслух. Она не была частью его семьи, его мира. Она всегда была лишней, неправильной. Ошибкой и болью. Кровью на грязном полу Дрифтмарка. Тьмой, на веки сковавшей пол его мира. Она протянула руку, коснулась его щеки и Эймонд дернулся, но не отстранился. Ее пальцы скользили по высокой скуле, по рубцу, пересекающему глазницу, по потрескавшимся губам. Она чувствовала жар, исходящий от его тела, слышала его сбивчивое дыхание. Точь-в-точь разъяренный дракон! Даже Арракс не такой горячий! – Не отрицай. – прошептала она, заглядывая в его единственный глаз. – Не отрицай свою сущность. Ты не зверь, Эймонд. Ты человек. И ты достоин любви. Тебя можно любить. Ты можешь горевать, злиться. Быть милостивым и великодушным. Любым. Просто позволь себе это. Позволь мне… Эймонд схватил ее за руку, сжав запястье до боли. Его взгляд стал лихорадочным, почти безумным. Он притянул ее к себе, так резко, что Люцерис потеряла равновесие и уткнулась лицом в его грудь. Она чувствовала, как бьется его сердце, как дрожат мышцы. Он молчал, но его безмолвие было красноречивее любых слов. Он боролся. Боролся с собой, со своими демонами, со своей болью. И Люцерис знала, что эта борьба будет вечной. Потому что нельзя одолеть себя.

***

Сердце успокаивалось. Уткнувшись носом в каштановую роскошь ее волос, Эймонд дышал все медленнее, каждой клеткой впитывая чарующий аромат жасмина. Тонкий и пьянящий он казался до боли домашним, по-особенному уютным. Словно был одной из тех зазубрин, которыми они идеально подходили друг другу. — Зачем ты здесь? — наконец проговорил он хриплым чужим голосом. — Я не звал тебя. Объятия ослабли, и Люцерис смогла взглянуть ему в лицо, слегка запрокинув голову. — Звал… — мягко улыбнулась она. Конечно, звал. Каждой угольной тенью и каждым мгновением противоестественной тишины в долбанном замке! Вкрадчивым голосом лорда Анвина, который читал своего Короля как раскрытую книгу, всегда зная когда и в чем тот нуждается больше прочего. — Я попросила десницу помочь мне. Не была уверена, что ты… Позволишь мне быть рядом… Врать выходило легко. Может, с годами лицемерие срослось с самой ее сутью, а может она верила своей грубой лжи. Потому что… … теперь, когда она касалась его, забыть было легко. Там, у себя, пока Люк лелеяла свои обиды и страхи, чувства душили ее, болью собираясь на уровне сердца. Она просыпалась и засыпала, ощущая, что не справляется. Эмоции поглощали ее увечное я, затягивая в глубины рефлексии, из которых не было выхода. Она блуждала по лабиринту из собственных ошибок и мыслей, бессильная выбраться. Но рядом с Эймондом стало легче. Чувства срослись с ощущениями. Каждая клеточка ее тела тянулась к нему вопреки логике и здравому смыслу, впитывая невыносимый жар, и это было восхитительно приятно. Он весь ощущался как болезнь, как наркотический дурман, ядовитый и притягательный. Люк знала кто он и что, но все равно нуждалась в нем, как подсевший страдалец в глотке макового отвара. — Значит, Пик… Он позволяет себе слишком много. — проговорил Эймонд, но в тоне его не было и следа гнева. Только мягкость… Та же, что и во взгляде, внимательно изучающем лицо племянницы. Боги… Она проигрывала… Пальчики вновь сами потянулись к его лицу… Одно касание, объятие, мимолетная ласка, и Люк готова была забыть все! Отдать все, чтобы навечно остаться в этом моменте, где были только они, прочно прижатые друг к другу. Она отчаянно пыталась собраться, воскресить в душе гнев, пожиравший ее все это время, но находила лишь… … Больную неправильную нежность… … поселившуюся комочком на уровне солнечного сплетения. Теплая и ласковая она мешала дышать, перехватывая горло. Колола на кончиках пальцев невообразимой любовной