Глава 30. Погребальный костёр

***

Небо скрыло лазурную синеву тонким бесцветным саваном, через который солнце казалось просто ярким светильником, неловко подвешенным Богами. Крепкий горячий ветер гнал из степи пыль разбитых дорог, с разгона бросая на стены обители Черного Харрена, закручивал призрачными вихрями, незримыми пальцами терзал шатры и палатки, тревожа воинов Севера. Сушил слезы… Анна уж и не ведала сколько их выплакала. Внутри надорвалось что-то. Больно-больно! Так больно, что хоть океан наплачь, а все одно легче не станет. Сперва принцесса их все вытирала. То ладошкой, то платочком батистовым, а после уж и перестала вовсе. Пусть текут, если им так хочется! Девочкам слез не пристало стыдиться! На то они и девочки, чтобы боль слезой вымывать. Вон погляди! Даже Альберт и тот не стесняется! Ревет в захлеб. Анна его за то и любит, что нет в нем этого гадкого лицемерия. Все всегда на лице! Ну, при ней, по крайней мере, всегда так было. — Я обещала ему, что смогу защитить… От всего, Альберт… Говорила, что я сильная и везучая… — шептала Анна, пока септон вершил над тельцем Эйниса похоронный обряд. Кадильцем махал, свечой водил, какую уже раз пять задуло, звездой семиконечной пассы творил — все, чтобы милость Богов призвать к младенцу. Над Божьим оком северяне сложили погребальный костер. Высокий, высокий! Зажги — отовсюду приметен будет. Молчаливые сестры омыли тело, обошлись, как положено, замотали в золотистую парчу плотненько. А Эйгон милостью своей позволил неслыханное — принцессе лично драконий огонь призвать, дабы брат ее покинул грешную землю, как и положено любому Таргариену, в драконьем пламени. От того поодаль, наводя ужас на весь служивый люд, переминалась с лапы на лапу леди Серебринка. Изредка драконица задирала рогатую голову ввысь и тоскливо урчала, будто плакала вместе с Анной. Джейхейры не было. Милость ее Королева совсем уж не понимала что происходит, в миг отказавшись воспринимать реальность. Похороны стали бы для нее мучением. Как и для крошки Хелли, которая все поняла и словно онемела, не проронив и писка с того момента, как люди Уэйна выбили дверь в детскую. Большие глаза ее были тревожны, она непрестанно цеплялась за мать, и та ласкала ее, называя милой девочкой. Как чужую… Анне от этого так дурно делалось! Хоть на стену лезь! А еще… Она хоть немножко да завидовала Джей, что смогла, пусть так страшно, но уйти из этого кошмара. Сама принцесса так не могла, бесконечно вспоминая как нож разрывал трахею Эйниса. Альберт бережно прижал Анну к себе, обхватив за плечи. Молчал. А чего тут скажешь?.. — Я думала… — Анна надрывно всхлипнула и задохнулась, словно Уэйн ей еще раз под дых врезал. — Я — Висенья и Рейнис в одном лице… Сила и любовь сразу… А он — мой… Мой Эйгон… — девчонка исподволь покосилась на Эгга, что стоял, точно закаменев от макушки до пят, ужасно похожий на Эймонда с этими своими упрятанными за спину руками. Ветер живописно трепал темные локоны, укладывая по своей прихоти, но мальчишка не противился, не сводя глаз со смертного одра своего брата. Это самое «Эйгон» удалось обижено, но с придыханием, будто из самого сердца шло. Больно! Тоже больно! — А мы просто… ничто… Альберт тоже покосился на Эйгона. Вот уж про кого никак не скажешь, что он ничто! За последние несколько недель Эгг будто бы вырос и возмужал. Не столько физически, сколько внутренне. Он разом заполнял собой любой пространство, едва ступив на порог, притягивал все взгляды. Его любили или презирали, но равнодушных Пик не обнаружил, как ни старался. Эйгон был тревожен и зол. Не той бешеной кипящей яростью, что за пару десятков ударов забрала жизнь лорда Уэйна. Злость его была тихой, а от того в тысячу раз более опасной. Расчетливый змеиный ум, освободившись от адреналинового шторма, непрестанно прикидывал расклады. Он мог стать знаменем. Открытым и ярким. Вслух произнести свое новое имя перед тысячами, позволив каждому выбрать сторону. Едва ли северяне отвернулись бы от него… Он мог обвинить лорда Талли в измене и убийстве беспомощного пленника, в разжигании войны. Мог отсечь его башку прямо во дворе Харренхолла, а после кинуть этот Харренхолл и все Речные земли, как кость, тому же Фрею. Пусть удавится! Но выбрал другое… Тяжелое, несвойственное своей натуре. Тихую подковерную игру, где имя его и цели знали лишь единицы. Только те, кому Эгг мог доверять, и те, кого можно было купить только сияющими перспективами, в которые он сам и секунды не верил. Он не мог представить себя на Железном… Да чтоб тебя! На любом троне! Не его это — вершить судьбы тысяч, до самой смерти тащить на себе груз ответственности такой тяжести, что любого смертного к земле приплющит да в плоский блинчик превратит. Он не мог представить себя без Анны. Но выбора не было. Так или иначе Эймонд Таргариен обо всем узнает, и тогда они все сгорят. Время игр прошло. Пламя вспыхнуло, и теперь залить его можно только кровью. Альберт крепче сжал плечи Анны, словно опасаясь, что та рассыплется в пыль прямо у него в руках. Слова были бесполезны. Горе нужно пережить, прочувствовать до конца, выплеснуть наружу, не держать в себе смертельным ядом, разъедающим душу. Но Анна… Анна всегда слишком сильно верила в себя, в свою силу. Прозрение вышло чудовищным, заставив принцессу переживать не только смерть брата, но и столкновение с неумолимой правдой — драконья дочь была обычным человеком из плоти и крови, уязвимой и слабой девчонкой. Беспомощной… — Будь я мужчиной, Эйнис был бы жив. — зло проговорила она, стирая резким движением слезы. — Будь ты мужчиной, они убили бы тебя первой. — хмыкнул Альберт. Септон тянул заунывное песнопение, от которого хотелось заткнуть уши, но принцесса терпела, сжав покрепче зубы. Перед глазами проносились сцены их беззаботной жизни под сводами замка, когда незаконнорожденность казалась ей самой большой проблемой, а косые взгляды резали, как мечи. Теперь принцесса знала как режут мечи по-настоящему, а еще знала, что дороги назад не будет. Никто из них не вернется в то счастливое время, когда папа кружил двойняшек на руках, подхватив обоих разом, пока Анна хлопала и хохотала, что дурочка. Пока Джей охала, но все знали насколько она доверяет Эймонду, верит ему… Больше, чем себе. Обряд подошел к концу, и Анна, кое-как собравшись с силами, шагнула вперед. Эйгон слегка вздрогнул, но остался на месте, не отрывая взгляда от тела брата. Анна подняла руку, давая знак Серебринке. И та громко взревела, пламя вырвалось из ее пасти, охватив погребальный костер ярким, всепоглощающим вихрем. Вместе с дымом в небо взмыли надежды, мечты и обрывки воспоминаний о маленьком принце Эйнисе, который так и не успел узнать этот мир. Пламя пожирало древесину, ткани и плоть, пока Эйгон, не моргая, смотрел на костер, толком еще не понимая, что этим утром в нем сгорел и он сам — Эйгон Старк. Чтобы из пепелища вышел уже совсем другой Эйгон. … Таргариен… Драконье пламя милостиво! Костер прогорал быстро. Сухой горячий ветер подхватывал пепел и искры, крутил вертел, нес к водам Божьего Ока, и никто не заметил главного… … у тела в костре не было головы…

