Глава 28. Драконья дочь

***

Позднее утро затопило комнату расплавленным золотом. Настолько горячим, что Люк пришлось отодвинуть стопу подальше от края постели, сжигаемого гневливым светилом. Она лениво приоткрыла глаза, прислушиваясь, как счастливо ноет тело. Мышцы бедер, пресс, руки… Боги! Каждая ее частица вибрировала после неимоверного сладостного напряжения. Кожа хранила тонкий аромат мяты и все еще не остыла от страстных касаний губ, рук, крепкого поджарого тела. Люк знала, что без труда отыщет на коже десятки отметин. Эймонд, не стесняясь, оставлял на ней метку за меткой. Засосы, укусы, отпечатки пальцев… Болезненные и от того еще более приятные проявления драконьей любви, несдержанные и огненные. Легкая боль обнажала нервы, открывая неизведанные грани чувственности, о которых Люк не подозревала, но отчаянно нуждалась в каждой. Он делал ее живой, жестко срывая привычную ледяную корку. И она отвечала тем же, и теперь в открытую любовалась мускулистой спиной Эймонда, украшенную дивным рисунком, нацарапанным ее острыми ноготками. Признаться, Люцерис толком не помнила, когда сотворила этот шедевр. Должно быть, когда он не давал ей кончить, неимоверно близко подводя к грани. Мерзавец… Наслаждался ее мольбами и сдавленными стонами, желая продлить момент сладкой агонии. Эймонд затмевал весь мир, не оставляя места ни для чего другого. Только он… Он… Всегда только он. Люк невольно улыбнулась, вспоминая прошедшую ночь. Яростную, всепоглощающую, доводящую до безумия. Она действительно чувствовала себя живой. Настоящей. Без масок и тщательно выстроенных оборонительных сооружений. Эймонд растопил ее лед, выжег память, сомнения, страхи, оставив лишь чистое, обнаженное желание. И она приняла этот дар, отдавшись ему без остатка. Низ живота немного тянуло. Меж бедер было липко и грязно. Кожу кое-где стянуло подсохшей спермой. Она должна была сгорать от стыда, но вместо этого отчаянно желала еще. Пропитаться его запахом, видеть, как кожа блестит от его слюны, жаркими каплями смешивать испарину на каждом дюйме разгоряченной кожи, вобрать в себя каждую каплю серебряного семени… Чтобы вновь рассыпаться пылающим фейерверком… Чтобы видеть, как он теряет остатки контроля, на пике выдыхая ее имя… Волшебное чувство — покоряться, подчиняя. Он был открыт перед ней и бесконечно… невообразимо уязвим, стонами и дрожью отзываясь на ее прикосновения. Она могла запросто сломать его злым словом, отказом или холодом. Чистое безумие… Люк томно моргнула. В голове все еще было пусто и гулко, точно на выжженном драконьем пламенем поле. Пока здесь царил только ее Бог, повелитель пламени и жарких электрических импульсов, что до сих пор бесцельно бродили под кожей неведомым напряжением, пока она бесстыже разглядывала, как мышцы перекатываются под идеально белой исцарапанной кожей. Каждый мускул казался выточенным из камня, идеальный в своей мощи и грации. Рисунок на спине – ее клеймо. Знак принадлежности. Единственный, на который она имела права. И Люк не чувствовала ни малейшего сожаления. Наоборот, гордость переполняла ее, словно вино, пьянящее и игривое. В магическом трансе она провела кончиками пальцев по простыни, представляя как касается этих дивных отметин, неспешно забирается в волосы. Слюна заполнила рот, заставив Люк сглотнуть, не отрывая взгляд от безумно длинных пальцев ее Короля, умело расправлявшихся с путаной валирийской роскошью. Перевитые венами руки ловко разбирали серебряные пряди гребнем, зачесывали, перекручивали, скрепляли. Пекло! Едва ли у нее получилось бы так же красиво… О, она готова была часами вот так лежать и любоваться им. В этот волшебный момент покоя, когда маски сброшены, а души обнажены, она видела настоящего Эймонда. Безжалостного воина, жаждущего власти, и в то же время – ранимого, нуждающегося в любви человека, идеально красивого в каждом своем несовершенстве. Люк встречала мужчин с такими же резкими чертами лица — выразительной челюстью, острым профилем, но все они казались лишь жалкой пародией на ее дракона. В каждом из них не хватало чего-то неуловимого, того самого внутреннего стержня, который делал Эймонда настоящим Королем. И дело было не в крови или праве рождения, а в той самой первобытной силе, что пульсировала под кожей, готовая вырваться наружу в любой момент. Люк нежно улыбнулась, осознавая, что всю жизнь любила не титул и не внешность, а именно эту силу. Его тьму, которую она, вопреки всему, не боялась. Наоборот, ее тянуло к этой бездне, к той опасности, что в нем таилась. И он чувствовал это, позволяя ей заглянуть за маску, разделить его мрак на двоих. Глаза скользнули выше, к широким плечам, отливавшим атласом в утреннем свете. Захотелось коснуться, почувствовать тепло его кожи, ощутить под пальцами упругость мышц. Желание вспыхнуло с новой силой, затмевая все разумные доводы. Она приподнялась на локте, любуясь тем, как Эймонд движется, как уверенно и плавно ложатся пряди на его плечи. Люк вздохнула нарочито громко, желая привлечь к себе внимание. Эймонд обернулся, и на его лице расцвела широкая свободная улыбка, совсем не похожая на привычный надменный оскал. Взгляд, обычно холодный и отстраненный, сейчас был полон тепла. Солнце разбилось о грани сапфира, ослепив на мгновение Люцерис. Он отбросил гребень на столик и, не говоря ни слова, подошел ближе, скользнув взглядом по ее телу, словно пробуя на вкус. Люк смутилась. Все же она заняла чужое место в его постели, и уж точно во всем проигрывала ее полноправной хозяйке, юной и свежей, как те розовые бутоны, которыми ныне пестрит королевский сад. Джейхейра была восхитительна в своей вкусной полноте, приятно дополненной мягкой отстраненностью от всего мирского. Ее кожа была идеальна, а взгляд полон меланхоличной нежности. А как она смотрела на Эймонда! Точно тот был центром ее мира! Рыцарем! Героем… А она… Это было глупо, но Люцерис весьма живо представляла, как выглядит со стороны после практически бессонной ночи. Всклокоченная, утомленная, с синяками под глазами. Это в пятнадцать она провалялась с ним всю ночь, не сомкнув глаз, а после была готова противостоять всему миру, защищая то робкое чувство, что успело пустить в сердце цепкие корни. Эймонд почти не изменился, а она… Боги… Кажется, между ней и той девочкой в розовом шелке пропасть в тысячу лет… Опустившись на край постели, Эймонд потянул племянницу на себя, ткнулся носом в основание шеи, чтобы неимоверно долго втягивать аромат ее тела трепещущими ноздрями. Люк зажмурилась от удовольствия, чувствуя, как по телу разливается волна тепла. Его касания всегда обжигали, словно прикосновение драконьей чешуи. Она позволила ему вести, растаяв от запретной близости. Эймонд осыпал ее шею легкими поцелуями, бережно лаская ключицы и плечи, аккуратно проходясь губами по следам ночного безумия, а Люк лишь сильнее выгибалась навстречу, пока пальчики восторженно мяли его напряженные мышцы, перебегая с шеи на бицепсы. Он отстранился, внимательно изучая ее лицо. В его взгляде не было ни тени осуждения или отвращения, лишь больное фанатичное обожание. – Я бы хотел видеть тебя в Короне. – прошептал Эймонд, грубовато обхватив ее подбородок пальцами. – Рядом со мной. Люк покраснела, отводя взгляд. Она не знала, что ответить на такой бредовый комплимент. Но, Пекло, как же приятно! Прошло столько лет, а он по-прежнему мечтает видеть ее равной себе — с сапфиром у сердца и Короной на голове. Память вернула странные видения, врезавшиеся в память огненным всполохами уходящей бури. Он брал ее, как умалишенный, а она видела эту самую Корону, из платины и сапфировой синевы, видела их детей и вспышки невозможно горячей страсти, оборачивающейся каплями крови на тонкой коже. Интересно… Он действительно хочет этого?.. Или это лишь бред оглушенного рассудка?.. — Не говори так. Твоя Королева не заслуживает предательства. И ты… Ты любишь ее. — смущенно отозвалась Люк, заправляя за ухо каштановую прядку. — Это просто помешательство. Меня не должно здесь быть. — Хм… — улыбнулся Эймонд, не давая племяннице вырваться из навязчивого захвата. — Полагаешь это ошибкой? — взгляд скользнул по ее обнаженному телу, которое Люк пыталась прикрыть простынью. — Думаешь, я одумаюсь и все станет, как было? Надеешься, я верну тебе Кригана и позволю вновь бросить меня? Нет… — указательный палец смял искусанные губы Люк, жестко и властно. — Он до сих пор жив только потому, что мне нужно убедить Государство в его вине. Чтобы ни у кого не было и капли сомнения… Эймонд наклонился и нежно коснулся ее губ своими. Легко, едва приметно, наслаждаясь испугом. — Север больше не увидит свою Королеву… — убежденно шепнул он. — У Эйгона Завоевателя было две жены… У Мейгора — десять… Мне нужна только ты, и, если надо, я убью Старка, заново выжгу пол Королевства, прикажу распять верховного септона на дверях его септы… Что угодно, лишь бы видеть тебя здесь, в этой постели. Люк почувствовала, как к горлу горькой волной подступает тошнота. Голова закружилась от его слов, от безумной любви, которая теперь казалась невероятно опасной и разрушительной. Она знала, что Эймонд не врет — ради нее он готов пойти против всех и вся. Но она не была уверена, что сможет вынести ответственность за кровь, которая прольется из-за его страсти. — Ты не можешь так говорить. — прошептала она, пытаясь освободиться от его хватки. — Это безумие. Ты не должен… Эймонд лишь крепче сжал ее подбородок, не позволяя отвести взгляд. В единственном глазу волнами ходила тьма, в которой она видела свое отражение — испуганное и в то же время возбужденное. Она знала, что в глубине души жаждет его безумия, жаждет власти, жаждет быть его единственной или хотя бы просто его. Но разум отчаянно сопротивлялся, напоминая о долге, о чести, о невинной Джейхейре, слепо любящей это чудовище, о его чудесных белоголовых малышах, о благородном Кригане и мире, застывшем на грани очередного кровавого хаоса. — Я не хочу войны. Не из-за меня. — с отчаянием пискнула она, дернувшись еще раз. Все очарование минувшей ночи схлынуло, оставив ее один на один с жестокой правдой, стальной решимостью пылавшей на дне широко распахнутого фиалкового глаза. Боги… Лорд Анвин ошибся… Она не справится с ним… Он слишком силен и безумен. Он сам кровь и пламя. А она — лишь жалкая дурочка, всю жизнь влюбленная в монстра. — Война… — отстраненно повторил Эймонд, точно пробуя на вкус страшное слово. — Твои сыновья — наследники Старка. Эйгон мой. Он останется здесь. С нами и Чаргос. А второй… Вправь мальчику мозги. Он кажется сообразительным. Едва ли ему захочется рисковать жизнью матери и брата. — Ты не понимаешь! Джо — Старк до мозга костей! Для него долг и честь рода превыше всего! Он не подчинится, если ты казнишь Кригана! Не смирится! Север не смирится! — запричитала Люк, отчаянно цепляясь за руки Эймонда. Он усмехнулся, и в его взгляде мелькнула тень болезненного восхищения. Он словно предвидел ее реакцию, словно играл в сложную игру, где каждая ее попытка сопротивления лишь разжигала хищный азарт. Он притянул Люк ближе, так что их лица оказались совсем рядом, и прошептал: — Тебе придется показать насколько ты хорошая мать, или Север сгорит. Третьего не дано.