магией, пока Люк вдумчиво обводила резкие черты своего Короля, единственного, кому готова была поклоняться, как Божеству. … Они не смогут… Никто не сможет занять его место… Трон сам выбрал его, дополнил, сросся с ним… Он ждал и желал именно его — идеального лезвия лучшей ковки… Истосковавшись по силе и хаосу в хрупком мире старика Визериса… Он не примет другого… Только ЕГО… Она даже не думала насколько соскучилась по этой распутной вседозволенной близости, когда хочется прижиматься все крепче и крепче, пытаясь кожей прочувствовать его всего сразу… Эймонд был реален. Ее чувства были реальны. А остальное… как всегда, оборачивалось странным дурным сном. Вся ее жизнь, все время, проведенное вдали от него, теряло четкость. Только теперь Люцерис осознала, насколько не хватало ей таких вот мгновений, когда можно было просто быть рядом, чувствовать его тепло и знать, что он здесь, в этом мире, живой и такой же исковерканный, как и она сама. Это была их маленькая личная вселенная, где не существовало ни политики, ни вражды, ни долга. Только они двое, связанные нитями судьбы, сплошь из крови и стали. Эймонд слегка наклонил голову, и его губы коснулись ее лба. Невесомый поцелуй, легче дуновения ветра. Но даже он вызвал дрожь внутри Люцерис. Она закрыла глаза, наслаждаясь моментом, и почувствовала, как его руки крепче обнимают ее. — Останься. — тихо прошептал Эймонд, боясь разрушить хрупкую атмосферу понимания, установившуюся меж ними. — Прошу… Казалось, окажись он в одиночестве, и последние остатки человечности покинут его, явив вновь миру оскаленную драконью морду. В единственном глазу застыла мольба. Здесь, с ней, он не боялся казаться слабым, снимая с себя все маски. Он нуждался в ней так же сильно, как и она в нем. — Конечно. — ответила Люк, и в голосе ее не было и тени сомнения. Она останется, чтобы быть его светом и его тьмой. Всем, чем он пожелает. Она останется, потому что бессмысленно бежать от того, кто годами живет под кожей, в сердце, в крови. Медленно опустившись в кресло, нежно любимое еще Королем Визерисом, Эймонд привлек племянницу на колени. Люцерис покорно обвила его шею руками, наслаждаясь ароматом металла и стали. Он пах домом. Настоящим! Не тем, где надо соответствовать, прогибаться, надевать чужую личину, а тем, где нужен любым. Больным измученным чудовищем, по собственной воле выдравшим с мясом все зубы и когти. Драконом, что навсегда потушил пламя в глотке, но не перестал мечтать о небе и свободе. Люк внимательно прислушивалась, как он расслабляется под ее прикосновениями, как отступает напряжение, сковавшее его широкие плечи. Тишина между ними была особенной — наполненной, живой, осязаемой. Люцерис знала, о чем он думает, ощущая чужую боль и страх как никогда остро. Эймонд боялся потерять ее, боялся, что она уйдет, оставив его одного во тьме. Он цеплялся за нее, как за последнюю надежду на спасение. И эта исступленно потребность в ней, в их близости, сводила с ума. Рваный выдох разбил тишину, когда дядя запустил пальцы в ее волосы, и этот жест вышел настолько знакомым и невообразимо интимным, что по телу Люк пробежала волна мурашек. Чей это был выдох? Его? Ее? Она не знала. Каждый его вдох, каждый выдох, каждый непроизвольный звук отдавался эхом внутри ее тела, напоминая о том, как глубоко они связаны, и, наконец, оборачивался ее собственным. Мир сузился до размеров комнаты, до тепла их тел, до дурманящего аромата его кожи. Самый сильный человек Вестероса жался к ней, разбитый и сломленный, и Люк наслаждалась его покорностью и своей мимолетной властью. Здесь и сейчас она была его единственной хозяйкой. Где-то в своих тенетах трепыхнулась леди Старк, в попытке напомнить о чести, но Люк