***

— Вам совсем не страшно, милорд? — Люк задумчиво повернулась к окну, обхватив себя руками, будто желая согреться. Давняя северная привычка, в которой здесь не было необходимости. Лето давно вошло в свои права, оглушив Гавань и все побережье испепеляющим жаром. Внезапный вопрос враз разрушил мирное течение разговора, заставив десницу прерваться на полуслове. Он медленно поднял глаза от кубка терпкого дорнийского, сухого до неприличной оскомины, и не спеша обвел взглядом хрупкую фигуру принцессы. Никто больше в Красном замке не смел называть Люцерис леди Старк. Король лично распорядился об этом, и все сделали вид, что так и надо. Никто и глазом не моргнул, когда Эймонд Таргариен весьма недвусмысленно приказал Люк за обедом занять место Джейхейры. На глазах у доброй половины Малого совета! Каждый понял что это значит. Смолчали все. Говорить было не время. Да и кому какое дело до утех Короля, когда на носу очередной передел власти? Все были заняты, выверяя сложнейшие расклады в попытке понять стоит ли поступиться честью и сменить сторону. Эймонд казался незыблемым монолитом, сместить который с Железного трона не удалось бы даже Эйгону Завоевателю, реши тот подняться из мертвых вместе со своим Баллерионом. — Страшно… — тихо повторил десница, находя Люк крайне привлекательной для своего возраста. Весьма ценный ресурс для женщины! — Последний раз мне было по-настоящему страшно в день, когда скончалась Джолин… — Ваша супруга? — Люк заинтересованно повернулась к Пику. Хитрый лис редко бывал откровенен, но, должно быть, сегодня откровенность менялась на откровенность. Многие боялись его, полагая, что Король вложил слишком много власти в одни руки, но Люцерис он нравился. Десница делал свое дело, не помышляя о большем, как, например, в свое время сир Отто Хайтауэр. Лорд Анвин долгие годы служил столпом власти Короны и, похоже, любил Эймонда. Как и она… — Да. Она скончалась семь лет назад. — Пик отвел взгляд, едва столкнувшись с агатовой бездной чужой любви. — Ушла в родах. Ребенок не смог выйти… — Мне жаль… — печально вздохнула Люк, вспоминая, как было страшно, когда мать рожала ее сестру, зная, что та не сможет жить. — Благодарю. — лорд Анвин глотнул вина и задумался, окунувшись в воспоминания. — Это было долго и страшно. Больше на этом свете мне бояться нечего. — он помолчал еще немного и добавил. — У нее были пшеничные волосы, голубые глаза и россыпь веснушек на щеках. Она много смеялась и любила вино. Альберт похож на нее, пожалуй, больше других. Она словно осталась… в нем. Не удержавшись, Люцерис шагнула к деснице и ласково прошлась ладонью по темно-русым прядям, поддернутым на висках сединой. Она не имела права этого делать, но любые слова казались глупыми, а прикосновение всегда чисто. Лорд Анвин перехватил ее пальчики и благодарно коснулся губами тыльной стороны ладони. — С ним все будет хорошо… — стараясь звучать уверенно, произнесла Люк, отступая. — Однажды он лишится головы из-за своего языка, а может свернет шею, упав по пьяни в канаву. — хмыкнул десница, невольно нахмурившись. — Эйгон о нем позаботится. Эйгон — умный мальчик. — О, да! Глупый бы не привел к нашему порогу десять тысяч мечей! — усмехнулся Пик. — Эта головная боль грозит стать посерьезней блокады. Блокада продолжалась, и Гавань, подобно жадному спруту, высасывала все ресурсы из ближайших земель. Конечно, за последнее время Корона благоразумно снизила зависимость от морских поставок, окружив себя превеликим множеством городишек, деревень и поселков, денно и нощно трудившихся, чтобы обеспечить столицу все. необходимым. Но все равно недостаток ощущался. Пусть и не критично. Всерьез опасаясь осады, лорд Анвин берег склады, забитые под завязку, не давая даже мыши утащить зернышко. Дальновидный и рачительный, он готовился ко всему сразу. Он не собирался проигрывать, и лишь один человек во всем Вестеросе мог спутать здесь карты. — Поэтому Эймонд желает видеть меня сегодня с Малым советом? — тревожно вскинулась Люк. Сердце забилось чаще. Она не хотела быть на виду. Просто потому что не имела сил держать спину прямо под любопытными осуждающими взглядами. Им было плевать, но шепот призраком носился по замку, забираясь в самые потаенные уголки. Леди Старк знала, что слухи не обошли стороной Джоннела, который с каждым днем становился все агрессивнее и замкнутее. Он не обвинял ее прямо, но укор ясно читался в каждом взгляде его льдистых серых глаз. Невыносимо! Будто это Криган смотрит на нее! Но что… Что она могла сделать?! Отказать Эймонду? Лишить десницу той толики стабильности, что пришла в замок вместе с их единением? Отказать, наконец, себе?… Было непросто, но Люцерис приняла ту простую истину, что именно она желала упасть в объятия Эймонда. Никто не заставил бы ее против воли. Лорд Анвин просил о помощи, но согласилась она сама. Потому что хотела этого каждую секунду своего бытия, а случай лишь дал шанс усыпить совесть. Она желала Эймонда, как умалишенная, уходя от реальности с первым взглядом, первым касанием. Он был ее болезнью, слабостью, помешательством. На нем сходилось все. Все мысли, фантазии, каждая нить судьбы вела к нему, до крови раня сердце. Снова, снова и снова. — Возможно. — кивнул десница, залпом допивая вино. — А возможно ему проще, когда вы рядом.

***

— Не терзайтесь, принцесса. — лорд Анвин любезно подвинул стул справа от себя, помогая Люцерис занять место, достойное ее положения. Напрочь искусанные губы кровили, выдавая страх перед сонмищем властных мужей, что должны были совсем скоро занять свои места за столом Малого Совета. — Вы даете его милости то, что Королева Джейхейра никогда не сможет. Люк метнула на десницу смущенный взгляд. Боги! Ну, к чему напоминать?! Она и без того не в силах забыть чье место заняла столь своевольно! — Вас не нужно защищать. Рядом с вами он может быть собой… — к концу фразы голос понизился до интимного шепота, и лорд Анвин указал взглядом на дверь, распахнувшуюся перед Королем, за плечами которого виднелась вереница господ, годами протиравших штаны за этим самым столом. Лицо Эймонда, как всегда, было непроницаемо, но Люк заметила едва уловимую улыбку, скользнувшую по капризным губам при виде нее. Сердце предательски забилось быстрее. Он выглядел великолепно: чеканный профиль, серебряные волосы, камзол угольного цвета, подчеркивающий широкие плечи и издевательски узкую талию — контраст, от которого Люк покидали остатки рассудка. Даже повязка на глазу казалась частью тщательно сложенного образа. Король. Суровый, властный и до мурашек желанный. Эймонд приветственно кивнул им, не говоря ни слова, и занял свое место во главе стола. Она ответила быстрым робким кивком, стараясь не выдать волнения. Его присутствие успокаивало, но в то же время обостряло чувства до предела. Она жаждала его прикосновений, его запаха, его голоса… И боялась, что все это слишком заметно, слишком бросается в глаза. — Обсудим наше… Хммм… положение. — глухо произнес Эймонд, бросив взгляд на Великого Мейстера, который тут же поспешил подать ему свиток. — Как вы знаете, наемники из Лисса и Пентоса продолжают блокаду Гавани при поддержке флота Велларионов. Попытки прорвать кольцо не увенчались успехом. Мы несем убытки, но пока держимся. Однако… — он замолчал, обводя взглядом лица советников. — … накануне пришла новость о том, что войска Долины пришли в движение и в скором времени шагнут на наши земли. Никто прямо не таращился на принцессу, опасаясь драконьего гнева, но Люцерис физически ощущала колючие склизкие взгляды, исподволь касающиеся ее тела. Еще бы! За этим столом не были ни одной женщины со времен войны! Леди Алисенте давно уж было отказано от этого места, и лишь Анна смела нагло засовывать свой нос в святая святых Красного замка, где сильные мира сего вершили судьбы, перекидывая из рук в руки как горячие камушки. Засовывать-то засовывала, но власти не имела. Так одно баловство! А леди Старк сидела здесь так, словно имела на это право. Король перевел тяжелый взгляд на десницу, и то сразу продолжил: — Наша армия в полной готовности. Почти восемь тысяч мечей на охране Королевской Гавани и вдвое больше за ее пределами ожидают приказа. — почтительно сложив руки на животе, отчитался лорд Анвин. — Мы бережем флот и направили приказы на запад. Через несколько месяцев здесь будет вся мощь Простора. Ланнистеры, конечно, обижены, но находят поддержку Короны выгоднее предательства. Люк не отрывала глаз от рук, что нервно перебирали изысканную ткань платья глубокого винного тона. Излишне нарядно для столь тревожного мероприятия! На Эймонда смотреть было страшно, на других — стыдливо. Что, впрочем, не мешало впитывать каждое услышанное слово. О, конечно, Ланнистеры гневались! Принцесса Анна фактически расторгла помолвку, опозорив себя, а заодно и сверкающего жениха, сбежав невесть куда с Эйгоном. Боги, это могло перерасти в скандал поистине эпических масштабов, не начнись заваруха покруче. Теперь уж никому не было интереса до любовных дел дочери Короля, а Эйгон интересовал всех не своими романтическими приключениями, а количеством мечей, готовых ринуться в бой по первому его слову. Эймонд же лишь устало тер виски при упоминании взбалмошной девки. Своим поступком Анна оскорбила его, ранив в самое сердце. Дерзко и своевольно выбрала свою судьбу, унесшись спасать мальчишку. После такого он должен был либо поженить их, либо отречься от дочери. Признаться, Эймонд даже подозревал, что идея обменять Старка на Джей и детей принадлежит именно ей. Так же глупо, недальновидно, совершенно безрассудно! Очень похоже на Анну! — Несколько месяцев… — повторил Эймонд, перекатывая кончиками пальцев шар идеально черного оникса. — Войску Старков понадобится две-три седмицы, чтобы оказаться под нашими стенами. Нам нужны еще люди. Что Баратеон? Десница замялся. Очень уж он не любил сообщать неприятные вести. Король был непредсказуем в гневе, а вывести его из себя нынче было очень уж просто. — Лорд Уиллем отказал нам. Он оскорблен и ждёт извинений. — вздохнул наконец лорд Анвин, виновато разводя руками. Будто это он, а не Эймонд вышвырнул прочь штормового лорда на глазах у половины Вестероса. — Гордый подлец… — прошипел Эймонд, разглядывая свой шар так пристально, словно внутри ониксовых пучин можно было сыскать ответы на все вопросы. — Это измена, Пик? Люк подняла глаза, пытаясь понять насколько Король зол. Подняла и пропала. Прикусив губу, смотрела на него забывая моргать, словно боялась, что он может исчезнуть. Глупый! Глупый страх той, что долгие годы жила обрывками воспоминаний, отказываясь от собственных чувств. Его лицо оставалось непроницаемым, как маска, выкованная из вечного льда. Ни намека на гнев, ни искры раздражения. Только власть. Давящая, всепоглощающая власть, от которой перехватывало дыхание. Люк знала эту власть наизусть. Здесь было много людей, за плечами которых стояли тысячи, но последнее слово всегда оставалось за Эймондом. — Не думаю. Лорд Уиллем ненавидит все, что связано с вашей покойной сестрой. Черные убили его отца. Такие обиды смываются только кровью. — пожал лорд десница плечами. — Он не присягнет Визерису. Мы можем обещать ему… — Пусть катится в Пекло. — процедил Эймонд, внезапно поднимая взгляд на Люк. Глаза в глаза. Люцерис нервно вздохнула, чувствуя, как неотвратимо краснеет. О, Семеро… Что думают о ней все эти люди? Что знают? Да, они старались быть осторожными, но здесь даже у стен есть глаза и уши. Видели ли эти глаза, как леди Старк входит в покои Короля в час совы, когда тьма непроглядна, а тени пугающи? Слышали ли ее стоны, когда сдерживаться уже не было ни малейшей возможности? Знали ли они о том, как руки ее путаются в серебре, а губы шепчут древний валирийский мотив, убаюкивал зверя? Эймонд не отводил взгляд, как не отводила и Люцерис. Напряжение искрило, накаляя атмосферу, привлекая внимание. А потом… … тонкие длинные пальцы нарочито небрежно катнули в ее сторону шар… Люк поймала, ощутив тепло. Ледяной камень впитал жар Эймонда и теперь щедро делился им с ее похолодевшими от напряжения пальцами. Это было неслыханно! Король лишал себя права голоса, передавая его женщине! Великий мейстер крякнул, Мастер над законами вздохнул, Мастер над оружием заморгал круглыми, как у совы, глазами. Но никто не обронил ни слова. — Что думаете вы, принцесса? — с некоторым вызовом произнес Эймонд, выше задирая острый подбородок. Камень жег ладони, будто раскаленный, но выпустить его не было никакой возможности. — Я? — Люк смешалась и растерянно взглянула на лорда Анвина, который тепло улыбнулся ей в знак поддержки. Это помогло. Люцерис поднялась, гордо осмотрев всех присутствующих. Сейчас она была скорее Люси Старк, что годами решала вопросы Винтерфелла и окрестностей, по долгу оставаясь без мужа. — Вам стоит освободить лорда Старка, ваша милость, но едва ли вы прислушаетесь к моему совету. — дерзко проговорила она, вновь вступая с Эймондом в дуэль взглядов. — Лорд Баратеон — ценный союзник. Корона должна пойти на его условия. — Эймонд недовольно закатил глаза, всем своим видом показывая, что не нуждается в нравоучениях. — А пока ваша милость в раздумьях, я могла бы отправиться в Харренхолл и переговорить с сыном. Вы не дали Эйгону ответа на письмо, а драконы летают быстрее воронов. Ответа и правда не было. Эймонд дышал пламенем и был способен только на угрозы и оскорбления, а лорд Анвин ждал, пока до конца прояснится расстановка сил. — Хочешь сбежать? — с ядовитой ухмылкой выплюнул Эймонд, будто не он совсем недавно говорил, что ее миссия угомонить Эгга. — Здесь мой муж и мой сын. Мне некуда бежать, ваша милость. — твердо ответила Люк. Правда. Не вся. Ей некуда было бежать от себя, от него. Она пыталась годами, чтобы распасться на части, едва увидев Эймонда вновь. Бежать теперь было бы чистым безумием! Глаза в глаза. Все остальные были здесь лишними, невозможно чужеродными в их идеальном мире. Шар покатился обратно с оглушающе громким скрежетом, подскакивая на неровностях стола. И только по его циничной ухмылке, резкой как сталь, Люк поняла, что совершила нечто неслыханное. Дерзость. В смятении она облизнула губы, наблюдая за тем, как чувственно дрогнули точеные ноздри Эймонда. Он наслаждался ее неловкостью, а больше тем насколько естественным вышел ее жест. Люцерис не видела перед собой Короля, только его самого, и даже не задумалась об этикете, одним толчком изящных пальчиков выдав все, что желала скрыть. В напряженной густой тишине смешок Эймонда ранил острее клинка. Все вздрогнули, пряча глаза, и только лорд десница по-прежнему размышлял о своем, ожидая пока сцена исчерпает себя сама. — Как пожелаете, принцесса… — тихо сказал Эймонд.