***

Бах! Сталь с оглушающим скрежетом влупилась в сталь, высекая искры. Целый огненный сноп брызгами устремился к земле да так и угас, не успев коснуться серых напрочь стесанных камушков. — Шшш… — скривившись словно хапнул стакан лимонного сока, зашипел Альберт. Дюжий детина из отрядов милого Лорри давил на меч со всей дури, и Эйгон на миг ослабил хватку, чтобы, спружинив, оттолкнуть огромное тело. Не то, чтобы Эгг жаловался на собственные габариты, но сегодня противник попался на полголовы выше да и в плечах пошире. Медленный! Настолько, что даже юный Старк мог опередить его в паре-тройке выпадов, хоть отродясь не преуспевал в фехтовании. — Ааааай… — перекривился на другую сторону мальчишка Пик, узрев, как гвардеец пнул Эгга в живот коленом, стоило тому пойти на неосмотрительное сближение. Эйгон задохнулся, точеное лицо его исказила мимолетная мука, и рухнул на колено, но, очевидно, этого было ничтожно мало, чтобы прервать поединок. Отразив рубящий удар сверху, мальчишка дернул на себя опорную ногу гвардейца, заставив того упасть на лопатки. Миг, и Эгг уже сидел у него на груди, прижимая к нервно ходящему кадыку сталь. Грязно выругавшись, Альберт обтер вспотевшие руки о невзрачный костюмчик, в каких тут щеголяли все, кому не лень. Фехтование… Нихе*а это не фехтование! Где, спрашивается, изящество? Легкое бряцание стали? Танцевальные па? Где улыбки и продуманная расчетливость движений? Вот милость его, Король Эймонд, знатный фехтовальщик, хоть и наполовину слепой! А здесь что?! Месилово просто! Грубое и ни капли не эстетичное! — На*уй тебе это? Нравится ходить с побитой рожей? — брезгливо поинтересовался Пик, разглядывая всклокоченного потного Эйгона, на челюсти которого расцвела жуткого вида лиловая ссадина. — Сам же говорил, что не по душе тебе мечом махать… — Всегда делаешь что хочется? — буркнул Эгг, откидывая со лба влажные кудри. — Стараюсь. — задумавшись, Альберт сложил губы трубочкой, передернул ими из стороны в сторону, что лисица в норе, и добавил. — То есть, всегда старался. И вот что вышло! Легким движение руки он обозначил побитую физиономию, что никак не желала возвращаться к первозданной пиковской красоте, уперто пестря всеми оттенками расплывшейся желтизны. — Это я виноват. Прости. — буркнул Эгг, нахмурившись. — И за сцену в спальне тоже. Я просто… — Придурок?.. — мальчишка Пик расцвел и, ничуть не смутившись колючего взгляда Эйгона, потрепал того по голове. С силой так потрепал! От души! Точно любимого пса! — С кем не бывает?! Я и сам того… Ну, ревную что ли… — Анну? — испытующе прищурившись, напрягся тот. — И Анну, и Элейну, и… Ну, и Айрис тоже буду ревновать, конечно! Как не ревновать тех, кого любишь? Как не беспокоиться? Вдруг подлец какой сердце разобьет?! Что тогда? — болтал Альберт, ненавязчиво утягивая Эгга со двора. Гляди, еще в какую драку полезет! — Так что смотри мне! Обидишь принцессу — будешь иметь дело со мной! А я кто по-твоему?! Тигр! Лев! Ага! Не веришь? В гневе я опаснее его милости, Короля, буду! Все дракона боятся, а бояться здесь меня надо! Эйгон расслабился, улыбнувшись. Лев или тигр, но мальчишка Пик с его неугомонной болтовней живо отвлекал мысли от тягостных дум, все из которых сводились к одному — ко времени. Армии тяжелы и неповоротливы, точно обожравшиеся змеи. Едва ли Эймонд Таргариен, закаленный в боях воин, всадник и полководец, спасует перед отрядами Севера, которым до ворот Гавани месяц топать. Суд и казнь могли состояться в любой момент. Может, отец уже лишился головы, пока они здесь мнут зады в ожидании арьергарда! Что тогда?! Месть? Эйгона не интересовала месть. Даже самая жестокая не вернет жизнь, но запачкает его руки кровью невинных. Нужно было что-то сделать! Все равно что! Только бы Король знал, что невозможно творить столь безумное самоуправство безнаказанно. Чтобы дважды подумал, занося меч над головой Кригана Старка. За спиной, с трудом расступаясь, заскрипели ворота. Натужный гул и скрежет эхом отходили от стен монументальных башен, многократно усиливаясь. — Что за… — изогнул бровь крючком Альберт, обернувшись через плечо. Во двор неспешно вползал отряд конных с лютоволком на знамени. Крепкие сытые лошади лоснились на солнце блестящими боками, а немолодые суровые всадники исподлобья осматривали застывших гвардейцев лорда Талли, будто решая выпустить им кишки сейчас или обождать пару дней. Каждый из воинов на вид был втрое старше Эйгона. Некоторые были вдоль и поперек исполосованы шрамами, какие невозможно получить в детских игрищах на турнирном ристалище. Эти воины явно знали сколько стоит жизнь, а от того подле них было неуютно детям долгого теплого лета, не ведавшим ни зим, ни стужи, ни войны. — Это ведущий отряд моей армии. — Эгг с горьким смешком выплюнул слово «моей», заставив Альберта задумчиво на него покоситься. — Они будут планировать расположение и структуру лагеря. Он должен быть хорошо защищен. Никто лучше Кривого Ханта не знает, как разместить войско так ловко, чтобы в случае нападения потери остались минимальными. Теперь Ал ясно видел кто здесь главный. Огромный мужик с повязкой на глазу, что терялась в седых всклокоченных патлах. Второй глаз его, маленький и злобный, сверлил их с явным недружелюбием. За спиной его виднелись скрещенные топоры таких невероятных размеров, что, должно быть, каждый весил с доброе пони. Он нехотя кивнул Эйгону, не сочтя нужным даже спешиться перед тем, кому должен был подчиняться. — Они тебя не любят. — констатировал факт мальчишка Пик, внимательно наблюдая за тем, как на лице Эйгона сжимаются челюсти. — Не любят. — кивнул тот, распрямляя поникшие было плечи. — Слух о моей незаконнорожденности идет быстрее пала. И хотя Эд передал армию мне, многие не согласны. Говорят, я не достоин вести их. Я не смог отправить брата в Винтерфелл. Без него мне не удержать их. Альберт усмехнулся, толкнув Эгга локтем в бок. — Ну, так покажи им, чего ты стоишь! Докажи, что достоин! Завоюй их сердца! Стань для них знаменем! Ты — сын двух Королей и внук Королевы! Ты же хренов дракон! В тебе кровь Завоевателя! Эйгон скривился, точно от зубной боли. Слова Альберта, хоть и звучали воодушевляюще, били в самую точку, напоминая о его собственной несостоятельности. Он знал, что многие считают его слабаком, далеким от тягот военной жизни. И сейчас ему предстояло переубедить этих суровых мужчин, закаленных в битвах и преданных лишь своему законному лорду. Он перехватил взгляд Кривого Ханта, в единственном глазу которого читалась откровенная неприязнь, граничащая с презрением. От этого взгляда у Эйгона холодело внутри, но вместе с тем он чувствовал, как кровь закипает от гнева. Этот человек, несомненно, представлял собой большую проблему. Опытный воин, уважаемый в армии, переживший множество походов рука об руку с Криганом, не единожды встававший с одичалыми лицом к лицу, и его нелояльность могла запросто подорвать авторитет Эгга в глазах всего войска. Авторитет, которого не было. Решение пришло внезапно, пронзив словно молния. Эйгон тряхнул головой, отбросив прочь сомнения. — Братья! Рад видеть вас в стенах Харренхолла! — громко провозгласил он, выступая вперед, заставив северянина вздрогнуть и медленно повернуться. Голос Эйгона звучал твердо и сильно, без намека на неуверенность, что царапала сердце. — Кривой Хант, я ждал тебя. Ты будешь моим советником ближайшие дни! Я ценю твой опыт и мудрость, как ценит и мой отец, лорд Старк. Твой вклад в безопасность лагеря и всего войска будет неоценим. Хант удивленно приподнял бровь, явно не ожидая такого поворота. По рядам северян прокатился шепот, затихнув так же быстро, как и начался. Все замерли, ожидая реакции Кривого Ханта, словно зная, что от его ответа зависит многое. В глазах северянина мелькнула тень подозрения, но затем она сменилась задумчивостью. Он явно взвешивал все «за» и «против», оценивая предложенную Эйгоном роль. — Советником, значит. — проворчал он, немного склонив голову. — Ну что ж, посмотрим, что из этого выйдет. Но помни, мальчик, я не стану льстить тебе и говорить то, что ты хочешь услышать. Я буду говорить правду, какой бы дерьмовой она ни была. Эйгон кивнул, чувствуя, как спадает напряжение. Он знал, что ему предстоит е*ически трудный путь, но первый шаг был сделан. Он сумел выбить старика из седла, предложив должность, которая польстила его самолюбию, создав иллюзию власти. Теперь же ему предстояло заслужить доверие северян, доказав свою компетентность и твердость. — Вот дерьмо… Это будет непросто. — озабоченно зашипел Альберт, наблюдая за северянами. — Они примут только равного. Ты не можешь жить в замке, пока твои люди спят на земле. Тебя должна знать каждая собака в хреновом лагере… Ты должен жрать, срать и спать бок о бок ними. Махать мечом наравне с этими дуболомами, работать, как вол… Не ныть! Стать для них… — Криганом Старком. — грустно усмехнулся Эгг, вспоминая, что отец знал по имени каждого рыцаря и каждого работягу от Рва Кейлин и до самой Стены, знал их проблемы и не чурался советов. Криган учился у них, любил и заботился, и теперь Эйгон должен сделать то же самое. Нравится ему или нет. — Почти. — согласился Альберт. — Для начала, стань Эйгоном Старком. Сыном Кригана. Этого будет достаточно. А я тебе помогу. Я же сын десницы! Не забыл?! Такая кровь не должна пропадать! Эйгон тяжело вздохнул. Перспектива слиться с простыми воинами, есть с ними из одного котла и делить тяготы походной жизни не особо прельщала, но пугала гораздо меньше необходимости говорить, запоминать, изучать, хитрить. Все же он не привык быть на виду и никогда не был политиком. Но, похоже, другого пути не существовало. — Альберт! Ал! Вот ты где! — из оконца над двором свесилась Анна, непривычно бледная. Голос ее звенел истеричными нотами, заставив перепугаться разом обоих мальчишек. — Прошу скорее… Все плохо! Очень-очень плохо!

