Глава 31. Ритуал

***

Дерьмовое местечко, скажу я вам, этот Штормовой предел! Как ни посмотри на него — все равно дерьмо. Альберту он поперек горла стал еще во времена невинного детства, когда мейстер под угрозой расправы заставлял зубрить историю Великих домов вестеросских. Всякие там тиреллы-шмиреллы, ланнистеры, аррены со своими родовыми гнездами и ройнаро-андальскими родословными никак не желали корни пускать в золотой голове мальчишки Пика. Но стоило приложить хворостинку разок-другой к милой розовой *опке наследника трети Простора так сразу легче шло! Удивительное дело! Будто связь прямая есть между нижними полушариями и верхними! Да точно вам говорю! Одно без другого никак не работает! А если еще рубец вспух да сидеть мешает, то милое дело запомнить кто там, как и когда возводил все эти дряхлые гнилые клоповники, сырые и плесневелые от подвалов до крыш! На изучении Штормовых земель Альберта так здорово оходили, что он еще с недельку не мог на стуле сидеть без шипения. Но зато запомнилось все! Вообще все! И надолго как! Уж лет восемь поди прошло, а мальчишка Пик мог продекламировать всю историю здешних мест до Завоевания и после, прокричать прямо в бурю, треплющую когтистыми лапами и его гриву, и гриву послушной лошадки, протопавшей *ер знает сколько от самого Харренхолла без единого обиженного ржания Да чего уж там! Ал даже легенду местную и то запомнил. Мол, жил тут Дюрран Богоборец. Жил, жил да увел из под самых носов Бога моря и Богини ветра дочку их — красавицу Элленею. Построил для нее вот на этом самом месте замок, где и любились они непрестанно, пока гнев опозоренного отца не наслал бурю великую, что камня на камне туточки и не оставила. Дюрран построил еще раз. И еще. И еще. Ну, на берегу ему надо, чтобы ночами папашу дразнить стонами его дочурки! Построй подальше — уже не то будет! И все рушились стены, осыпались фундаменты, а на седьмой раз, последний, напитал Дюрран каждый камушек первородной магией Первых людей, сродни той, на которой Стена на Севере держится, и… И все! Сколько папаша морской не ярился, чудовищные валы насылая на замок, сколько матушка ветрами не била в стены, а более не откололась даже самая малая крупица! И вот от этого наглого упертого осла и пошел род Баратеоновский! Чтоб его так и разэтак! Даже Бога! Мать его! Бога! Переупрямили. А Эгг его, Альберта, на оленьи рога кинул да приказал стать лассо — охомутать, опутать да притащить на веревочке. Пусть ретивого, но плотненько так спеленутого. Альберт, пока в седле трясся, много думал… Ага, ага. Такое он тоже умеет по мере необходимости! Так вот, много думал о том, чем лорда Уиллема можно взять. Силой? Тююю! С этими штормовиками еще попробуй потягайся! Он и сам, как лось, здоровенный и людей у него без меры. Лестью? Ну, может и прокатило бы, не расквась Эгг рыло его лордское столь неосмотрительно. Обещаниями? Так а чего обещать-то?! Эйгон — не Старк, не Таргариен. Что Трон его будет вилами на воде писано. И так крутил, и эдак, а потом плюнул! Не его это планы планировать. Ну, если только они не касаются доброй попойки. Во где стратегия нужна, а то до дому, гляди, не доползешь да в канаве потопнешь. А тут проще по ситуации разбираться. Пес его знает… Может ублюдок ему сразу башку с плеч снимет, а он зря извилины напрягал! Взбираясь на мыс Дюррана и по пути проклиная всех Баратеонов до пятидесятого колена в обе стороны, Альберт впервые задумался о своем собственном, откровенно говоря, хе*овеньком положении. Заигрался маленечко мальчишка Пик, помогая Эйгону. Одно дело по лагерю носиться, что