***

— Ты не имел права. Я все еще жена Хранителя Севера. Это немыслимо. — почти про себя проговорила Люцерис, стоило двери закрыться, оставив их втроем. Лорд Анвин дернулся, чтобы подняться, но Король жестом остановил его. — Немыслимо? — Эймонд склонил голову, рассматривая Люцерис с лукавым интересом. — И что, по-твоему, мыслимо, Люк? Жить, притворяясь добродетельной женой? Ты и ночи не можешь провести, не мечтая о моих губах на твоей коже. Люцерис задохнулась от жгучего стыда. Щеки вспыхнули немыслимым образом. Ярче заката ветреным днем! Милостивые Семеро! Говорить такое в присутствии великого лорда! Мужчины, наконец! Да, лорд Пик все знал, но какая нужда впускать его за двери их спальни?! Она пристыженно спрятала глаза, скрестив руки на груди. О, Эймонд всегда умел находить самые болезненные точки, ковыряя их с садистским удовольствием. — Не смей так говорить. — прошипела она. — Я предана своему долгу. У меня есть дети, если ты забыл. Нельзя просто так все разрушить. — Хммм… — хмыкнул Эймонд. — Ты думаешь, я хочу разрушить? Я хочу, чтобы ты была со мной. Чтобы не пряталась в тени, а стояла рядом. Ты заслуживаешь большего, и я могу тебе это дать. Он подошел ближе, приподнял ее подбородок двумя пальцами, заставив смотреть в глаза. В его взгляде не было ни лукавства, ни насмешки. Только… желание обладать? Голод? Люцерис не могла разобрать. — Выбирай… — тихо проговорил Эймонд. Уточнять не было нужды. Люк и так знала. … Люк или Люси?.. Люк… Или… Слова Эймонда жгли раскаленным тавром, возвращая к реальности, от которой она отчаянно пыталась убежать. Она жена лорда Старка. Мать его детей. И любовница Короля, приведшая в мир бастарда от серебряного семени. Две жизни, сплетенные в один запутанный клубок, грозящий разорваться в любую минуту. — Я пойду к себе. — прошептала она, пытаясь подняться. — Уйдешь, когда я позволю. — Эймонд давил, а у нее не было сил противиться. Не ему. Люк тяжело вздохнула, наблюдая, как за спиной Короля беззвучно распахиваются двери и появляется бледный, как плащ за его плечами, командир Королевской гвардии. Память противилась, надежно скрыв имя, но она точно помнила, что встречала его в Красном замке еще до войны. — Ваша милость… Прошу простить… — неловко замямлил мужчина, упорно смотря себе под ноги. — Мне очень жаль… Но там… Голос сошел на нет, заставив Эймонда тяжело вздохнуть. В груди росла пустота. Люк не знала, что произошло, но от одного понурого вида могучего рыцаря, закованного с ног до головы в сияющее серебро, с огромным мечом на поясе, сильным, как пара буйволов, становилось страшно. Страх пускал по спине волны мурашек, поднимал волоски дыбом, и те неприятно цеплялись за тонкую ткань платья. Она посильнее прикусила губу, чувствуя, как та начинает неконтролируемо дрожать. Теперь так было все время. Страх стал ее неотступным спутником, зудя под кожей назойливой мухой. Безвекторный и от того еще более страшный. Люцерис не знала откуда ждать удара, не знала за кого бояться сильнее. За Кригана? За Эйгона? За Эймонда? Она не готова была потерять ни одного из них. Гвардеец шагнул в сторону, и за его спиной оказались два прислужника, державших на огромном подносе нечто, напоминающее бочку. Крышка была прикрыта неплотно, и по деревянному боку медленно стекали густые прозрачные капли. Люк в растерянности глянула на десницу и пустота за грудиной разом расширилась вдвое, выкручивая внутренности. С лица лорда Анвина стремительно уходили все краски, а значит… — Это только что доставили из Харренхолла люди под черно-красными знаменами Таргариенов. Здесь письмо… Командир королевской гвардии трясся поднимаясь по ступеням к ногам Короля, и едва не выронил свиток, протягивая тот Эймонду. О, он уже успел прочитать все до последней строчки и знал, что именно предстало взору одинокого глаза его милости. Знал и боялся… «Эймонду Таргариену, узурпатору, насильнику и убийце на Железном троне. Приветствую тебя, дядя. Надеюсь, этот день застал тебя в добром здравии. Мне бы хотелось, чтобы ты дожил до нашей личной встречи. Впрочем, не будем о мелочах. Я пишу тебе сегодня, дабы поделиться радостной новостью. Мне выпала особая честь преподнести тебе… ценный дар. Надеюсь, он придётся тебе по вкусу. Я долго думал, что же может доставить тебе наибольшее удовольствие, и, наконец, озарение снизошло на меня в час, когда я любовался волнами Черноводного залива. Итак, без лишних церемоний: я отсылаю тебе голову твоего ненаглядного отпрыска, того самого выродка, который, как говорят, так отвратительно напоминал тебя в детстве. Надеюсь, ты узнаешь её. Мои люди утверждают, что они тщательно вымыли кровь с его физиономии, дабы ты мог без труда узнать все фамильные «достоинства». Внимательно всмотрись в его мертвые глаза. Там ты увидишь отражение полного краха твоих амбиций, а еще страх перед неотвратимой справедливостью. Предвижу, что тебе может показаться мое подношение несколько… необычным. Но поверь, дядя, я руководствовался лишь самыми благими намерениями. Ведь что может быть лучше, чем воссоединение семьи, пусть и в столь… фрагментированном виде? Полагаю, ты оценишь мою заботу о тебе. Не спеши благодарить. У меня наготове еще много «подарков» для тебя и твоих прихвостней. И каждый будет столь же… незабываемым. С наилучшими пожеланиями и глубочайшим презрением, Визерис Таргариен, истинный король Семи Королевств. И скоро – твой палач.» Эймонд не дочитал. Лицо его оставалось непроницаемым, словно высеченным из камня, однако Люцерис видела, как побелели костяшки пальцев, сжимавших пергамент. Медленно, словно во сне, он повернулся к подносу. Лорд Анвин не выдержал — прерывисто выдохнул, провел ладонью по лицу в жесте бессильного отчаяния. Десница понимал что именно доставили в бочке с медом. Бывало, он сам получал такие подарки. Бывало, и отправлял. Не знал он только одного — кому принадлежит ужасное содержимое. И это незнание делало его уязвимым. Поводья выскальзывали из рук, а усидеть на драконьей спине, не имея возможности повлиять на полет, дело архисложное. Король шагнул вперед. Движения его были плавными, размеренными, как у хищника, готовящегося к броску. Он приподнял край крышки. Люцерис не могла отвести взгляда от его напряженной, неестественно ровной спины, пока запах… сладковатый, тошнотворный запах разлагающейся плоти не заставил ее содрогнуться. Даже мед здесь оказался бессилен. Удушающая жара второй половины лета не щадила живое, а уж мертвое тем более. Люк зажала рот рукой, пытаясь сдержать подступающую тошноту, но подалась вперед. Как, впрочем, и десница. Невозможно оставаться в неведении, когда так многое стоит на кону! Несколько долгих секунд тянулись вечностью. Затем Эймонд отступил, и лицо его исказилось судорогой не то от боли, не то от ярости. Он выглядел как человек, в один момент утративший под ногами опору. Люцерис увидела. Сквозь прозрачный слой приторной дряни хорошо просматривалась голова ребенка. Она отлично помнила крошку Эйниса, чтобы с первого взгляда узнать его серебряные волосы, остренький носик. Боги… Как же он был похож на Эймонда! Не этого — взрослого и опасного, а того, над которым брат любил неуместно подшутить, выставив на посмешище. Люк глухо всхлипнула, заломив руки. Эймонд оставался недвижим, словно статуя из черного мрамора. Ни звука, ни движения, лишь ярость, клокочущая в глубине единственного глаза, выдавала чудовищное напряжение. Он медленно и противоестественно аккуратно опустил крышку, словно ставя точку, и жестом приказал командиру гвардии покинуть их. Гвардеец, словно очнувшись от кошмара, выпрямился, отсалютовал и, повернувшись к прислужникам, скомандовал унести поднос. Они, спотыкаясь и роняя капли мерзкого меда, поспешили прочь, словно желая навсегда забыть увиденное. Лорд Анвин по-прежнему стоял, словно громом пораженный, не в силах вымолвить ни слова. — Они убили моего сына… Моего наследника. — чужим хриплым голосом проговорил Эймонд. Каждое слово давалось с таким трудом, будто в горле застряло разом миллион лезвий. Люцерис подошла к Эймонду, робко коснулась руки. Тот вздрогнул, словно от удара молнией, и отпрянул от нее. — Не прикасайся ко мне. — прорычал он. — Они убили моего сына. Твой б*ядский брат и твой выродок. Люк впервые видела его настолько сломленным и уязвимым. И, в то же время, он словно менялся прямо у нее на глазах, погружаясь в бездну боли и огненной клокочущей ярости, которые Люцерис чувствовала всем сердцем. Из него лезли шипы и когти. Ноздри трепетали от бешенства. А глаз залило кровью. Она знала, как он любил Эйниса, как гордился им, какие возлагал на него надежды. И теперь все рухнуло в одночасье. — Твой бастард украл моего сына и убил его. Зарезал, как свинью. По приказу этого ублюдка. — процедил Эймонд сквозь зубы, как будто сам не мог поверить собственным словам. Доходило медленно. Люк глупо таращилась на Короля во все глаза, пока в отупевшей от шока голове вяло ворочались шестеренки. … Эйгон… Мальчика убили по приказу Эйгона. — Это невозможно! Эймонд! — вскинулась она, вновь пытаясь поймать его за руку. — Эйгон не мог убить мальчика! На Севере не убивают заложников! На Севере не убивают де… Голова дернулась, и, потеряв равновесие, Люк упала на пол. Непонимающе она смотрела на Эймонда снизу вверх огромными испуганными глазами, а потом пришла боль. Половина ее лица горела, точно сжигаемая драконьим пламенем, так сильно, что пришлось зажать ее рукой. … Он ударил ее… Сильно и хлестко. Почти без замаха. А теперь стоял, сжимая кулаки, и Люцерис не была уверена, что он не ударит ее вновь. — Ваша милость… Ладонь лорда Анвина легла Эймонду на грудь, настойчиво отодвигая того от принцессы, но тот с силой отшвырнул его прочь и шагнул вперед. Люк сжалась в ожидании удара, но его не последовало. Взбешенный Король пролетел мимо, чтобы покинуть зал. Двери оглушительно захлопнулись, и наступила тишина. Будто уши напрочь заложило! Только вот будто звенит что внутри. От шока, наверное. — Эйгон не мог… Мой сын не мог… Он — не убийца… — покачиваясь в странном трансе, зашептала Люцерис. В глазах застыли слезы, что никак не могли найти выход и скатиться вниз. — Мог, не мог… Вставайте, Люцерис. — Пик протянул принцессе руку, чтобы поднять с ледяного пола, и та подчинилась, медленно выпрямившись. — У вас… У нас нет времени на слабость. Как думаете, чью голову Эймонд захочет послать ответным подарком? Люк быстро вскинула голову, пытаясь прийти в себя. Не получалось! Шок от увиденного смешивался с болью от удара, в голове звенело, а ужас накатывал все новыми и новыми волнами, точно океан на многострадальный берег, истерзанный мириадами штормов и бурь. Губа снова кровила, треснув то ли от пощечины, то ли от ее собственных острых зубов. Во рту стоял привкус живого металла, напоминая об Эймонде, и от этого становилось еще страшнее. Он был безумен… И он ушел… Куда? Что он творит сейчас? Чем пытается облегчить боль утраты? … Чью голову… Чью… — Криган… Он убьет Кригана. Так? — Люк умоляюще вцепилась в плечо лорда Анвина, чувствуя себя на грани истерики. И только холодная рациональность десницы держала ее от падения. — Здесь я бессилен. Лорд Старк — узник Короля, но мы можем сберечь хотя бы мальчика. Люк покачнулась. Силы покинули тело, но в голове прояснилось. Ну, конечно! Кровь за кровь. Глаз за глаз. Сын за сына. Таков закон мести. Так было вчера, двадцать и миллион лет назад. Так будет впредь. — Я позабочусь о Джоннеле. Все будет хорошо. — десница аккуратно стер с ее подбородка кровь своим платком. Негоже, чтобы леди Старк видели в крови и слезах. — Но и вы, принцесса, не забывайте наш уговор. Люцерис кивнула, точно послушная марионетка. Вверх-вниз. Голова двигалась будто бы без ее участия, пока сознание барахталось, полное меда и ужаса. Она видела перед собой мертвое лицо Эйниса, слышала рычание Эймонда, чувствовала жгучую боль от удара. Все смешалось в один кошмарный сон, от которого она хотела, но никак не могла очнуться. Реальность душила невыносимой жестокостью. Мальчик мертв, Эймонд обезумел от горя. Война началась. И даже Семеро не остановят кровопролития. За окном мелькнула тень, закрыв на мгновение солнце. Каннибал покинул столицу.