***

С Эйгоном принцесса почти не разговаривала уже считай седмицу. Да, в общем, и не до того было! Теперь на ней была Джей и малыши! А это знаешь сколько забот? Ой-ёй! Но при случае неизменно корчила высокомерную гримаску да повыше задирала курносый носик, несмотря на то, что тот позволил ей покидать покои, когда заблагорассудится. Но Анна не была дурочкой и мигом рассудила, что милость эта свершилась ровно от того, что теперь она была привязана к Харренхоллу цепью покрепче стальной. Ну, не могла же она упорхнуть к отцу, оставив на произвол судьбы Джей и двойняшек?! Никак не могла! И подлец этот тоже мигом все и почуял. Умный, ублюдок! И красивый, конечно… Анна хоть и злилась ужасно, а все одно за ним исподтишка наблюдала то тут, то там. Один разок в щель спальни его подсматривала! Стыдно скажешь? Принцессе не положено так делать? Ну, может и так… Но очень уж девчонка истосковалась по его объятиям, поцелуям, по его красивым рукам и ласковому взгляду. Так истосковалась, что чуть не простила, едва только взглянув, как брат пытается обточить серенький невзрачный камушек, подобранный во дворе. Хоть рабочая рука его и была правая, а все одно держать болванку тремя пальцами было непривычно, и та непрестанно выскальзывала, точно смазанная маслицем. — Пекло! — не выдержав, ругнулся Эйгон, отбрасывая инструмент вслед за непокорной каменючкой. Анна так и застыла, перестав дышать от жалости и нежности, пока он пристально разглядывал увечную руку, а потом ткнулся губами в шрам. Будто целуя. Боги… Он думал о ней! О ней! Долбанный шрам до самой могилы будет напоминать об их связи! И этого не изменить никому. Заложив руки за голову, мальчишка откинулся в кресле, потянувшись мощным телом, и принцесса совсем растаяла. Да голый он был! Ну, без рубахи в смысле. Жара ж, что б ее! Потеряв остатки рассудка, девчонка таращилась на подтянутый живот брата, выпуклые грудные мышцы, кадык, приметно выпирающий на уязвимо открытом горле. Темные волоски блестящей дорожкой стекали с груди на живот, и Анна вспомнила, как губами повторяла эту благословенную линию до тех пор, пока Эйгон не остановил ее непозволительно низко. Дура! Как есть дура! Глянула на голого мужика и сразу потекла! Но… Ты знать не знаешь какова на вкус тоска, замешанная на страхе и одиночестве. А Эгг… С ним она не чувствовала себя одинокой. Он был сильным! Почти как папочка… Хоть и идиот, конечно! Даже теперь, когда они были в ссоре, Анна невольно шагнула навстречу Эйгону, словно тот мог исправить непоправимое, но, одумавшись, обняла Альберта. Не то! Хорошо, но не то! — Что стряслось, кошечка? — ласково спросил мальчишка Пик, давно уж привыкший успокаивать девчонок всех возрастов. Еще бы! Две сестры! Шутка что ли? Да они все время ревут! То платье не то, то игрушки, то просто не с той ноги встали! Только раньше все как-то проще решалось. Обнимешь, поцелуешь, в крайнем случае пироженку дашь и девочки его счастливы! А сейчас *ер победишь что к чему. — Джей… Джей рожает… — шепнула Анна и разрыдалась. — Что делать, а? Что? — всхлипывала она, орошая слезами простой камзольчик Альберта. — Он же совсем крошечный! Он дышать не будет! Эйгон до боли стиснул зубы, ощущая, как давит ответственность за порывистую глупость. О, Семеро, зачем он рассказал лорду Талли о Королеве и наследниках, так неосмотрительно оказавшихся без защиты? Думая только об отце, и секунды не задумался о последствиях! Ребенок умрет почти наверное… Эгг лично разговаривал с мейстером, который как мог оттягивал неизбежное. Срок был слишком мал! Ужасно… Невообразимо мал! Боги, будь здесь тетушка Алис, она бы точно смогла спасти младенца! Она знала о родах все! Она знала все обо всем… Она спасла его руку и его никчемную жизнь! — Мейстер тут не поможет. Он привык лечить раненых. — выпалил Эйгон, заставив Анну испуганно на него воззриться. — Нужна повитуха. Женщина, которая видела сотни младенцев. Найди ее, Альберт! Кто-то же должен быть! И глина… Анна! Если она помогла мне, то поможет и ему! Мы одной крови… Это прозвучало ошеломляюще. Он как мог старался избегать самих мыслей о родстве с Эймондом Таргариеном и вдруг сам выставил его напоказ. … Они все одной крови… Анна, Эйнис, Хелли, малыш в животе Джейхейры, сам Эйгон… Эгг знал это, но отказывался принимать, не желал впустить в сердце, а теперь чувствовал, как ответственность за них всех ложится на его плечи. Он заварил эту кашу, и он один в ответе за их жизни. Альберт с готовностью чмокнул принцессу в макушку и рванул к выходу, чтобы мигом пропасть в лабиринте ходов-переходов. Светлые волосы его смешно торчали торчком, строптивые и непослушные. Эйгон знал, что Ал найдет что нужно. В этом можно было не сомневаться! В зубах принесет. Анна, тем временем, дрожала всем телом, не в силах остановиться. Эйгон подошел ближе и бережно взял ее за плечи. Она вздрогнула от его прикосновения, но не отстранилась. Ее страх ощущался почти физическим дискомфортом, от которого волоски на затылке вставали дыбом. — Все будет хорошо… — прошептал Эйгон, притягивая принцессу к себе. Анна сдалась — уткнулась лицом в его широкую крепкую грудь, и Эгг почувствовал, как слезы пропитывают ткань камзола. Он гладил ее волосы, шептал успокаивающие слова, чувствуя себя совершенно беспомощным. Как же ему хотелось сейчас обладать даром тетушки Алис, чтобы одним взмахом руки избавить Джей от мук и подарить ей здорового малыша, исправить последствия своей ошибки. Первой, но определенно не последней! Но он был всего лишь дурным мальчишкой, неспособным позаботиться даже о себе. — Соберись… Хорошо? — Эйгон отстранился, аккуратно встряхнув принцессу за плечи. — Ты нужна Джейхейре и близнецам! Им тоже страшно. У тебя осталась глина, так? Анна неловко кивнула, всхлипывая каждую секундочку. Ей было так страшно, что она готова была уцепиться за любую возможность, а Эгг говорил так уверенно, будто точно знал, что вонючая жижа спасет малыша. — Отлично. Беги к ним. Вспоминай тетушку Алис… Вспоминай ее руки, слова, что надо шептать… Она говорила, что глина забирает боль. Она говорила, что глина — это сама жизнь. Так сделай же так, чтобы это стало правдой! Эйгон смотрел, как Анна, всхлипывая и спотыкаясь, убегает прочь. Он чувствовал себя обессиленным и, вместе с тем, сжатым до предела, точно арбалетная пружина. Он закрыл глаза, глубоко вздохнул и постарался сосредоточиться. Альберт найдет повитуху, Анна поможет глиной, а он… Он должен придумать, как защитить здесь всех, если ребенок не выживет и вся ярость драконьего Короля падет на их головы.