заяц, строя на бегу мосты для этого упрямого идиота, и совсем другое выступать послом от имени того, кто на Престол замахивается. Да не абы чем! Десятью тысячами своих мечей замахивается! Коих и больше стать может. Вон у Рва Кейлин еще столько же кашу почем зря жрет. Знаешь, чем попахивает, м? Изменой! Государству, Короне, собственному папаше, наконец. За такое и башку с плеч снять могут, и дракону скормить. Но путь назад, если и был, то давно уж потерялся из виду! И вообще… Откажи Эггу, тот точно с головой расстанется. Либо Король его сожрет, либо выродок тот, Визерис, мать его Рейниру, Таргариен. А ежели Эйгон без головы будет, то его милая кошечка, леди Анна, с ума сойдет. Итак, малышечка еле держится в ужасах этих всех. Она, хоть и злится на Эгга, а все равно любит. Но главное, что никак нельзя было упустить из виду, была такая простая донельзя заковыка — Альберту нравилось то, что он делал. Что против папаши Анвина шел. Что получалось у него все. Да так ладно, просто и здорово, будто сама Матерь его в маковку поцеловала еще до рождения! Что Эйгон его уважает и ценит, слушает все советики, даже пустяковые самые. Что люди кругом новые, которые ни сном, ни духом не ведают его прошлой славы местного придурка да клоуна. Что вечером пить не хочется, а утром похмеляться. Все! Все нравилось! Альберт будто вырос на голову. Эйгон вырос, и он вместе с ним! То даже Анна подметила. Говорит, мол, дружок ее больше на пацана не похож. Мужчиной стал! Слыхали?! Мужчиной! Чисто мед в уши! Он даже было подумал, что может когда-нибудь… Когда все это закончится… Он сможет просить папашу или Короля, или лорда Аллина…Тьфу! Теперь уж и не разберешь кого там надо будет просить! Но не додумал, сам себя испугавшись и смелости своей глупой. Все же мыслить реально надо. Выше головы не прыгнешь, а голова его и без того не так чтобы высока.

***

Лорд Уиллем пил. Не, не пил. Жрал, как последняя скотина, раскинув столы прямо перед своим, с позволения сказать, троном. Главный зал Штормового предела смердел хуже распоследней забегаловки в недрах Блошиного конца. Стойкие ароматы жратвы и браги, густые и липкие, мешались с гадким смрадом блевотины, немытых тел и дохлятины. Даже настежь распахнутые навстречу буре двери не спасали положение, и Альберт едва сдержался, чтобы брезгливо не зажать нос двумя пальцами, как чопорная девица. — Оооооо… — затянул лорд Уиллем, надвигаясь на мальчишку Пика подобно океанской волне, неотвратимо и разрушающе, чтобы смять того в медвежьих объятиях. Разило от него гадски! — Сами Боги послали тебя к моему очагу! Чувствуешь? — он гадливо сморщил нос и выразительно помахал рукой, взбивая смрад. — Чувствуешь эту вонь? Так пахнет скука! Альберт бы сказал, что вонь сия, по большей части, от кабаних голов не первой и даже не второй свежести, расставленных аккуратным рядочком у правой стены. Гигантские, большие и маленькие они таращились на гостя мутными вытекающими глазами, а в некоторых, вроде как, копошились черви. — Вестерос потерял вкус к развлечениям, Пик! — пьянеющий вдрызг, лорд Баратеон тряс Ала, что куклу, даже не поинтересовавшись какого хрена тот приперся через полмира к его порогу. — Но все знают, что сын десницы по-настоящему хорош… Гдеее?.. Огромной лапищей он подтолкнул немного опешевшего Альберта к столу, где резали ь в кости его ближайшие лизоблюды и прихвостни. На их коленях сидели шлюхи, размалеванные так ярко, что каждая была похожа на ярмарочного клоуна. Кто-то лизался, кто-то закатывал глаза, сотрясаясь в конвульсиях от работы умелого ротика, кто-то и вовсе храпел. — Пес