***

— Я никуда не пойду. — строптиво уперся Джоннел, опустив глаза в пол и по-отцовски упрямо пригнув голову. — Король убьет тебя! Прошу! — громко зашептала Люк, непрестанно оглядываясь. — Твой любовник мне не король. — щеки его пылали, как, впрочем, и уши. Джо не привык дерзить матери, но терпел слишком долго, чтобы сдержаться. — У Севера один король, и это не Эймонд Таргариен! Взгляд Люцерис пересекся с невинным взором Элейны, которая стояла, ожидая пока драма окончится, чтобы препроводить Джоннела в безопасное место. Не то чтобы в ее участии была необходимость — убрать мальчишку из замка могли десятки слуг десницы хоть все вместе, хоть каждый по отдельности. Но хитрая лисица, лорд Анвин, заранее предположил, что юный Старк не пожелает подчиниться матери. — Ты — малолетний идиот! — потеряв остатки терпения, Люк вцепилась в воротник сына, подтащив того вплотную к себе. — Эймонд в ярости! Сегодня ему подсунули голову Эйниса! Отрезанную! Мертвую голову! Из Харренхолла! Он винит Эйгона, Визериса, меня! Весь мир! Возможно, прямо сейчас твой брат умирает в дыму… — Мне жаль вас, матушка. — вперив в Люцерис стальные волчьи глаза, издевательски процедил Джоннел. Вырваться он не пытался, застыв в материнской хватке ледяным куском Стены. — Должно быть, вы сильно мучаетесь в постели с таким чудовищем. Люцерис вздрогнула, словно получила пощечину сильнее, чем от Эймонда. Злость схлынула, оставив лишь ледяную пустоту. Она видела в мальчике Кригана. Жесткого, упрямого, несгибаемого. Север помнил обиды веками, и Джоннел, видимо, унаследовал эту черту. — Я делаю то, что должна. Ради тебя, ради Эйгона, ради будущего. Пойми это, прошу. Без вас все это бессмысленно. Она отпустила его и шагнула назад, чувствуя, как в глазах снова собираются слезы. Бессилие душило. Она не могла ни защитить сына, ни переубедить его. Все, что она делала, казалось ей ложью и предательством. Элейна шагнула вперед, осторожно взяла Джоннела за руку и кивнула Люцерис. На мгновение в ее взгляде промелькнуло сочувствие, но тут же исчезло, сменившись холодной решимостью, так свойственной лорду Анвину. В девочке был стальной стержень, и Люк повиновалась ее воле, скрывшись за дверью, недовольно вздохнув. — Вы… — начала Элейна и с разгона запнулась о собственную робость. Даже ручку одернула! Да после того неловкого поцелуйчика ее с неделю то в жар, то в холод, а то и вовсе в молитвы бросало! — Ты не можешь ослушаться маму, Джо… Элейна откашлялась, стараясь придать голосу уверенность, которая была ей совершенно несвойственна. Девочке было всего тринадцать, ну, или скорее ближе к четырнадцати, и роль няньки для упрямого северянина казалась ей воистину непосильной. Даже если тот всего на пару лет старше! Но приказ был отдан, и она, как преданная дочь своего отца, должна была его исполнить. — Хорошо. Пусть жизнь тебе не мила. Но, если ты останешься, Король может… навредить Эйгону. Ты же не хочешь, чтобы завтра он открывал бочку с медом, где болтается твоя голова? — Элейна чувствовала, как щеки начинают гореть. Слова всегда давались ей с трудом. Джоннел внимательно смотрел на нее своими серыми глазами, словно пытаясь разгадать ее мысли. — Плевать. Я не могу оставить мать один на один с ним. — юный Старк вздохнул и опустил голову. — Что бы ни происходило меж ними… Она беззащитна… Изучающий взгляд прошелся по лицу Джоннела. Раз, другой. Пока Элейна раздумывала стоит ли говорить мальчишке, что для леди Старк он, скорее, обуза, слабость, чем защитник. Боги! Что он мог сделать против Короля, если даже его отец оплошал, оказавшись в темнице?! — Леди Старк от крови дракона. Она сможет постоять за себя. А ты… — леди Пик внезапно шагнула вперед, оказавшись непозволительно близко к Джоннелу, и легко коснулась упрямой старковской челюсти мальчишки. — Я не могу потерять тебя… Джоннел ушам своим не поверил! Даже глаза его, вечно немного прищуренные, распахнулись широко-широко! Так широко, что Элейна вся в них мигом и провалилась, точно в бескрайнюю снежную бурю. Рот открылся и закрылся, выпустив лишь судорожный вздох. Что делать-то, а? Поцеловать ее? Невозможно! Он итак позволил себе слишком много. Леди Пик еще совсем дитя… Обнять? Тогда она услышит, как сердце собирается покинут его грудь, трепеща, словно бешенное. Эх, забрать бы ее с собой, в Винтерфелл. Ее, а не леди Велларион… Хотя кто уж теперь знает что и как будет! Джо просто накрыл девичьи пальчики ладонью, прочнее прижав к собственной щеке, которую бывало даже брил! Ага! И резался нещадно по неумению. — Хорошо. — неловко шепнул он, сдаваясь непривычной, но безумно желанной, нежности. Улыбка, робкая и неуверенная, тронула губы Элейны. Она снова взяла Джоннела за руку, на этот раз крепче. — Отлично. Тогда идем! Нужно спешить, пока Король не вернулся. Бетти уже ждет. Обещаю, что буду часто навещать тебя. Город покинуть незаметно теперь невозможно. Ты у нас поживаешь. У папы домик в Гавани есть…