***

Альберт, конечно, раздобыл повитуху. Даже целых две! И теперь те азартно препирались с мейстером, решая как лучше обойтись с малышом, когда тот появится на свет. Джей блуждала в легком маковом забвении, дожидаясь своего часа. А Анна, кое-как собравшись, развлекала сестру и брата, до смерти перепуганных суетой. Время тянулось невозможно медленно. Эйгон бесцельно бродил по комнате, прислушиваясь к каждому шороху. В животе его скручивался тугой узел беспокойства. Он не мог ничего сделать, кроме как ждать и надеяться. Надеяться на чудо, на то, что Боги сберегут его и все обойдется, на то, что его глупость не станет причиной смерти невинного младенца. — Не стоит так переживать, милорд. По всему миру сейчас рожает тысячи женщин. — своевольно вторгшись в покои Эйгона, где все дышало нервным напряжением, милый Лорри сыто щурил прекрасные лучистые глазки. — Это их предназначение, их поле боя. У них — кровавое ложе, у нас… Вот. Небрежным жестом он указал на карту Вестероса, распластавшуюся на низком столике подле окна. Да. Один неверный шаг, и весь Вестерос обратится в поле боя. Должно быть, пажити его давно уж тоскуют по густой алой жиже, что неизменно выходила лучшим удобрением. Говорят, таких урожаев, как приносили поля после войны, не видали столетия. Эйгон медленно повернулся к Лорри, в глазах плескалась усталость, смешанная с раздражением. Этот самодовольный тон сейчас казался особенно неуместным. — Вы правы, милорд. Тысячи женщин рожают по всему миру. Но ни одна из них не рожает ребенка раньше срока по моей вине. Лорри, казалось, не заметил мрачности в голосе Эйгона. Он подошел к карте и присел возле, небрежно обводя пальцем контуры Дорна. — Тем не менее, милорд, вы должны помнить о долге. О войне. О наших союзниках и наших врагах, которые сейчас пристально следят за каждым нашим шагом. — задумчиво проговорил он, изучая Эгга цепким внимательным взглядом, от которого мурашки так и норовили стянуть кожу. Лорд Талли вернулся в Харренхолл позже Эйгона. Дома его ждала супруга, тоже не так давно разрешившаяся от бремени, и милый Лорри счел невозможным пройти мимо Риверранна и не заглянуть под родной кров. Эйгон промолчал. Последнее время он вообще старался больше молчать в присутствии лорда Талли и его поразительно двуличной натуры. Мальчишку, воспитанного в духе Севера, где все были честны до безобразия и прямы до тошноты, доводили до белого каления двойные, а то и тройные расклады милого Лорри. Уже не единожды он фантазировал, как затыкает ему рот кулаком. От души! Кроша идеальные зубы в мелкую крошку. — Почему вы не последовали моему совету, Эйгон? — добавив стали в голос, спросил лорд Талли. — Нам не вытащить вашего отца в одиночку. Вы должны это понимать. Лед сковал лицо Эгга непроницаемой маской. Он ждал этого разговора еще у Рва Кейлин, ведь милый Лорри остался недоволен тем, как мальчишка повел разговор с северными лордами. Основной упор шел на освобождение Кригана Старка при попытке любой ценой избежать прямого вооруженного столкновения. Что полностью шло вразрез с концепцией самого лорда Талли, где свобода Короля Севера становилась скорее побочным продуктом от свержения Эймонда Таргариена. Эйгон смолчал о Визерисе и его законном праве на Трон, как смолчал и о том, что Эймонд не более, чем Узурпатор, поправший волю собственного отца и казнивший настоящую наследницу. Он и словом не обмолвился о прошлом, чем порядком напряг лорда Талли. Эйгон облокотился на ледяную стену, скрестив руки на груди, и устало прикрыл глаза, стараясь унять бешеное биение сердца. Сейчас хотелось лишь одного – чтобы этот день поскорее закончился, чтобы Джей родила здорового ребенка, а Лорри оставил его в покое со своими политическими интригами. — Потому что это не ваш отец, лорд Талли. — тихо ответил Эйгон, не открывая глаз. — И я не позволю использовать его как разменную монету. Его свобода – моя первостепенная цель. Все остальное – лишь средства ее достижения. Мне безразлично чей зад греет Железный трон. Мысли не желали концентрироваться ни на чем конкретном, метались под сводами черепа стаей перепуганных птиц, сшибаясь и рассыпаясь на десятки новых, не менее тревожных. Открыв глаза, Эйгон встретился с пронзительным взглядом Лорри. В прекрасных лучистых глазах лорда Талли плескалась нескрываемая злость, прикрытая тонкой пеленой фальшивого дружелюбия. Эгг невольно поежился. Лорри презирал его. За наивность, слабость, за упрямство, за то, что мальчишка противится, не желая плясать под его дудку. — Криган Старк присягнул на верность Королю Визерису. — с нажимом процедил лорд Риверранна. — Обдумал и признал право за ним. Ваш отец созвал знамена не для того, чтобы спасать свою шкуру. Он всегда был человеком чести! Он желал смыть с себя позор поражения и вернуть долг Черной Королеве, поддержав ее сына. — Возможно. — пожал плечами Эйгон. — Но я — не мой отец. … Ни один из них… Боги! Душа Эгга рвалась на части, желая определенности, но сердце противилось признать себя Таргариеном, а сознание — Старком. Таргариен, сын Короля, на плечах которого часть его грехов. Выжженные земли, горы трупов, убитые родственники, лютая ненависть, на глазах рождавшая новое противостояние… Эйгон не желал иметь с этим ничего общего, но Старк… Он не был Старком! Просто потому, что там, в столице, дышала его Чаргос. Пусть совсем крошечная! Пусть он не сможет подняться на ней в воздух еще лет пятнадцать! Но она ждала его! Демонически злая и сильная. Зеленая, как его кровь! Десятки лет она верила в то, что он придет к ней! Не Старк! А он… Эйгон! Кем бы он ни был. Лорри хмыкнул, отвернувшись к карте. В полумраке комнаты его лицо казалось болезненно бледным и неживым, словно высеченным из камня. Тихий шелест ткани выдавал его движение, пока он вновь обводил пальцем извилистые берега Узкого моря. — Каждый из нас – лишь сумма того, что было до… — проговорил он, не поворачиваясь. — Чужие решения, чужие ошибки… Они формируют нас, хотим мы того или нет. Вы не можете убежать от своего прошлого, Эйгон. Вы — осколок королевского рода, в ваших венах та же кровь, что и у Визериса. Пусть и разбавленная. Хотите предать его? Предать память о Рейнире Таргариен? — Прошлое должно оставаться в прошлом. — твердо отчеканил Эйгон, порядком устав от пустой болтовни, равно как и от слащавого личика Лорренса Талли. — Моя мать всегда полагала конец Черной ветви закономерным итогом. Они желали власти любой ценой и умерли в борьбе за нее. Вы говорите, что мой отец желает новой войны. Пусть так. Но я не вправе поднимать его меч. Криган Старк жив, и только он может взять на себя ответственность. Лорри резко вскинул голову, вперив в Таргариена ледяной взгляд. — Замечательные слова, Эйгон! Замечательные! Но позвольте поинтересоваться, что именно вы собираетесь предпринять, если Эймонд все же покончит с лордом Старком? Что вы скажете северянам, когда они осознают, что ваши благородные намерения обернулись крахом? — Я сделаю все необходимое. — отрезал Эйгон, стараясь сохранять спокойствие, хотя внутри все кипело от ярости. — И не вам меня судить. Лорри усмехнулся, но в его улыбке не было ни капли тепла. Скорее, она напоминала оскал упрямого сильного хищника. — Я не собираюсь вас судить, Эйгон. Я лишь пытаюсь открыть вам глаза. Вы играете в благородство, когда речь идет о выживании целого королевства. Вы ставите личные интересы выше долга. Это может дорого обойтись всем и вам в том числе. Эйгон промолчал, стараясь дышать глубже. Не хватало только сорваться при этом ублюдке! Пекло! Он не мог поступить иначе. Да Эгг даже не был уверен, что лорды поддержат его, отважся он заявить, что они намерены воевать за какого-то выскочку! Сказать такое равнялось предать принципы Севера, привыкшего держаться вдали от кровавых распрей южан. А главное — Эгг не мог использовать отца как разменную монету в политической игре. И если это приведет к войне… Что ж, тогда он будет сражаться. — О поддержке Визериса Таргариена вы будете говорить только с законным лордом Винтерфелла. Это мое последнее слово. — гневно выпалил Эгг, сжав кулаки. Вдох, выдох. Сил хватило, чтобы остановиться, зависнув на грани. — Прошу простить, лорд Талли, но мне нужно знать как себя чувствует Королева. С этими словами мальчишка резко развернулся на каблуках и ринулся прочь, так словно за ним гнались собаки. — Королева… — презрительно исковеркав, повторил лорд Талли, откидываясь на спинку кресла. Терпение его подходило к концу.

***

Солнце едва перешагнуло зенит, а в недрах Харренхолла царила непроглядная тьма. Пахло сыростью. Замок словно дышал невидимыми легкими, гоняя по своим коридорам-трахеям затхлый влажный воздух. Эйгон бежал, не разбирая дороги, цепляя на поворотах стены широкими плечами, и проклиная про себя и долбанный замок, и Талли, и собственную нерешительность. Кровь закипала в венах, злость пульсировала в висках. Злость на себя, на обстоятельства, на необходимость принимать решения, к которым он был совершенно не готов. Ему бы сейчас к Чаргос… Хоть на мгновение! Прикоснуться к изумрудной чешуе, почувствовать огненное дыхание на своей коже, зарядиться ее первобытной яростью. Хотя даже теперь он чувствовал ее где-то на периферии сознания комком жгучего недовольства. Должно быть, она тосковала без него и с радостью поделилась бы своей силой. Но вместо этого он оказался заперт в треклятом каменном мешке, чтобы плести политические интриги вместе с человеком, которому не доверял ни на грош. Слуха коснулся красивый тягучий звук. Полный неведомой силы и грусти, он отражался от мертвых серых камней, коверкаясь, но не теряя гармонии. Эйгон замер, точно налетев на невидимую преграду. Внутри все перевернулось да так и осталось торчать вверх тормашками, бессильное противиться магии древней мелодии, созданной, чтобы баюкать драконов в их огненных колыбелях. Он не помнил, как Анна пела ему в катакомбах под городом. Но помнил, как матушка мурлыкала эту песню ему и братьям, красивым низким голосом раскатывая рокочущие валирийские рифы. Голос Анны смягчал нарочитую остроту древнего языка, превращая вызов в молитву. Если Люк требовала, то Анна просила. Защиты, любви… Всего, о чем может просить мать у беспощадных Богов. На мгновение нутро скрутило тоской по дому, где он был невинным дитя, сокрытым от бурь и невзгод материнской любовью. Эгг тряхнул головой, отгоняя наваждение, осевшее на языке горечью утраты и привкусом пепла. Как бы ни повернула его жизнь далее, но больше он не будет чистым и уж точно не вернется в родные стены Винтерфелла, что хранили его точно скорлупа драконьего яичка, защищая от всего мира. Эйгон с трудом заставил себя двинуться навстречу звуку. Коридоры петляли и извивались, как кишки гигантского зверя, но мелодия вела его, магией направляя сквозь лабиринт. Запах сырости сменился слабым, едва уловимым ароматом сдобы и старых книг, и мальчишка вышел к покоям принцессы. У дверей по-прежнему маячила стража, необходимая больше для охраны, чем для ограничения свободы бесценных пленников. Два остолопа тупо таращились на Эгга белесыми пустыми глазами. Очевидно, красота древней песни не бередила их нутра, выворачивая наизнанку одного лишь Эйгона. … Не вошел… Замер на пороге, неуверенный в том, что имеет право быть с ней. С ними. Точно побитый пес он смотрел на то, как Анна, сидя на подушках, прижимает к себе сестру и брата, спрятав под руками-крыльями точно сова неразумных птенцов. Невозможно похожие, но все равно разные, двойняшки блестели перепуганными фиалковыми глазками, ужасно напоминая своего отца и… Эйгона. Отрицать сходство было глупо. Эйнис и Хелейна смотрели на мир точно такими же глазами, как его собственные, а на лицах их, еще по-детски округлых и нежных, острились остро заточенные носики. Серебряные волосики могли обмануть кого угодно, но не того, кто знал правду. Это было странно, но они походили на него сильнее нежели братья, с которыми он вырос. За огромным дубовым столом суетился Альберт, разбавляя ромашковый чай, призванный успокоить нервишки. Хе*ня, конечно! Всем известно, что вино успокаивает лучше всей этой бабский ерунды! А того лучше бренди! Крепкий и ароматный! Бахнешь и разом жизнь веселее кажется! Но деткам такое не положено, а бедняжки просто трясутся от страха. Они и без того всю дорогу боялись сильно. Детки они хоть и не понимают ничего толком, а все-все чувствуют! А как оба визжали, когда Альберту по физиономии прилетело! Ой-ой! Анна подняла взгляд, и Эйгону захотелось провалиться на месте. Прямиком в самое Пекло! В ее глазах плескалась усталость и какая-то непривычная смиренная покорность судьбе, от которой Эйгону стало нестерпимо тошно. Будто он предал их всех, своими руками отдал на растерзание чудовищу под названием «политика». Он, сильный и смелый, оказался подлецом, способным на отвратительные поступки. Принцесса кивнула ему, приглашая войти, но мальчишка отступил на шаг, затем на другой, третий… Пока уютный мрак полностью не скрыл его от ее взгляда.