его знает! По виду крыса чахоточная! — ржанул ближайший, окинув Альберта быстрым взглядом. Лорд Уиллем громогласно заржал, высоко запрокинув голову. От его смеха сотряслись не только стены, но, похоже, и сам мыс Дюррана до самого основания, где бы оно ни было. — Эта крыса… лучший кутежник Гавани! — он сунул Альберту в руки кубок. — Прости, милорд! Они просто жрут уже седмицу без продыху. Отмечают окончание охоты. Видишь сколько свиных рыл набили?! У мальчишки Пика глаза на лоб полезли. По всем Семи королевствам звенит сталь, армии готовятся к битвам, даже земля уже успела впитать первую кровь! А здесь охотятся, пьют и… скучают! Мать их так и разэтак! Скучно им, б*ядь! — Вон того борова со сломаным ухом я завалил лично! Пырнул копьем в бок! А потом хрясь… — схватив кинжал, Баратеон швырнул его через всю комнату в кабанью башку, но попал не тем концом, и сталь, жалобно звеня, отлетела прочь, ушибшись о стальной лоб свиньи. — Перерезал глотку! А?! Весь в крови был! Весь! Альберт глотнул вина. Сладкое, сука, теплое и густое… Как кровь! — Удачная охота, милорд… — сдавленно пробормотал он, пытаясь не выплеснуть вино обратно. — Меня послал к вам… — Да срать кто там тебя послал! Садись! Пей! Жри! Трахайся! Будь, как дома. И Баратеон пнул его еще разок в спину с поистине медвежьей силой. Он был штормом, запертым в тело человека, и Ал готов был поверить, что в жилах его течет кровь потаскушки Элленеи и ее божественных родителей. Гены папаши Пика так и шептали в самое ушко мальчишки, что с бурей не воюют — буре подчиняются. Следят, слушают, присматриваются, подстраиваются, а там куда вывезет. Альберт сел за стол и занялся тем, что умел лучше всего. Чем, чем… Пить, конечно! Но не как всегда, а по особенному! По чуть-чуть, по капельке. Туда-сюда и вот уже все слушают, рты открыв, про божественные титечки его милой Айви, про ее удивительные способности этими самыми титечками… Хммм…. Все поняли, да? И Ал понял! От скуки все за столом на спор делалось. Пили на спор кто больше, кости кидали — на спор, скабрезные истории болтали — на спор, даже отлить и то на спор! Кто, мол, дольше да дальше. А Пик что? Он и историй этих с миллион знает и кости кидать мастак! А потом вдруг бах — глазами моргнул, а у него на коленях фея! Глазки зеленые, волосики с рыжинцой, веснууууушки и титьки из платья тугого так и лезут наружу вперед тугими сосками. Даже краски на мордочке чуть-по-чуть. Молоденькая! И хихикает задорно. Ну, вино там еще дало о себе знать. Ал и поплыл маленько. Не прям в дали дальние, но с места сдвинулся. — Дейзи — девка что надо! Что скажешь, Пик? — пахабно подмигнул лорд Уиллем, тиская другую шлюху за задницу. — Мурлычет, как кошечка… — ярко улыбнулся тот, ощущая, как неуместно низко эта самая кошечка шурудит лапками. Пекло! Седьмое, *лядь, Пекло! Он же это… того… Ну, не то, чтобы обратно невинным, нетроганным стал, как Эйгон, к примеру, но все ж позволял себе ох как меньше, чем раньше. Вокруг войска знаешь сколько шлюх вьется? Оооо, мама не горюй! Сонмища целые! Бери любую! Только вот тошно. Альберт хоть и не брезглив да привередлив. Но и рукой одной обходиться — сотрешь в кровь! В общем, служаночку присмотрел, какая за Анной ходила, да и сговорился за пару монеток, чтобы та нет-нет да и облегчала его мужские страдания. И сразу лучше стало! Голова прямо заработала! И телу легче! Оно ж как? Ежели яйца полные, то башка мутная да тяжелая! Настроение дерьмовое. По роже заехать кому-нибудь хочется. Вон, как Эггу… Чего думаешь он бесится? От нервов, говоришь? Как же! Бабу ему надо! Да посмазливее! Ну, пока