заткнула ее пощечиной. Люси здесь не имела права голоса. … Не думать… Не оборачиваться… Не вспоминать… Все потом… Утром. Завтра. Плевать! Может, и вовсе никогда. Просто дышать с ним в такт, делить на двоих один воздух, любить… Целовать. Нежно коснувшись губами основания крепкой шеи, Люцерис почувствовала, как чужой пульс учащается под ее пальцами. Эймонд вздрогнул, и этот маленький, почти незаметный жест сказал ей больше, чем любые слова. — Моя… — прошептал он, хрипло и сбито, а через мгновение откинул назад голову, подставляясь. Люк усмехнулась мысли о том, что в глазах каждого это грех. Грех ласкать чужого мужа, грех любить чудовище, грех забывать, грех прощать, грех оставлять метки на мраморной коже, ускоряя его/свое дыхание. Пусть так… Но для них это — лекарство от боли. Тысячи назовут ее шлюхой, предательницей, и лишь один — спасением, но его голос перекроет их крики. Ибо важен только он. Она вылечит его, дополнит, сделает целым, исправит, чтобы больше никто не увидел насколько страшен Таргариен, оказавшийся в полном безысходном одиночестве. Еще поцелуй, и Люк остановилась, получив в ответ недовольное хмыканье. Губы ее замерли в дюйме от уха Эймонда, что вновь напрягся, ощущая ее дыхание слишком остро. Но теперь это напряжение было другим. Не спазмом из нереализованной ярости, а трепетным ожиданием ласки. Первые звуки песни шепотом сошли с губ, древней магией потекли по венам, проникая туда, где ярилась черная кровь Вхагар. Эймонд глухо простонал, кусая губы. Веко его было плотно смежено, а руки кружили по спине Люк в завораживающем ритмичном танце, едва ли управляемом разумом. … Помешательство… Одно на двоих или на весь мир… Она сходила с ума, напевая древнюю, как сам мир, колыбельную, пока кожа терлась о кожу. Грубые раскатистые звуки словно не принадлежали ей. Кто поет эту песню? Люцерис Велларион или сама Мелеис, на миг отвлекшись от своих дел? В странном религиозном забвении Люк ласкалась к Эймонду щекой, чувствуя, как каждое движение искрами стекает вдоль позвоночника вниз живота, отдаваясь приятной сладкой болью. Глухо по-животному прорычав, Эймонд силой привлек ее губы к своим. Никакой нежности. Только жар, нетерпение и невыносимая жажда. Они боролись, не желая уступать, сталкивались зубами, рассасывая до крови старые раны и трещинки. Ничего больше не имело значения. Любовная эйфория жаром вытравила всю боль из сердец, на время затянув раны и подарив блаженное забвение. Люк телом ощутила его нетерпеливую дрожь, когда поцелуи неудержимо потекли вниз через линию челюсти. — Сядь как положено… — едва различимо прошептал Эймонд, пока слова потерялись меж тяжелых выдохов. — Ты же всадница… А сидишь, как девчонка. Пекло! Люцерис только и успела бросить недоумевающий взгляд на свои сомкнутые колени, как он, не дожидаясь понимания, поднял ее вверх и силой заставил перекинуть одну ногу через его бедра. Так было еще ближе. Еще чувствительнее. Из волос посыпались шпильки. Люк с трудом поняла, что это Эймонд спешно избавлялся от них, не находя нужным отвлекаться от поцелуев, переходящих в болезненные покусывания и обратно. Он словно боялся остановиться и передумать. Боги, как она покажется на глаза сыну, если на шее останутся отметины?! … Не думать!.. Не думать… Не… Слишком сильно! Люцерис болезненно зашипела, когда цепкие пальцы до боли сжали кожу на талии. И Эймонд тут же задохнулся, точно звук этот ошпарил все, до последнего, нервы в его теле. Не остановился. Криган всегда останавливался, едва уловив робкое недовольство, а он нет. Сжал еще раз, и Люк дерзко впилась зубами в основание его шеи, желая наказать, но получила в ответ возбужденный стон. Ломаный и низкий. От которого пульсирующая