***

— Как Королева? От стонов Джейхейры, доносящихся из-за двери, желудок Эйгона сделал невообразимый кульбит, очевидно, вознамерившись выскочить наружу вместе с содержимым. — На все воля Богов! — развел руками мейстер, мигом превратившись в здоровенную летучую мышь. Эйгон прислонился к стене, закрыв глаза. Слова мейстера звучали как приговор. Он помнил шепот служанок о проклятии, которое якобы тяготело над Харренхоллом, что выносил приговор каждому, отважившемуся ступить под его своды. Теперь, когда Джейхейра мучилась в родах, эти мысли казались особенно зловещими и обретали реальные, весьма вещественные очертания. Он чувствовал себя виноватым, словно именно он стал причиной ее страданий, заставив первой испытать на себе проклятие Черного Харрена. Воспоминания волнами накатывали на него, смешиваясь с отголосками стонов. Он видел Анну, ее печальный взгляд, полные страха глаза двойняшек. Все они были заложниками, пешками в игре, которую он начал столь неумело и бездарно. Желание сбежать, спрятаться в безопасном месте, где он мог бы быть самим собой, становилось все сильнее, нестерпимее. Но… Куда сбежать от самого себя? Он медленно сполз по стене, обхватил руками голову и зашептал. … Молитву… Не одно из тех пустых песнопений, что непрестанно ноют септоны у ног святых статуй, повторяя так часто, что слова превращаются в бессмысленную кашицу звуков. Его молитва была гласом Севера, взывающего к Старым Богам. Ее в полголоса читали наедине с собой или у самых Корней чардрева в короткие стылые дни, когда солнце не вставало над горизонтом, а мороз выхолаживал дома, пробирал до костей, с теплом вытягивая и саму жизнь. В ней просили милости… Не для себя. Для детей. Просили дать им шанс увидеть новую весну, дрожащую капелью на остриях прозрачных сосулек. Эйгон не помнил, когда молился в последний раз. Должно быть, в богороще подле матери, когда та становилась все бледнее, переживая о жизни супруга. Тогда он молился о ней, об отце, не зная, что совсем скоро душа его будет страдать из-за… Брата? С особенным странным трепетом Эйгон осознал, что вновь сидит под дверью, пока там, внутри, женщина в муках приводит в этот мира младенца, связанного с ним кровью. Этот ребенок принадлежал ему так же, как Джоннел, Эдрик и Брандон, а вместе с ними Хелейна, Эйнис и Анна. На его плечах лежала ответственность за их жизни. И за жизнь Королевы, вырванной его волею из привычного мира. Эйгон беседовал с Джейхейрой несколько раз за последние дни. Многие полагали ее странной, но Эгг считал неземной. Она словно видела мир под другим углом, с которого тот казался красивым и чистым. Ее невозможно было понять — только любить. Вспоминая Королеву об руку с Эймондом Таргариеном, Эгг даже силой воли не мог связать их воедино, будто дракона и пташку. Она должна была сгореть от одного его дыхания, раскаленного и пронизанного искрой, но нет… Джей цвела, росла, рожала чудесных белоголовых деток, вовсе не замечая кто делит с ней стол и ложе. — Это ужасная ошибка. Король обязательно во всем разберется. — убежденно говорила она в ответ на осторожные повествования Эйгона об их ситуации. Руки ее непрестанно гладили огромный тугой живот, и мальчишка готов был с ней согласиться. … Ошибка действительно была ужасная… Он церемонно целовал ее пальчики, пока Королева всматривалась в его черты прозрачным задумчивым взглядом. Эйгон сбегал, понимая, что едва ли Джей изнутри своего дивного розового мира способна раскрыть тайну его рождения, которая рядом с ней казалась еще отвратительнее и горше. Что-то прошуршало мимо, заставив мальчишку встрепыхнуться. Совсем не хотелось, чтобы таким — разбитым и беспомощным — его видели те, кто должен был ему подчиняться. Но это была всего лишь Анна. Беспокойно усевшись на краешек стула, она уцепилась за него взглядом, словно он единственный был здесь реален. Смотрела, смотрела, вообще позабыв как моргать. Только изредка вздрагивала, когда из-за двери раздавался уж сильно жалостливый стон. Эйгон уронил руки на колени и откинул голову назад, упершись затылком в камень. — Когда… — начал было он, но слово вышло невнятным хрипом, совсем уж неузнаваемое, и пришлось порядком откашляться, чтобы вернуть дар более-менее внятной речи. — Наверное… Я сойду с ума, когда ты будешь рожать моего сына… Мальчишка криво надломлено улыбнулся, заметив, как расширяются глаза Анны, губки приоткрываются, а щечки красиво заливаются алым, скрывая нервическую бледность. А потом… Она сползла со стула и поползла к нему прямо на четвереньках, будто девка-чернавка, а вовсе никакая и не принцесса! — Скажи, что все будет хорошо… — шепнула, беспомощно опускаясь в его объятия. Эйгон прижал Анну к себе, чувствуя, как ее дрожь передается ему. Он обнял ее крепко, словно пытаясь удержать от падения в бездну отчаяния, в которой и сам барахтался. Звуки из комнаты Джейхейры не стихали, напоминая о жестокой реальности. Боль, страх и надежда сплетались в клубок эмоций, давящих изнутри и расшатывающих и без того воспаленном сознание. Драконьи дети, напрочь прикипев друг к дружке, не заметили, как стоны сменились рваными командами, напряженными голосами. — Там… Там… Боги, Эйгон… — оторвалась, наконец, от брата Анна, оглушенная тишиной. Неправильной, противоестественной тишиной! Не было радостных голосов, неуемного пищания нового человечка. Только вязкая тишина, доводящая до паники. Подхватившись, девчонка метнулась внутрь. Эгг ее и поймать не успел! Ну, зачем на это смотреть?! Эйгон поднялся следом, чувствуя, как ноги наливаются свинцом. Какая-то часть души, загнанная в самый дальний угол, отчаянно сопротивлялась, вопила о том, чтобы остаться тут, в благословенном неведении. Но другая, более сильная и решительная, гнала вперед, к источнику тишины, которая казалась хуже любого крика. Он даже толком не успел подумать есть ли у него право врываться в святая святых. Может ли он видеть чужую жену в таком состоянии? Боги… Какая разница, если они все отчасти принадлежат ему! Даже в Джейхейре есть толика его крови! Королева тяжело дышала, откинувшись на подушки. Кусая губы, она не могла отвести огромных фиалковых глаз от повитух, что колдовали над младенцем. Невозможно… Невероятно крошечным! Эйгон никогда не видел настолько маленьких детей. Едва больше котенка, весь красно-синий он не шевелился, пока бывалые лекарки творили над ним свой демонический ритуал. Мейстер стоял поодаль, его лицо выражало полное бессилие. Он что-то шептал, вероятно, молитву, но слова его тонули в тяжелом дыхании Королевы и приглушенном шепоте повитух. Анна застыла у порога, прикрыв рот ладонью, словно боясь выпустить крик ужаса. Её взгляд метался от безжизненного младенца к лицу Эйгона, в котором она пыталась прочитать хоть какую-то надежду, хоть что-то, за что можно было зацепиться. Джейхейра вцепилась в простыни, ее ногти побелели от напряжения. Глаза, обычно ясные и безмятежные, сейчас были полны чего-то фанатично религиозного. Внезапно одна из повитух вскрикнула, и ее руки задвигались быстрее. Она перевернула младенца, постучала по его крошечной спинке. И вдруг… тишину прорезал слабый писк. Едва слышный, но живой. Джейхейра издала слабый стон, и ее глаза наполнились слезамиш. Повитуха, все еще морщась, передала младенца в руки другой женщине, а сама принялась вытирать пот со лба. Младенец плакал громче, и его личико постепенно обретало розовый оттенок. Жизнь взяла свое, но сможет ли она удержаться в столь хрупком тельце? Эйгон верил, что да! Младенец дышал! Дышал! А значит шанс был! Драконья кровь спасет его так же, как спасла самого Эгга! Иначе и быть не может! — Ее зовут Нэйрис… Нэйрис Таргариен… — прошептала Анна, натянувшись стрункой, чтобы получше видеть новорожденную сестренку. — Это имя выбрал отец. Сказал, что оно счастливое…