***

Под ногами тихонько скрипел песок. Тугой и влажный нехотя расходился под девичьей ножкой. Денейре очень нравилось. Девчонкой она любила играть на пляже в догонялки с братьями и подругами. Их веселый писк и сейчас будто бы стоял в ушах, вызывая легкую улыбку на пухлых губках прелестницы. Позади неуклюжей уткой семенила септа Ноула, приставленная матушкой дабы блюсти религиозность и нравственность дочери, все мысли которой занимали балы, праздненства, танцулечки, милые платьишки, изящные драгоценности и, конечно, мужчины. Боги милостивые, тут только отведи взгляд, как беды не оберешься! Леди Хейзел уже извелась вся, глядя на весьма недвусмысленные поползновения Визериса. Диво, что Денейра еще не висит у него на шее! Неужто выросла?! Поумнела?.. Или другое что? Вообще, милая Дени не просто так гуляла по влажному песку в тени Высокого прилива. Первейшей ее задачей было внимать учению септы Ноулы о благочестивых деяниях очередной великомученицы, жизнь посвятившей заботе об обездоленных. На воздухе даже такая муть слушается лучше, и было решено совместить прогулку с нравоучением. Позади следы заполнялись соленой морской водой, а немного погодя приходила большая волна и слизывала их, будто и не было. Пахло дымом. Легкий бриз уступал крепким порывам ветра, приходящим из глубин острова, и те приносили с собой призрачный уютный аромат далекого костра. Денейре нравился этот запах. Он напоминал о Королевской охоте и об Альберте. О его милых проделках и о том, как отчаянно болел животик от хохота, а щечки от непрестанных улыбок. Вот об этом было думать гораздо приятнее, чем о том, как святая лечила больных тифом или еще какой чумой, пока сама подле них дух-то не испустила. Бррр! Просто брррр! Неужто матушка полагает, что и Денейра когда-нибудь займется чем-то похожим?! Будет не вылезать из септы, возиться со вшивыми доходягами из недр Блошиного конца? Нет уж! Не по ней это! Ее удел — веселье! Болтовня, танцы, прогулки по морю и чтобы легко все, воздушно. Точно у бабочки над цветочками! И чтобы он рядом был… Улыбался во весь рот и глаз с нее не сводил! Этих своих чистых наивных глаз… Таких же красивых, как море. И пусть ерунду болтает, кривляется, пьет — что угодно! Только бы с ней рядышком! Ночами милая Дени все думала каков бы вышел их поцелуй. Было бы это также сладко и волнительно, как с Визерисом? Ой, у Альберта губы-то совсем другие! Пухлые и уголки диво какие живые. Так и гнутся во все стороны! А у Визериса тонкие, жестковатые, но вкууууусные… Прикрыв глаза, она представляла, как губы касаются губ, как жарко сплетаются языки в будоражащем танце. О, Семеро! Да упади она на него сейчас, а не тогда на регате, обязательно бы поцеловала! От мыслей греховных так и бросало в жар. Пару раз даже помолиться пришлось, чтобы отпустило. А днем все казалось, что нет ничего! Что выдумала она себе любовь эту. Альберт же дурачок! И циник. И вообще… Вот и пересматривала милая Дени каждый разговор, каждую встречу, каждую глупость, сотворенную мальчишкой Пиком, в поисках подтверждения того, во что так отчаянно желало верить сердце. Раз выходило, что искрило меж ними. И не по-детски там как! Серьезно искрило! Так сильно, что Альберт даже дурить забывал и глаз от нее отвести не мог. Смущался! А подумаешь и нет — не было ничего. Только домыслы ее девичьи. И стихи опять же… Да не мог он! На валирийском! Это же страсть как сложно! Спокойная крутобокая волна спешила к дивным девичьим ножкам, и Денейра резво отбегала, чтобы через мгновение последовать обратно. Септа, не замолкая даже на миг, бубнила про то, как благостно помогать нищим да юродивым, не догадываясь какие мысли блуждают в хорошенькой головке воспитанницы. Бубнила, бубнила и… Заткнулась! На полуслове. Денейра даже не сразу поняла от чего тихо так стало. Вот хорошо прям! По-настоящему хорошо! Спокойно и мирно. — Матерь милостивая защити… Обрати взор свой на детей своих грешных… — зашептала септа, осеняя себя снова и снова символом веры. Глаза к небу подняла и давай молиться. И что это с ней? Живот что ли свело или спину прихватило? Оно ж бывает так скрючит, что еще не так взмолишься! — Не стой, милая! Не стой на открытом месте! Демон увидит! Только тогда Денейра взглянула вверх. Да так и обомлела, что статуя застыв на месте! Вдоль берега низко-низко, едва лапищами песок не взрыхляя, прямо на них неслась огнедышащая махина. Огромное серебристое тело извивалось в такт мерным взмахам исполинских крыльев. Синие глаза сияли жаждой убийства, а в приоткрытой пасти клокотало синее пламя, вылетая наружу жгучими искрами и немного дымом. — Это же… — начала было девушка, но септа со всей силы дернула ее на себя, орлицей вцепившись в тонкое запястье. Не переставая молиться, женщина тянула Денейру за собой, силой оттаскивая к утесам, прижатым к земле махиной замка. — Да пусти наконец! — недовольно повысила голос Дени, вырывая руку. — Не боюсь я его! Я дракона этого в столице видела! — Не дракона здесь надо бояться, а всадника. Он — голова. — септа взглядом указала на горизонт, над которым вздымалась черная дымная туча, а чуть левее еще одна… И еще… Еще… Солнце, казалось, замерло в зените, когда первый взрыв сотряс побережье. Прямо над их головами! Денейра вскрикнула, отшатнувшись от септы Ноулы, которая пробормотала что-то о каре небесной. Песок под ногами дрожал, сверху посыпалась пыль напополам с искрами. Денейра, мигом забыв о своих романтических мечтах, прижалась к септе, ища защиты. Но Ноула, несмотря на свой возраст и ворчливость, оказалась на удивление собранной. Она схватила Денейру за руку и потащила прочь от замка. — Бежим! — кричала она, перекрывая грохот взрывов. — Это война! Король пришел с пламенем и кровью! И они бежали, спотыкаясь о горячий песок, пока в ушах звенело от взрывов. Денейра оглянулась и увидела, как в небе огромной тенью мечется огромный королевский дракон. Она видела его у стен Красного замка, но тогда Каннибала показался ей не страшнее рисунка в книге с детскими сказками. Теперь же милая Дени прозрела. Он был реальным. Не рисунком, не сказкой, не легендой, а живым, дышащим огнем чудовищем, сеющим хаос и разрушение. Сердце заколотилось от ужаса, словно пытаясь вырваться на свободу. Добравшись до скал, они кое-как укрылись в небольшом углублении, пытаясь отдышаться. — За что?.. — потеряно всхлипнула Денейра, пока разъяренный Каннибал выпускал целые огненные смерчи ядовито-голубого, неимоверно горячего пламени. Толстые стены взрывались. Камень плавился, стекая вниз оранжевой лавой. Совсем не похоже на обычный пожар. Огонь был слишком ярким, слишком мощным, словно само Пекло вырвалось на свободу. Дени видела, как с крепостных стен вылетели скорпионом жала. Смертоносные и хищные, с зазубренными наконечникам. В молоко! Иногда дракон изворачивался так, что было видно крошечную фигурку всадника. Лишенный седла норовом огнедышащего ящера, Эймонд Таргариен не сидел — лежал, распластавшись в основании мощной шеи, цепляясь за шипы и гребни. Дени смотрела и не верила, что песчинка на драконьей спине способна одной мыслью прекратить этот кошмар, унять огненный шторм, медленно, но неотвратимо пожирающий все, что было ее жизнью. Ее мир рушился. Все, что было ей дорого, все, что она беззаветно любила, обращалось в пепел. Детство, юность, мечты о будущем – все умирало под обломками Высокого прилива. Она больше не была Денейрой Велларион, гордой частицей древнего рода. Лишь тенью, свидетельницей конца, хрупкой фигуркой на фоне огненного хаоса. Где-то там, внутри, остались мать, братья, тетушка Бэйла и лорд Аллин. Они задыхались в дыму или сгорали заживо, пока