боль внизу живота многократно усилилась, отдавая в соски. Красиво… Она никогда не слышала ничего прекраснее этого порочного звука. Что… Что нужно сделать, чтобы услышать его вновь?.. А потом еще и еще раз… Бесконечное, несчетное множество. Слушать до тех пор, пока сама кровь в венах паром не выйдет сквозь кожу. Шелк треснул, расползаясь под нешуточным натиском, с каким Эймонд пытался управиться с невидимыми крючками, что не желали сдаваться. Мгновение, и Люк оказалась абсолютно обнаженной. Невероятно уязвимой подле его тела, закованного в кожаную броню. Прохладный ночной воздух коснулся разгоряченной кожи, заставив и без того чувствительные соски болезненно затвердеть. Эймонд шумно выдохнул, любуясь открывшимся видом. В единственном глазу плескалась дикая первобытная похоть, настолько горячая, что Люк испугалась. Он выглядел невменяемым, а она полностью была в его власти. Но касание вышло нежным. Горячие ладони скользнули по ее груди и замерли, пока невообразимо длинные пальцы ласкали соски вдумчивыми круговыми движениями. Люк невольно выгнулась, запрокидывая голову. — Моя… — повторил он, словно завороженный, и наклонился, чтобы коснуться губами ее груди. Сначала нежно, едва ощутимо, а затем все более настойчиво и требовательно. Язык дразнил и ласкал, заставляя сердце бешено колотиться в груди. Люк вцепилась пальцами в его волосы, не в силах терпеть дикий жар, разгоревшийся в теле. Должно быть, завтра будет ужасно стыдно, но как же плевать. Рядом с Эймондом не было правил, запретов и ограничений. Только она сама. Настоящая и невозможно живая. Зубы сжали сосок. Пекло! Это было уже слишком. — Эймонд… — Люк жалко захныкала, придвинувшись ближе, заерзала на его бедрах нетерпеливая и нуждающаяся. С видимым усилием он оторвался от ее груди, оставив сиять на коже дорожку из влажных следов. Во взгляде его по-прежнему не было ничего человеческого, но Люцерис все равно потянулась к нему, вновь желая почувствовать его губы на своих. … Не получила… Эймонд остановил ее, прижав палец к влажным искусаным губам. Его зубами не меньше, чем ее собственными. Нижняя немного кровила, но Люк не чувствовала, полностью поглощенная ИМ. Он был везде. В сердце, в мыслях, под кожей, в каждом сне и фантазии. Антрацитовой чешуей дразнил соски. Кончиком пальца сминал губы, ласкал язык. Жег возбужденным взглядом, залитым тьмой и похотью. Но мог быть еще ближе. — Клянусь тебе… — напряженно и страшно проговорил Эймонд, всматриваясь в глубину ее безумных колдовских глаз, где сами Боги не смогли бы отыскать зрачок. — … я вырву их сердца, выжгу до окалины земли, сотру саму память об их именах, залью кровью весь мир, если половины оказалось мало. Девиз нашего дома станет последним, что услышат их уши, увидят глаза. Клянусь, что убью каждого, кто поднимет знамя против меня. Веришь?.. Люк не ответила — впилась в него с такой жадностью, словно хотела втянуть в себя, пусть так, но стать, наконец, единым целым. Завершенным и прекрасным в своей уродливой гармонии, сложенной из шипов и шрамов. Руки метались по плечам Эймонда, спине, груди, цепляя одежду в бешеном порыве. Грубая кожа или розовый шелк – какая разница, когда внутри бушует пожар? Эймонд подхватил ее под бедра, приподнимая выше, пока Люцерис не почувствовала его твердость меж напряженных бедер. Она застонала, нетерпеливо извиваясь, и ахнула от пронзительной боли, когда он резко и грубо вошел в нее одним слитным грубым толчком. Мир перевернулся, потерял краски, превратившись в пульсирующий огненный шар, центром которого были они. Люк горела и плавилась, покрывалась окалиной, кровоподтеками и отпечатками злых сильных пальцев, совершенно не ведая, что знамя уже поднято их сыном.