***

— Ты знала об этом?! Гнев Эймонда опередил его самого и осторожный голос гвардейца, выставленного под покоями леди Старк. — Его милость — Король Эймонд Таргариен… — смущенно объявил парнишка с золотом на плечах в спину правителю, и тот молниеносно захлопнул дверь с такой силой, что со стены отошло облачко вековой пыли, должно быть, лично перевидавшей всех местных Таргариенов, начиная с Мейгора. Люк молниеносно поднялась из-за дамского столика, за которым завершала привычные утренние дела. — Ваше величество. — церемонно присела она в реверансе, взглядом указав, что они здесь далеко не одни. У окна стоял Джоннел, каждый новый день которого начинался неизменной нотацией матушки на тему терпения, смирения, строгой северной мудрости, а заканчивался молитвой у корней чардрева. Хотя… Не каждый. Последнюю седмицу Люк частенько не оказывалось по утру в покоях. «Не спалось на заре, милый…» говорила она с неизменной осторожной улыбкой, за которой таилась неприглядная истина. Врать получалось легко. Леди Старк всегда неплохо справлялась с этим, пряча правду под тоннами плотного льда так глубоко, что не проведала ни одна живая душа. Она шептала деснице, что не в силах справиться с Королем и с самой собой, но лорд Анвин успокаивал ее. Кто до конца укротит дракона? Даже Боги не властны над пламенем! Но даже самое горячее можно держать в узде, и Люк держала, с каждым касанием прикипая к нему все сильнее. В магическом любовном трансе она ночи напролет изучала остро заточенные черты, что волею мимолетной эмоции могли казаться неземными в своей гармонии, чтобы тут же сложиться в лик демона, место которому в Пекле. Смотреть на него было счастьем. Тихим, исступленным, искренним. Настоящим настолько, что Люцерис напрочь забывала зачем качает в объятиях дикого зверя, усмиряя его колыбельной. Эти мгновения были жизнью. Она мало спала, мало ела, кусала губы, изводя себя призраком совести, что точил сердце кусачим червем, но рядом с Эймондом все менялось. Прошлое истончалось, теряло четкость и значимость, сужаясь до крохотных моментов, которые им удалось разделить на двоих. Люк смотрела на его губы и вспоминала, как отчаянно он целовал ее в их первую ночь. Ничуть не заботясь о встречном согласии, силой разжигал страсть в невинном еще теле, каждым касанием высекая искру как кремень из кресала. Меж ними всегда был ощутим привкус безумия. Легкий, едва уловимый кружил голову, отдавая на языке вкусом желанных поцелуев — мяты и крови с ее вечно искусанных губ. Проскальзывал бредовым горячечным шепотом, запертом в ночной тиши королевских покоев. Эймонд не говорил, что любит ее. Это слово не подходило. Любовь — это чистота, нежность, оберег от несчастий. Любовь — это когда хочется улыбаться всему миру только от того, что в нем есть тот, ради кого бьется твое сердце. Любовь — для людей. Меж ними была одержимость. Темная, мрачная, поглощающая все силы, раз присосавшись к сердцу, она не могла разжать челюсти, пока не выпьет обоих досуха. Одержимость шептала, что они созданы друг для друга из самого хаоса, где нет места свету и состраданию. Одержимость диктовала свои правила, и Люк не противилась. Она знала, что эта тьма разъест ее изнутри, но пока это было приятно… … так же, как держать на коленях голову серебряного Короля, баюкая, как младенца. Эймонд засыпал, пока ее пальцы чутко ласкали его шрам и камень, который с каждым мгновением все больше казался живым. Не раз и не два, Люцерис вздрагивала, поймав на себе темный взгляд сапфировой бездны, что пристально изучала ее. Иногда это было страшно, но больше грустно, и Люк касалась губами камня, согретого его телом, бессильная исправить содеянное… Исправить его… Он был бурей, что, шутя, могла разрушить полмира, но для Люк казалась лишь легким шепотом ветра в кронах лимонных деревьев. До тех пор, пока не касалась любимых ею людей. — Ты знала?! — до боли сжав запястье цепкими пальцами, Эймонд дернул Люцерис на себя, чтобы лишить ее возможности солгать. Боги! Невозможно лгать, когда между тобой и пламенем дюйм! Живой глаз его мерцал пламенем, ноздри трепетали, пугая Люк, но не так сильно, как тех, кто видел это впервые. Где-то справа трепыхнулся Джоннел, но мать жестом остановила его, едва уловив движение. — Что-то произошло?.. — аккуратно спросила она, стараясь не прогибаться под чужим властным напором. — Вот это. — натужно прошипел он, силой воли разжимая пальцы на ее руке, и протянул скомканный клочок бумаги, испещренный беспокойным размашистым почерком, не узнать который Люцерис была не в состоянии. Люк приняла письмо, чувствуя, как кровь отливает от лица. Пальцы дрожали, разглаживая смятый пергамент. Она знала каждый завиток, каждую небрежно выведенную букву, за которую сын частенько получал по пальцам хворостинкой от мейстера, но так и не научился писать красиво. « Его Величеству, Эймонду Таргариену, Королю Семи Королевств, Пишу вам из Харренхолла, где ныне пребывают Королева Джейхейра, принц Эйнис, принцесса Анна и принцесса Хелейна, а также несметное воинство Севера, верное дому Старк. Спешу сообщить радостную весть о рождении вашей дочери, принцессы Нэйрис, пожаловавшей в мир на закате двадцать шестого дня шестого лунного месяца. От всего дома Старк и от себя лично поздравляю вас с этим радостным событием и желаю новорожденной принцессе долгих лет жизни и процветания. Однако, эти приятные известия омрачены тенью несправедливости, тяготеющей над моим отцом, лордом Криганом Старком. Обвинения в измене, выдвинутые против него, ложны. Десять тысяч мечей Севера готовы вспыхнуть пламенем и обрушиться на столицу, если справедливость не будет восстановлена. Королева Джейхейра и ваши дети находятся под моей защитой. Я клянусь оберегать их, как зеницу ока, до тех пор, пока не будет достигнуто соглашение, достойное чести и достоинства великих домов. Подумайте, Ваше Величество, о цене, которую придется заплатить за продолжение вражды. Рассмотрите доводы моего отца и восстановите его доброе имя. Север не желает войны, но Север не потерпит несправедливости. Жду вашего ответа. Эйгон Старк» — Не может быть… — одними губами шепнула Люцерис, вновь и вновь пробегая взглядом по строчкам, не способная до конца осознать всю чудовищность произошедшего. В самом дурном сне леди Старк не могла представить, что именно Эйгон станет во главе армии Севера. Если Эдрик мог созвать знамена, то для того, чтобы ступить на чужую землю и объявить войну правящему дому в отсутствии Хранителя Севера нужно было заручиться поистине сокрушительной поддержкой лордов. И Люк знала, что они никогда бы не пошли за ребенком. Но Эйгон… Как бы ей ни хотелось обратного, уже не был ребенком и, очевидно, каким-то способом смог преодолеть слухи о своей незаконнорожденности. Он пересилил их, чтобы оказаться лицом к лицу с драконом. Идиот! Боги, какой идиот… Мир покачнулся, и Люк невольно ухватилась за Эймонда, лицо которого, несмотря ни на что, выдало мимолетную озабоченность. — Он же болен… Он же… — растерянно зашептала она, цепляясь за тонкую ткань камзола. — Я думала, он в безопасности… — Он украл украл мою жену! Привел на мою землю армию! Вступил в сговор с самозванцем, смеющим называть себя последним из ублюдков твоей шлюхи-матери! — от страха в ее голосе Эймонда накрыло сильнее прежнего. — И после этого он смеет поздравлять меня с рождением дочери?! На два! Два месяца раньше срока! За одно это я должен снять с него кожу! Люк молчала, осознавая, что любое слово лишь подольет масло в огонь. Она знала Эймонда достаточно хорошо, чтобы предвидеть его реакцию. Север перешел границу, Эйгон в Харренхолле, рождение девочки… Слишком много всего сразу. И все – правда. Страшная, беспощадная, немыслимая. — Не может быть, чтобы Эйгон желал войны. — попыталась оправдать сына Люцерис, хотя понимала, как жалко это звучит. — Он лишь… защищает семью, как и положено Старку. Эймонд презрительно фыркнул. — Только он не Старк! — Эймонд, прошу… Умоляю… — жалобно взмолилась Люк, не готовая к унижению на глазах Джоннела. — Ты можешь врать кому угодно, но правда в том, что твой сын — Таргариен! — Это ложь. — хрипло и звонко раздалось рядом, заставив обоих вздрогнуть. — Даже Король не может обвинять благородную леди в прелюбодеянии. Эймонд выпрямился, чтобы нарочито медленно обвести взглядом комнату, словно в поисках оружия, но быстро нашел Джоннела, который не сводил с него гневливого взора. Мальчишка стоял неподвижно, словно изваяние, но за его серьезными серыми глазами бушевала буря. Эймонд не сомневался, что стоит дать слабину, и северянин вцепится ему в горло. Слишком! Слишком уж выродок был похож на своего папашу! — О, милорд Старк прав… — на грани слышимости процедил он, фамильярно и невообразимо сильно хватая Люк за предплечье, как любимую игрушку, как вещь. — Король не может бездоказательно обвинить леди Старк в столь серьезном проступке, но может отец ее первенца. Не так ли, Люси? Люк обмякла в его хватке тряпичной куколкой, навроде тех, что шьют бедняки своим детям из шматков разноцветной материи, рисуя им угольком большие черные глаза. Она не пыталась вырваться, не пыталась уйти от позора, хуже которого и представить себе не могла. Одной фразой Эймонд сломал ее авторитет матери. Боги, она никогда… Никогда не сможет больше взглянуть сыну в глаза. — Я спросил, не так ли, леди Старк! — он слегка тряхнул ее, заставив безвольно всколыхнуться россыпь каштановых кудряшек, но та лишь беспомощно уставилась в его единственный глаз, залитый кровью и гневом. … Она не справлялась… О, святая Матерь, даже ты была бы здесь бессильна… — Прошу… — всхлипнула Люк, чувствуя, как начинают дрожать губы. Она успела сглотнуть вязкую горьковатую слюну, заполнившую рот, когда сын оказался рядом. Не раздумывая и мгновения, Джоннел размахнулся так, как учил отец, чтобы от души припечатать эту наглую циничную физиономию. Король или нет, но никто не смеет издеваться над его матерью! — Джо! — в ужасе взвизгнула Люцерис. Джоннел бил с незрячей стороны, а это значило только одно — удар придется в поврежденный глаз. Эймонд перехватил руку с противоестественной ловкостью, чтобы одним движением выкрутить под невероятным углом. Одно движение, одно минимальное усилие и кость обязательно хрустнет! — За это любой бы лишился руки. А может и жизни. — процедил Король, склоняясь к самому лицу опешевшего от боли мальчишки. — Но я не буду сегодня расстраивать твою мать больше, чем это сделал твой ублюдок-брат. Слушай меня, волчонок… Слушай внимательно и тогда, возможно, у тебя будет шанс на долгую жизнь. Ты будешь ручным и смирным, ласковым, как собака, или разделишь с отцом тяготы жизни там… Внизу. Лицо Джоннела исказила гримаса боли, но он не издал ни звука, лишь стиснул зубы до скрипа. Люк застыла, парализованная ужасом, наблюдая за происходящим. Она знала, что любая попытка вмешаться лишь усугубит ситуацию, разозлив Эймонда еще больше. Слова застряли в горле, не в силах прорваться наружу. Эймонд отпустил руку Джоннела, оттолкнув его в сторону с такой силой, что тот едва удержался на ногах. Мальчик пошатнулся, ухватившись за край стола, и уставился на Короля полным ненависти взглядом. Эймонд не обратил на это внимания, вновь повернувшись к Люцерис. — Когда я прикажу, ты отправишься в Харренхолл. — холодно произнес он. — Поговоришь с сыном. Убедишь его сложить оружие и вернуться на Север. Скажешь, что я пощажу его, если он прекратит эту бессмысленную войну. Но если не послушает… Клянусь, я сотру Винтерфелл с лица земли.