она стояла, неподвижная и безмолвная, словно каменная статуя, в то время как ее мир горел. Маленькая и беспомощная! Это было настолько чудовищно, что не вмещалось в голове, и виски ужасно кололо, раскалываясь единственным вопросом: … За что?.. Птичья душа ее боялась войны. Сердечко замирало и не хотело вновь биться от жестокого иррационального ужаса, пока тетушка нашептывала Визерису о его праве и исключительности. Но, Боги… Она и представить не могла, что Король правда может… осмелится… вот так… — За что?.. — повторила Денейра еще раз, ломая руки. Губы шевелились, но сердце знало ответ. … Они ранили его… Больно. Возможно, смертельно. В самое сердце. Нашли ту грань, после которой отключается рассудок, и человек превращается в монстра. Дени не знала как именно, но не сомневалась, что тетушка Бэйла и Визерис, кровь одной крови, нашли способ разъярить дракона и, вместе с тем, отрезать пути к отступлению для Эйгона и его северян. Здесь никто не желал мира. Только пламя и кровь. И они получили их. Сполна. Слепой жгучий ужас сковал Денейру. В милой серебряной головке больше не было места мечтам о любви и развлечениях. Мир, таким, каким она его знала, умирал на глазах, и огонь над их головами был его погребальным костром.

***

Визерис рвался в бой. И пусть его! Мужчины слишком нетерпеливы. Нет в них достаточно сил, чтобы дождаться, когда сплетенная паутина интриг сделает свое дело, поймав в сети свои одноглазого выродка, узурпировавшего их Трон. Не сидится им на месте! Так и чешутся руки мечом помахать. Хотя Бэйла не была уверена, что навыки Визериса настолько хороши, чтобы помочь выжить в реальном бою. Все же мальчик рос в Лисе — городе, где стали предпочитают… хммм… другое оружие. Прошла без малого седмица, как брат отправился в Долину, чтобы лично засвидетельствовать покорность местных лордов и принять присягу. Ну, и потешить свое самолюбие, что несказанно выросло после новостей об убийстве юного принца. Необходимый шаг для того, чтобы каждый дом Вестероса понял, что хозяин вернулся на эту землю. С пламенем и кровью. Такой же свирепый и беспощадный, как и его отец. Чтобы это понял Эймонд Таргариен. Чтобы трясся на Троне, ожидая, когда и его горло вскроет злая кусачая сталь. Визерису хотелось совершить что-то злое и дерзкое, чтобы в нем увидели реальную силу, а не только неприязнь великих домов к существующей власти. Его называли Королем. У него была корона матери. У него были права. Но… Не было власти. Все решали Бэйла, лорд Аллин, Аррены и Рейна, Талли. Кто угодно, но не он! Но теперь имя его войдет в каждый дом, под каждую крышу. Пусть восхищаются, боятся или ненавидят. Плевать! Визерис унесся на быстроходном пентошийском суденышке, и в недрах Высокого Прилива все вздохнули с облегчением. И милая сестрица в первую очередь. Уж очень братец досаждал ей своими амбициями и желанием во все совать свой красивый острый нос! Она подсовывала ему Денейру, зная, что тот буквально помешан на девчонке, но та ловко уворачивалась от ухаживаний, совсем не способствуя делу. А было бы так славно наблюдать за их любовными играми, в тишине и спокойствии продумывая детали грядущего! Сегодня леди Бэйла проснулась от кошмара, в котором покойный узурпатор Эйгон Таргариен с упоением возился пальцами по ее обожженному телу, приговаривая, что такая она ему нравится даже больше, чем целая. Ей часто снились времена, когда тело не находило себе места от острой невыносимой боли, которую не мог заглушить даже мак. Кто-то говорит, что драконий огонь милостив и дарует быструю смерть. Бэйле он подарил месяцы агонии, до сих пор напоминая рубцами и туго стянутой кожей, которую приходилось непрестанно умасливать, чтобы та не расползалась кровавыми ранами. Долгожданная беременность обернулась для измученного тела особым сортом пытки. Живот стремительно рос, растягивая тугие жгуты рубцов, и те невыносимо болели, ныли, трескались. Зато роды вышли полной ерундой для горевшей заживо. Ее милая Лейна вылетела быстрее, чем пробка из бутылки. Еще бы! Мир просто нуждался в такой удивительной девочке! Не меньше, чем сама Бэйла… Наперекор всему, Лейна росла нежной, ласковой и невероятно женственной. Может, она и не потрясала красотой, как милая Дени, но была по-своему мила и до боли за грудиной напоминала ушедшую матушку. Лейна была светом. И леди Бэйла с удовлетворенной улыбкой наблюдала, как солнечные лучи пронизывают серебряные локоны дочери, удобно расположившейся у окна с пяльцами. Боги! Ей это нравилось! Часами напролет сидеть с нитками, колоть до крови милые пальчики… Бэйла не понимала этого, у юности выбирая свист стали и ветра в ушах, тяжесть соколиного тела на предплечье. Не понимала, но принимала с какой-то особой тонкой степенью смирения, давая дочери право… отличаться. Последние пару часов ужасно разило дымом. Не редкость, конечно! Жар выпил всю влагу, иссушил сочную зелень, оставив трепыхаться на ветру сухую стерню. То тут, то там вспыхивали палы, выжигавшие целые лиги. Но в этот раз дым пах как-то не так… Было в нем что-то ужасно знакомое. От чего подводило внутренности и мурашки ползли по телу. … Что-то родное и, вместе с тем, страшное… Что-то… — Дракооооон!!! — перепуганно и истошно завопили на стенах. Леди Бэйла выпрямилась в кресле, в недоумении сведя брови на остром таргариеновском лике. Должно быть, ей послышалось. Этого не могло быть! Эймонд Таргариен — трус! Он ни за что не поднимет свой зад с Трона, чтобы… Взрыв сотряс замок до самого основания, и леди Бэйла в ужасе увидела за окном ярящееся синее пламя. Кажется, совсем рядом сверкнула чешуя. Где-то кричали люди. Одни от ужаса и боли, другие отдавая приказы. Голоса сливались в невозможную какофонию. За окном танцевало пламя. Пока… … ее Лейна сидела перед ним распахнув огромные удивленные глаза… — Прочь от окна! — не своим голосом завизжала мать, чутьем своим драконьим почувствовав неотвратимое. Лейна удивленно посмотрела на нее через плечо, взмахнув светлыми ресницами, когда огненный вихрь шагнул в комнату, разрывая камень, стекло, дерево. Всепоглощающий и невыносимо злой, как ярость рассвирепевшего дракона. Комната вспыхнула адским пламенем, и Бэйла бросилась к дочери, чтобы заслонить ее собой. Было поздно. Огонь уже впился нежную кожу, опалил серебряные локоны. Лейна кричала, но крик тут же тонул в реве демонического синего пламени. Бэйла обхватила дочь, пытаясь вытолкнуть ее из огненного плена, но раскаленное марево прижало их к полу, лишая сил и возможности двигаться. Боль была знакомой, жгучей и всепоглощающей. Бэйла чувствовала, как загорается ее собственная плоть, как плавятся старые рубцы, открывая кровоточащие раны. Это не имело значения. Главное – спасти дочь. Она сжала Лейну в объятиях, прикрывая ее своим телом, молясь всем богам, чтобы огонь пощадил ее девочку. В какой-то момент боль стихла, уступив место пустоте и мраку. Бэйла почувствовала, как покидает свое тело, как уносится вдаль от этого ужаса. Она видела, как пламя пожирает замок, как кричат и гибнут люди, но все это казалось далеким и нереальным. Единственное, что имело значение – ее Лейна. Она унесла ее с собой, в мир теней и грез, где больше не было боли и страха, лишь в последний момент осознав во что обошлась месть. Много часов спустя пламя утихло, от Высокого Прилива остались лишь обугленные руины. Среди пепла и обломков нашли обгоревшие останки леди Бэйлы и ее дочери Лейны. Вместе они встретили свою смерть, в объятиях друг друга. Эймонд Таргариен сполна отплатил за смерть своего сына, превратив древний замок в огненную могилу. Но даже в смерти Бэйла осталась верна себе – яростной и несгибаемой.