***

За дверью звучали голоса, нежно звенел девичий смех. Массивные створки оказались бессильны скрыть суть звонкого чириканья, и Визерис против воли слушал глупую болтовню, натягивая свежую рубаху. Служанка с увлечением пересказывала леди Денейре какой бедлам царил в Высоком приливе по окончанию регаты, когда благородные лорды и леди вливали в себя вино без меры до полной отключки и один только сын десницы маялся на трезвую, припертый к стенке собственным папашей. Но развлекаться ж можно и со светлой головой! Вот Альберт и развлекался! Миледи не знает как?! Ах, ну, конечно… Расстройство после помолвки… Ах, беда… Миледи так плакала! Но сразу б повеселела, увидав, как милорд Альберт гордо чеканил шаг по местным коридорам, пока за ним на четвереньках ползли, желающие глотнуть свежего воздуха и слить излишки. Ну, кто мог, за стены хватался, но большинство совсем уж зверью уподобились. «Вперед, дети мои! Не по статусу вам портить полы у изножия Плавникового Трона!» говорил он, маня музыкальным за собой страждущих, что в алкогольном забвении давно уж потеряли последние ориентиры в пространстве. Точь-в-точь умелый дирижер! Еще и марш легонько насвистывал. По пути мальчишка подначивал старшего сына лорда Лэнта гавкнуть погромче, но тот противился и мычал. Признаться, у баловства того был сладостный привкус мести. Все эти ублюдки взяли за правило потешаться над Альбертом, который толком не мог отбиться от нахальных унижений, а благородный сир Адам Лэнт, обернувшийся рыцарем то ли в пятнадцать, то ли в тринадцать, и вовсе говорил, что сын десницы больно похож на шелудивого пса, что видом, что норовом. Но гавкнул в итоге он сам! От души так гавкнул! Задорно! Дени смеялась, во всех красках, присущих девичьей фантазии, представляя позорное шествие и его фееричного предводителя. — Ах, диво! Альберт… Он же весь диво! От и до! — хихикнула она и осторожно поскреблась в дверку. — Прошу, миледи. — отозвался Визерис. Денейра смеялась, и хотелось улыбаться вместе с ней. Пусть даже смеется она над полными глупостями! И все равно будущий Король Вестероса готов был хохотать над любым имбецилом Красного или любого другого замка… Только бы вместе с ней. Денейра шагнула внутрь, сияя умопомрачительной улыбкой. Настолько живой и яркой, что Визерис не мог оторвать взгляда от ее блестящих глаз. Такая счастливая она нравилась ему еще больше. — Матушка просила передать, что стол уже накрыт… — она красиво поклонилась, смело разглядывая его непривычно скромный домашний наряд. Коричневые бриджи дополняла простая белая рубаха с высоко подобранными рукавами. И… и все! Больше на Визерисе Таргариене ничего не было. Денейра даже моргнула дважды, но привычные вычурные одеяния не вернулись, каменья не блестели в распущенных волосах, босые ноги утопали в высоком ворсе бесценного ковра, а сам гость словно помолодел, сбросив вместе с блестящей ерундой и привычной высокомерной гримасой по меньшей мере лет пять. Любопытные глазки так и прилипли к обнаженным предплечьям, вкусно бугрящимся венами, пока… … сам Визерис рассматривал ее по-мальчишески восхищенным взглядом. За морем его ждала Ларра, изысканная, как самое выдержанное вино Дорна. Да и вообще он мог позволить себе вкусить любой порок и иногда баловался этим, ведомый дурной кровью отца, и видел достаточно женщин, чтобы обрасти коконом ядовитого цинизма, свойственного тем, кого миновала искра любви. Но Боги любят не к месту шутить над своими глупыми чадами! Они дали сполна насладиться любовными муками тому, кто и вовсе отрицал сие чувство. Визерис окинул ее взглядом с головы до ног, будто впервые видел. Прекрасна, желанна, восхитительна… В простом платье из легкой ткани василькового тона, с волосами, заплетенными в свободную косу, Денейра казалась воплощением юности и чистоты. Она не нуждалась в бриллиантах и шелках, чтобы затмить всех придворных дам, что в Королевской гавани, что в Пентосе. Даже в Лисе, Королевстве чувственной красоты на любой вкус, она была бы жемчужиной. Милая Дени сияла, и сияние ее шло изнутри, из самой души. Он знал, что нравится ей. Иначе едва ли она смотрела бы на него так ласково! И уж точно не улыбалась так ярко. Невероятное притяжение лишило молодого Таргариена остатков рассудка, заставив шагнуть ближе. Визерис толком и не запомнил, как преодолел разделявшее их расстояние, поддавшись очарованию момента. Он просто оказался рядом, ощутив тепло её тела, аромат соленого ветра, запутавшегося в платиновых прядках. Забыв о манерах и приличиях, он поднял руку и коснулся ее щечки, большим пальцем благоговейно поглаживая бархатистую кожу. Денейра замерла, не отстраняясь, но и не отвечая на прикосновение. В ее глазах плескалось удивление, смешанное с искрами интереса. Она оценивала каждое движение, ожидая, что будет дальше. Леди Бэйла шептала на ушко племяннице, что не стоит обижать будущего Короля. Боги! Кто в здравом уме откажет такому мужчине?! Даже если убрать из любовного уравнения трон и власть, любая женщина согласилась бы развеять его одиночество. Здесь трудно было не согласиться, ибо знающие говорили, что Визерис счастливо унаследовал магическое очарование своего отца. Грязные! Грязные намеки! Не то чтобы Денейра была ханжой… Вокруг многие выходили замуж, не сохранив чести. Громкие фамилии весьма ловко прикрывали мелкие и не очень грешки, закрывали глаза, затыкали уши и рты… Ее род смело мог бы управиться с подобной задачей, позволь милая Дени себе приятную добрачную связь. И… Пекло! Ей было интересно! Безумно любопытно правда ли все то, что болтают о плотских утехах. Она любила внимание, подарочки, красивые ухаживания и титулы, конечно, тоже… Любила нравиться! А чувство Визериса, пылающее ярким пламенем, нельзя было скрыть, и все это ужасно льстило девушке, вознося до самых небес, но думалось, что сможет и выше... К самим звездам. — Ты прекрасна. — прошептал он, едва слышно. Слова сорвались с губ помимо воли, обнажив болезненную уязвимость молодого мужчины перед идеальной красотой. Визерис никогда не позволял себе подобного, стараясь держать эмоции под контролем, но сейчас не мог и не хотел сдерживаться. Сердце Денейры забилось чаще, кровь жаром прилила к щекам. Ей нравилось слышать егт слова, видеть восхищение в хищных фиалковых глазах. Визерис был красив, властен, и, вопреки расхожим пересудам, умел быть нежным. По крайней мере, сейчас, в этот самый миг, он казался воплощением мечты любой девы. Еще бы! Его отец кружил головы женщинам половины Вестероса, а кровь Таргариенов совсем не водица. Но разве хоть что-то способно остановить юное сердце, жаждущее приключений и пьянящей новизны? Он наклонился ближе, коснувшись теплым дыханием пухлых губ девушки. Денейра прикрыла глаза, готовясь к поцелую. Она целовалась несколько раз с залетными сквайэрами, глупыми мальчишками, перебравшими у ступеней Высокого прилива, но поцелуй Таргариена обещал стать поистине захватывающим опытом, оставшись при этом игрой. Птичья душа ее не могла предвидеть последствия подобного безрассудства. Боги! Поцелуй — сущая мелочь! Даже за грех не сойдет! Визерис коснулся ее губ, нежно и неуверенно, словно боясь спугнуть. Сперва это было лишь легкое, почти невинное прикосновение, но постепенно поцелуй становился чувственнее, требовательнее, распаляя в девушке неведомый доселе жар. Он прильнул к ней крепче, чувствуя, как она подается навстречу, отвечая на ласку. Запах ее кожи, вкус губ опьяняли, затмевая остатки рассудка. Визерис забыл обо всем на свете, погружаясь в пучину сладостного забытья. Единственное, что имело значение, — это Денейра в его руках. Сердце Дени колотилось ужасно сильно, отдавая жаркой пульсацией в подушечках пальцев. Она отвечала на поцелуй робко, но с каждой секундой все сильнее отдавалась процессу, позволяя Визерису вести. В ее глупой серебряной головке мелькали обрывки мыслей, вихри противоречивых чувств. Стыд, волнение, любопытство и, как ни странно, восхищение. Визерис целовал ее так, словно она была самым желанным, самым драгоценным сокровищем в мире. И это было так приятно, что останавливаться совсем-совсем не хотелось. Руки Визериса скользнули по ее спине, притягивая ближе, заставив почувствовать каждый изгиб крепкого мужественного тела. Его язык творил в ее ротике невообразимые вещи. Исследовал, дразнил, соблазнял. Боги! Дени с трудом сообразила, что то, что она позволяла другим и поцелуями-то не было. Тогда она не чувствовала ничего, а с ним тело наливалось приятной сладкой истомой и новым непонятным желанием, опасным и жгучим. Визерис читал ее как раскрытую книгу. Сбитое дыхание, раскрасневшееся личико, расширенные зрачки… Взрослое вкусное тело Денейры само выдавало свои сокровенные желания, и голова его приятно кружилась, порываясь и вовсе слететь с плеч от внезапного счастья. И, должно быть, уже порядком накренилась, потому что он и не понял, как ладонь сама собой легла на мягкое полукружье груди, а большой палец скользнул по тугому возбужденному соску девушки. Тело прострелило молнией, сладкой болью отдавшись меж бедер, и Дени тяжело выдохнула ему в рот. Это уже совсем не походило на игры. Инстинктивно Денейра отпрянула, словно очнувшись от глубокого сна. Она взглянула на Визериса, чтобы испугаться сильнее — возбуждение делало из него хищника, обнажая самые неприглядные родовые черты, какие запали в память девушки вместе с мраморным ликом его одноглазого дядюшки. Глаза его потемнели, напрочь поглотив зрачком дивную радужку, и пылали желанием столь горячим, что пришлось зажмуриться и перевести дух, чтобы как-то совладать с ним. — Прости. — прошептал он, отстраняясь. — Я не должен был… Денейра молчала, не зная, что ответить. Тело остывало, оставляя неприятное ощущение, что с каждым ударом сердца становилось острее и тошнотворнее. Все это было неправильно. Визерис мог быть сколь угодно красив, умен, перспективен. Он мог носить Корону или целых две, повелевать половиной мира. На него могла реагировать каждая клетка ее тела, но… … на свете был только один мужчина, с которым хотелось смеяться… Смеяться. Кружиться. Гореть. Чувствовать жизнь, а не наблюдать за ней. И пусть он никогда не нацепит Корону, не выйдет победителем рыцарского турнира, не объявит ее королевой любви и красоты, пусть над ним потешаются лорды, леди, мейстеры, трактирщики и септоны, пусть в нем нет даже жалкой толики таргариеновского величия, он все равно останется особенным. Потому что все настоящее особенно по природе своей. Осознание простого, но безмерно важного факта, заставило девушку шире распахнуть глаза в удивлении. Так вот оказывается отчего так тягостно и томительно было все эти дни! Вот почему не хотелось танцевать, болтать, улыбаться… Даже дышалось и то будто бы через силу! Так просто… Так невозможно просто… — Я… Я люблю другого… — выпалила Денейра, заливаясь краской, что так шла ее прелестному личику. Именно такой — растрепанной, распаленной и розовой — Визерис представлял ее каждую ночь, силой воли переключая мысли с грядущего хаоса на то, что изматывало едва ли меньше. — Кого? — со скептической ухмылкой, призванной скрыть неприятное удивление, спросил он. Ее слова не могли быть правдой! Слова могут лгать! Но тело… само тянулось к нему. Оно выбрало его! Остальное лишь блажь! Или испуг… Должно быть, он слишком сильно давил. Но что-то во взгляде Денейры, мечтательно ушедшем в сторону, в дрогнувших уголках губ, заставило сердце мучительно сжиматься в сомнении… — Полного… Беспросветного идиота… Который сбежал, когда я практически призналась, что мне нужен только он…

***

Вино жгло гортань нестерпимой кислотой. Так гадко, что аж хорошо! Вот так же точно они выжгут из памяти Семи Королевств само воспоминание об Узурпаторе и его бесславном правлении. Бэйла довольно прищурилась приятным перспективам. Они ждали слишком долго, но теперь все ожидания, все усилия, все их потери и страдания должны были окупиться с лихвой. Ловушка захлопнулась, и хищник оказался внутри. Дрифтмарк и Долина объявили войну Королевской Гавани, открыто признав Визериса законным правителем. Армии стояли готовые к любому, даже самому безрассудному приказу. Речные земли пухли от объединенных сил Лорренса Талли и дома Старк. Глотку перекрыли наемники, купленные на деньги Лисандро Рогаре. Все вместе они возьмут Гавань в клешни и раздавят, как гнилой орех. А после она лично перережет глотку Эймонду Таргариену на глазах у всего города, чтобы все знали, что зло наказуемо. Напротив сидел Визерис. Напряженный и непривычно тихий он сосредоточенно перебирал содержимое тарелки, будто пытался отыскать там нечто необычное. Судя по тому, как тщательно он избегал взгляда Денейры, можно было предположить, что идиотка отшила его. Что поделаешь… Девочка не осознает своего счастья. Женщина создана Богами, чтобы управлять мужчиной. Ну, или направлять мужчину, если так больше нравится. Дени могла бы вить из него веревочки, пусть не как жена, но иной раз любовница выходит гораздо значимей. И это бы помогло… Им всем! Очень уж милой тетушке не хотелось делить брата с семейством борзого лиснийца и его дочерью! Но над этим можно работать, пока Визерис способен еще думать о любовных бреднях, а не только об интригах и власти. Несомненно, момент, когда власть иссушит его сердце, придет, но до тех пор еще есть время… Бэйла усмехнулась, наслаждаясь моментом. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием свечей и приглушенными голосами слуг. Рядом с ней сидела Лейна, будущее дома Велларион. Крепкая и своевольная девочка! Вся в мать! Настоящая гордость! Боги не дали леди Велларион плодовитости, чему та была безмерно счастлива, но дочь она практически боготворила, оберегая и пестуя, как самый редкий, самый капризный цветок Дрифтмарка. Вот и теперь Бэйла автоматически коснулась волос дочери, чтобы мимолетно приласкать. Визерис почти не ел, и это было понятно. На его плечах лежала судьба Семи Королевств, бремя, способное сокрушить даже самого сильного. Но он держался, как настоящий Таргариен, с достоинством и намеком на ту безумную искру, которая отличала его род. – Все будет хорошо. – произнесла Бэйла, нарушая тишину. Ее голос звучал привычно твердо и уверенно. Она не позволяла себе сомнений, зная, что одно неверное движение, неловкий просчет, и все их планы рухнут, похоронив под обломками надежду на справедливое правление, а заодно и их жизни. Визерис поднял на нее взгляд, в котором все еще отражалось напряжение, но теперь где-то в фиалковой бездне промелькнула и благодарность. Он слабо улыбнулся и кивнул, словно соглашаясь с ее словами, но Бэйла знала, что его неизменно терзают сомнения. Он никогда до конца не верил в свою победу, слишком много времени проведя в изгнании, среди чужаков. — Кхммм… — осторожно кашлянул лорд Аллин, привлекая к себе внимание супруги, все мысли которой неизменно были заняты зреющим ядовитым плодом мести и братом. Сложно было понять что именно Визерис значит для леди Бэйлы. Иногда казалось, что он всего лишь орудие… Одно из многих, нежно лелеемых ненавистным сердцем драконьей леди, которое неспособно с смирению. Порой же муж замечал тоску и странную трепетную любовь, что противоречила самой ее ядовитой сути. Бэйла смотрела на брата, но видела в нем отражение почившего отца, принца Деймона, отражение былой жизни и несостоявшегося величия всей их ветви. — На рассвете прибыл ворон… — аккуратно начал Велларион, получив небрежный кивок-разрешение. — Наш добрый друг пишет, что еще пару седмиц и соединенная армия Севера и Речных земель будет готова тронуться с места. — Чудесная новость! — воскликнула леди Хейзел, салютуя бокалом, в котором воды было неизменно больше, нежели вина. — Но..? Ты хотел сказать «но». — скривив точеные губы, выплюнула леди Бэйла, знавшая мужа лучше своих пяти пальчиков. Все в его тоне буквально кричало о том, что у лорда Талли возникли неприятности, и весьма существенные, если хитрый гаденыш решился писать в открытую. — Но… Кхммм… Да. — лорд Велларион не любил приносить нехорошие вести, ибо вспыльчивая супруга неизменно умудрялась спустить именно на него всех собак вне зависимости от степени вины. — Армия будет готова, но… Сын Старка не желает обнажать меч против Эймонда Таргариена. — Тот, что отказался присягнуть мне? — буднично поинтересовался Визерис. На лице его не дрогнул ни один мускул, но Бэйла отметила, как побелели пальцы, сжимающие салфетку. — Да, ваше величество. Эйгон. Ваш племянник… — кивнул лорд Аллин. — Такой же бесхребетный выродок, как и его мать! — прошипела леди Бэйла, прихлебывая еще омерзительной кислоты. — Слабость наследуется вместе с кровью, а Люцерис всегда была слабой! Взгляд Визериса притянулся к ее лицу, искаженному гримасой чистейшего отвращения. — Мы проиграли, потому что она не считала нашу войну своей! Заперлась в Винтерфелле, обиженная на весь свет, и внушила этому северному идиоту, что сопротивление бессмысленно. Она говорила мне в лицо сотни раз, что у Рейниры был другой путь. Слышишь, Визерис? Отказаться от трона и наследия собственного отца! Безропотно отдать все Хайтауэрам и ждать пока Отто или одноглазый выродок передушили бы всех нас в собственных постелях! Этого она хотела! Визерис не знал своей сестры. Детская память коротка, и все, что она оставила ему был лишь размытый образ девушки в голубом платье с копной вьющихся волос цвета зрелого каштана. Хотя даже он казался скорее плодом воображения, чем тем, за что можно было реально зацепиться. Бэйла тщательно пресекала все поползновения брата установить контакт с Люцерис. Боги! Ей нельзя доверять! Леди Старк никогда не поддержит их! Просто потому что боится новой войны! Ей не нужна справедливость. Только бы уберечь свою шкуру и шкуры своих волчат. — Ваш племянник полагает, что сможет выторговать жизнь Кригана Старка в обмен на свободу Королевы Джейхейры и наследников… — переждав, пояснил Велларион, методично распиливая ножичком отлично зажаренную рыбью тушку. — Но наш друг уверен, что виной всему… Кхммм… Любовная связь меж Эйгоном и дочерью Узурпатора. — Мужчины! — многозначительно фыркнула Бэйла, возведя очи горе. — Все как один! Стоит мелькнуть юбке, как они забывают о долге! Визерис не к месту покраснел, поймав на себе взгляд милой Дени, что с интересом прислушивалась к болтовне за столом. Признаться, она порядком истосковалась по Анне и отлично помнила, как отчаянно принцесса добивалась внимания Эйгона. Неужто он действительно превратил ее в заложницу?! — Нам нужны его люди? — осторожно осведомился Визерис. — Нам нужны все, кто готов держать меч. Осада Гавани может занять месяцы. — пожал плечами лорд Аллин. — За это время Узурпатор подтянет с запада основные силы. Никто не сдаст столицу без боя. Визерис перевел взгляд на лорда Веллариона, в его глазах мелькнула усталость. Он знал, что от его решений зависит будущее Семи Королевств, и он не может позволить слабости одного из своих основных союзников сорвать их план. — Всем известно, что Криган Старк присягнул мне, как истинному Королю. Мой племянник идет против воли отца, выбирая мир. Значит мы лишим его возможности подобного выбора.