***

Сходят с ума медленно. Так медленно, как на Севере тянутся беспросветные серые дни в ожидании первого снега. Не вдруг, не внезапно, не как удар молнии, а постепенно, подобно тому, как ржавчина подтачивает сталь. Это не бурный припадок, не истеричный крик, а тихий шепот, эхом разносящийся под сводами черепа. … Кто я?… Я… Кто… … Люк или Люси?.. Люк… Или… Сначала – мелкие странности, едва уловимые глазу. Тусклый взгляд, случайная забывчивость, перепады настроения, тени прошлого, робко заполняющие сознание. Легкое раздражение, неясная тревога, смутное ощущение, будто что-то вот-вот изменится, внезапно и навсегда, хотя невозможно определить, что именно. Страх перед прошлым так силен, что сводит внутренности, перехватывает дыхание. Дальше – сильнее. Ночь не приносит сна, мысли уходят в прошлое, тонут в давно отзвучавших словах, образах тех, кого не вернуть. Интерес к жизни угасает, уступая место холодному безразличию. Все сходится к одному… Всегда к одному! Только к одному… … Люк или Люси… Люк… Днем сознание боролось, цепляясь за солнечный свет, мелкие дела, за родные образы. Но ночью… … мир рядом с Эймондом искажался. Тени удлинялись, звуки усиливались, запахи становились резче. Реальность таяла, как поздний весенний снег, растворялась, теряла значимость. Мир за гранью королевских покоев исчезал. Там, за дверью, была пустота. Черная, плотная, чужая. А здесь был он… Мальчик, зажимающий страшную рану на грязном полу в недрах Высокого прилива. Юноша, жестко срывающий первый поцелуй с ее губ. Мужчина, покрывший окалиной лиги плодородных земель и забравший тысячи жизней. Ее Король, ее Бог, ее судьба… Люк чувствовала, что не справляется, захлебывается, тонет. Она должна была держать на грани его, но не могла управиться даже с собой. Ее больное исковерканное я распадалось, оставляя лишь фанатичное обожание, давно уж больше похожее на помешательство. Эймонд спал, а она часами не сводила с него глаз. В его лице она искала ответы, в его дыхании – успокоение. Она запомнила каждый шрам, каждую складку у глаз, каждую едва заметную морщинку, прочерченную временем. Эти линии были для нее священными письменами, картой его души. Люк пыталась расшифровать их, понять, сколько человеческого за холодом его серо-фиалковых глаз. Все видели в нем лишь чудовище, и только она — увечного мальчика со свежим стежком во все лицо. Но чем глубже она погружалась, тем больше запутывалась, теряя нить в этом беспросветно темном лабиринте. Она больше не видела мир вокруг себя, лишь его отражение в глазах Эймонда. Мысли, желания, страхи – все вращалось вокруг него, как планеты вокруг светила. Нехотя Люк стала его тенью, эхом, растворилась в чужой злой воле, утратив собственную. И чем ближе она становилась к нему, тем дальше уходила от Люси Старк, которой была так долго. … Люк или Люси… Люк… Всегда Люк… Всегда эта надломленная одинокая девочка, стоящая на коленях перед скорбным ликом Старого Бога в недрах богорощи. С мольбой о спасении и любви для того, кого прокляли Семеро. О любви, которую она уже отдала, но не смирилась с потерей. Иногда, в редкие минуты просветления, она видела пропасть, зияющую у ее ног. Видела, как медленно, но верно скользит в безумие. И тогда пыталась бороться, цепляясь за осколки былой себя, за воспоминания о Винтерфелле, о добром благородном Кригане, о сыновьях. Тщетно! Слишком сильна была тяга к Эймонду, слишком глубокой вышла их порочная зависимость, преследовавшая ее с малолетства. Он мог унизить ее, растоптать, отвесить не одну, а миллион пощечин, и она все равно осталась бы на коленях у его ног. Навсегда. Однажды ночью, когда луна залила спальню бледным серебристым светом, она окончательно сломалась. Люси исчезла, оставив место лишь Люк, безумице, фанатично преданной своему Королю. Она подошла к спящему Эймонду, провела пальцами по его щеке и прошептала: «Я твоя. Навсегда.» И в этот момент она поняла, что сошла с ума. Люк готова была простить ему все. Хочет воевать? Жечь? Убивать? Ей нет до этого дела! Только бы касаться его вечерами, целовать, задыхаясь от стылого аромата мяты и стали. И только одно перевешивало ее больную привязанность. … Эйгон… Ее мальчик с глазами цвета самой дивной фиалки. Люцерис плохо помнила свои беременности. От Джо в памяти осталось тепло и сдержанная радость Кригана. От Эдрика — облегчение. От Брандона — тяжесть и ломота во всем теле. Кажется, последний месяц она и вовсе не двигалась, засыпая в любом удобном положении. Но Эйгон… Боги! Люк с особой болезненной остротой помнила каждый день. Страхи, молитвы. Тепло от осознания того, что в ее животе зреет вещественное свидетельство их с Эймондом связи, которая без Эйгона казалась бы лишь бредовым туманом. Она помнила каждый толчок и испуг от того, что малыш долго не шевелится в гостеприимной утробе. Она помнила все. Эгг рос, и мать любила его лишь сильнее, перекладывая на мальчика все чувства, что должны были достаться его отцу. И скрывала это. Чтобы не обижать Кригана и других сыновей. Теперь сердце треснуло надвое. Свечи оплывали, оставляя после себя горячие белесые слезы, стекающие по каменным драконьим лицам подсвечников. Люк не покидала балкон королевских покоев, до боли всматриваясь в вечернее небо. Сумерки над замком сгущались, словно чернила, разлитые небрежной рукой. С тех пор как Эймонд стрелой вылетел из ворот, прошло уже больше шести часов. Шесть часов, наполненных лихорадочным ожиданием, грызущим, точно крыса старый гобелен. О, Семеро… Только бы знать где он… Только бы знать! Люк закрывала глаза и видела, как драконье тело прошивают огромные скорпионьи жала, как стрелы пронзают Эймонда, забирая его навсегда. Глаза открывались. Гавань безмятежно уходила в очередную душную ночь, шумя веселым разноголосьем поздних рынков. Колокольни отбивали призыв на вечернюю молитву для тех сердец, что еще не ожесточились в край и готовы были внимать голосу Седмицы. По глади залива скользили рыбацкие лодчонки, дремали вооруженные до зубов галеоны, охраняя столицу с моря. Мирная картина обычного вечера казалось невыносимой для той, что рвалась надвое, бессильная перед судьбой, столкнувшей лоб в лоб самых дорогих ее сердцу мужчин. Глаза закрывались, чтобы явить взору горящий Харренхолл и Эйгона, задыхающегося в дыму и саже. Пытка была бесконечной. Кажется, приходила прислуга, чтобы заменить свечи, но Люцерис осталась безучастна к незнакомым истертым лицам. Все они были не важны, не значимы… Как и любая жизнь, какую вздумалось забрать Эймонду. Она не пошевелила бы и пальцем, реши он скормить Каннибалу эту девицу с рыхлой фигурой и пористыми, точно губка, щеками. Луна поднялась выше, окрасив замок призрачным светом. Тревога всё нарастала, превращаясь в дикий, животный страх. Люк хваталась за перила балкона, словно пытаясь удержаться на краю пропасти. Она знала, что должна быть сильной, должна была думать о Королевстве, о Кригане, о Джо, об Эдрике и Брандоне. Но все мысли были лишь о них — Эймонде и Эйгоне. Двух полюсах, наживо раздирающих ее сердце. Он не вошел. Нет. Сплелся из мрака посреди покоев за ее спиной. Демонически бесшумно. Но Люцерис почувствовала его каждой клеткой своего тела, каждой частичкой души. Ноги изменили ей, и Люк без сил опустилась на колени, ощущая, как исступленная истеричная дрожь пронизывает все тело. Он вернулся. Радость напополам с ужасом захлестывала с такой силой, что она почти теряла сознание. Эймонд был жив. Ее Король. Ее Бог. Ее проклятие. — Кого ты убил?.. — не пытаясь подняться, шепнула Люк, подмечая стойкий запах гари, тянущийся за ним плотным осязаемым шлейфом. — Всех. — отрешенно ответил Эймонд, рывками расстегивая пряжки камзола. — Я должен был это сделать четверть века назад, и ничего бы не было. Люк подняла голову, вглядываясь в его лицо, залитое лунным светом и неровным мерцанием свечей. Он выглядел невменяемым. Во взгляде не было ни триумфа, ни удовлетворения, лишь выжженная пустота. Кого он жег? Дома, людей или… Себя? Он говорил так, словно произносил слова из давно забытой истории, где роли давно расписаны, а финал неизбежен. Глухо и безучастно. Эймонд скинул камзол на пол, а после рубаху. Скользнул ладонью по груди так, будто внутри сильно-сильно болело. Страх за жизнь сына выворачивала наизнанку. Молчать было невыносимо. Люк должна была знать. — Эйгон… — выдохнула она, вглядываясь в лицо Короля, пытаясь отыскать ответ в его взгляде. Эймонд замер, будто налетев на незримое препятствие, нахмурился, собирая мысли. Он был разбит, вымотан, болен. Живой воспаленный глаз сочился слезами, разъеденный дымом, и, казалось, что дракон плачет. И он хотел! Страстно желал разрыдаться, как мальчишка, неловко разбивший коленку. Не мог. Люди болтали, что слезы вымывают горе. Капля за каплей, по чуть-чуть, по маленечку… Сперва всхлип, потом маленький вздох, а потом уже можно дышать. Пусть через боль, но свободнее. Эймонд видел, как плакали седобородые мужи и совсем зеленые мальчишки, жалко всхлипывали, размазывая по щекам и бородам слезы и сопли, шмыгали покрасневшими носами, прятали опухшие глаза. Видел и всегда считал слабостью, предпочитая выжигать боль пламенем, выливать кровью. Помогало! Тогда в прошлом чужие муки, страдания, смерти в огненном шторме приносили облегчение. Не теперь. Должно быть, та боль была не такой уж и сильной, если гасилась так просто. Сейчас внутри все точно закаменело, застыло, стянулось в неимоверно тугую пружину, что никак не могла распрямиться. — Не Харренхолл. — скривившись, выплюнул он. — Дрифтмарк. — Спасибо… Спасибо… — губы шевелились, но звука не было. Спроси кто, Люцерис не смогла бы ответить кого благодарит — Эймонда, святую Седмицу или Старых Богов, исковерканным ликам которых молилась так долго. Она поднялась с колен, шатаясь, словно пьяная. Подошла к Эймонду и коснулась его руки. Холодная, словно лед. Эймонд не вздрогнул, не отстранился. Просто стоял, глядя сквозь нее, в непомерно страшную бездну отчаяния. Его молчание было красноречивее любых слов. В нем читались отчаяние, усталость и непоправимость. Люк знала – что-то сломалось окончательно. Не только в ней, но и в нем. «Дрифтмарк…» – эхом отдавалось в ее голове. Эйгон жив. Но цена… Боги… Она понимала, что война изменила, изуродовала Эймонда, как с каждым убитым, с каждым сожжённым городом тьма внутри него лишь росла. Но сейчас… Сейчас в нем не было даже этого. Лишь пепел. Выжженная земля. Пустота. Она обняла его, прижавшись к холодной, напрочь пропахшей дымом коже. Он не ответил на объятие. Руки безвольно висели вдоль тела. Чужая боль просачивалась в нее крепким ядом, но Люк все равно не могла его отпустить. Не могла и не хотела. Он был ее проклятием, ее любовью. Навсегда. Слов не существовало. Что можно сказать тому, кто лишился сердца? Люк не знала и потому просто повлекла его за собой, точно большую куклу. Мир сжимался. До постели, его лица, серебра волос, которые она ласково перебирала чуткими пальцами, пока Эймонд не сводил с нее воспаленного мутного взгляда. Он лежал у нее на коленях, точно прирученный зверь. Прирученный, но все равно опасный. Какая-то часть души, живая и человечная, заходилась в ужасе от того, что он натворил. Сколько погибло? Умерло в муках, страшнее которых еще поискать… Сколько осталось без крова над головой, с ранами на душе и теле? Боль рождает боль, за ненавистью идет ненависть… Из поколения в поколение. Из крови в кровь. Только ей удалось сломать это вечное колесо ужаса. Люцерис Велларион лишила Эймонда глаза, а расплатилась всего лишь сердцем. Больно! Больно… Иначе, но все же. Но ее боль принесла в этот мир Эйгона. Она была созидающей. — Я ударил тебя… — надломленно выдавил Эймонд, заметив на щеке Люк маленькие синячки — отпечатки собственных пальцев. — Тшшш… — она нежно коснулась его губ, пробежала кончиками пальцев по щеке, прикрыла веко на живом глазу и запела. Тихо, почти шепотом. Слова лились из души в душу, бессильные исцелить, но несущие с собой блаженную негу забвения. …Колыбельная... Старая валирийская мелодия, которую ей пела мать, а той – ее мать. Песня о силе и жизни. Молитва и заговор. Сила, призванная убаюкать измученную душу. И это работало. Эймонд прикрыл глаза, расслабляясь под ее руками. Ему хотелось провалиться в беспамятство, забыть все, что произошло. Забыть Дрифтмарк, огонь, крики. Забыть Эйниса. Забыть себя... Тихий шепот убаюкивал, обволакивал мягким шелком. Напряжение постепенно покидало тело, тяжесть в груди немного отступала, сменяясь... Слезами. Пружина распрямлялась, и Эймонд больше не мог сдерживаться. Не желал. На нем не было маски, и Люк видела его таким, какой он есть — усталый, сломленный, одинокий, раненный в самое сердце. И она была рядом. Единственная константа в разрушенном мире. Слезы текли из под светлых ресниц, скатываясь по виску, горячие и больные. Слезы сочились из под уродливого рубца, собираясь прозрачным озерцом у сапфира, и тот казался живым и бесконечно опасным. Невозможно было отвести взгляд от его манящих глубин, и Люк смотрела, шепча свою особую магическую молитву, созданную для того, чтобы укрощать огненную кровь. Пока там внутри… … Огненные вихри пожирали Высокий Прилив, обрушивались на деревушки и бессильные корабли в гавани… Горели дома, септы, подводы, животные, люди… Горел весь мир… Камень показывал ей то, что она не хотела видеть, не желала знать. То, что не могло коснуться ее сердца, живущего здесь и сейчас в своем маленьком больном мирке, где с трудом вмещались даже их с Эймондом страдания. Сквозь волшебный транс Люк с трудом разбирала собственные мысли, вяло текущие под сводами черепа. Кто-то будто шептал ей в самое ухо бесцветным чужим голосом, что камень его — зло и чистая магия. Умолял отвести взгляд, закрыться, зажмуриться. Боги, какая глупость! Сапфир — часть Эймонда, а значит она любит и его тоже… Не может не любить. Ибо он появился здесь из-за ее ошибки. Непоправимой и страшной… Это она сделала его таким и не имеет права отвернуться. Никогда не имела. Эймонд пролежал так долго, что провалился в беспокойный сон, полный кошмаров и огня. Люцерис не шевелилась, боясь нарушить его хрупкое забытье. Она наблюдала за ним, отказываясь верить, что горе полностью забрало его, оставив лишь оболочку, наполненную болью и тьмой. Мира не было. Не было прошлого. Будущего. Не было Гавани с тысячами вечного голодных ртов. И войны тоже не было. Ни той, старой, ни грядущей. Только он, она и шепот под сводами черепа… « Однажды он убьет Эйгона…»