с Анной там не решится. И сразу бы жизнь на лад пошла! Альберт ему так и сказал как-то. Мол, надо! Тем более тому, кто шесть раз за полночи горазд! А тот сперва растерялся, потом смутился, потом озверел порядком да выпер под зад. Говорит «Не лезь в мою постель!» и пятнами весь пошел. Ясен пень — от воздержания! Ну, кто-то может и слепой, а мальчишка Пик ясно видел, как голодно тот на Анну смотрел. Ну, до… Всего этого дерьма. *ер его знает, как он спасается. Рукой иль молитвами? Говорят, если много молиться, то все отпадает и совсем уж не поднимается. Ну, Ал такого не пробовал. — А сосет как!… Ммм!.. Так сосет, что и двух минут не продержишься! — хмельно болтал Баратеон, совершенно не вспоминая о супруге своей законной, что уж и не выходила вовсе, ожидаючи пока попойка сама себя исчерпает. — Продержишься, котик? — жарко шепнула в самое пиковское ухо девица. Ала аж в жар кинуло от ее дыхания. — Продержусь… — улыбнулся он, пошло оттягивая пухлую губку зубами. — Спорим?! — громыхнул Баратеон, заставив мальчишку вздрогнуть от неожиданности. — Кто раньше кончит — ныряет с мыса! А слабо?! Слабо тебе, щенок?! Альберту было не то, чтобы слабо… Просто гадко на виду у всех вот это вот все. Хотя было ясно, что многие тут именно так и чудили, матерясь и сотрясаясь в конвульсиях. И он не был щенком! И продержаться мог! И с мыса нырнуть! И вообще все мог! Ибо мир уже плыл и терялся в винном угаре. Не успел Ал кивнуть, как внизу разом стало жарко и влажно. А*уеть как приятно! И не ему одному. Лорд Уиллем тоже ужом завертелся, стараясь говорить да отвлекаться побольше, пока девица старательно ублажала его как умела. Прямиком напротив пиковского носа были двери, за которыми кочевряжилось море, раскачиваясь в подступающем шторме, а где-то там далеко раскинулся Дрифтмарк… с его голубыми знаменами… удивительный цвет, невообразимо сочетающийся с серебром… с серебром волос и бархатистой матовой кожей… нежным румянцем и сочной фиалкой в глазах… с пухлыми влажными губами… — Пекло… — прошипел Альберт сквозь зубы, зажмурившись изо всех сил. Не помогало! Ни капельки! Слишком уж ловкая досталась девица или ему сильно надо было. Жар подкатывал, сворачивая все внутри в тугую спираль. Как, б*ядь, не думать? Как не чувствовать?! — Уже потек, щенок?! — заржал Баратеон, мутными глазами разглядывая гостя, что совсем уж потерялся в ласках и тяжело мученически дышал, запрокинув голову. Альберт очнулся. Точно хлыстом стеганули! Щенок?! Сам он ублюдок! Очнулся и вперился в гадкую мертвую башку, что будто знамение грядущего взирала на них мутными буркалами. Тут сразу все и отшибло! — Я… не щенок, милорд… Я — сын его милости десницы, наследник Звездного Пика и всех Дорнийских марок, будущий хозяин Простора! — с вымученной ухмылкой процедил Ал, пока девица меняла темп с тягуче медленного на жесткий и обратно, жадно втягивая щеки. Что б ее! — Уважаю! Люблю дерзких! — пьяно громыхнул Баратеон и вдруг сломался, затрясся, затянул какое-то противоестественно высокое «Оооооо…», а после грязно выматерился. — Твоя взяла, Пик! Значит мне с мыса прыгать. Он заворочался, запихивая обмякшее достоинство обратно в штаны, пока раскрасневшаяся шлюха утирала украдкой рот. Альберта накрывало. Он хотел было остановить упрямого идиота, но мозги не работали, рот мог издавать лишь нечленораздельное бульканье пополам с томными вздохами. Баратеон вскочил и скорым шагом направился к выходу, а мальчишка Пик, он же — наследник Звездного Пика, опустил таки взгляд вниз. Влажные губки Дейзи припухли и так здорово скользили по его стволу, что и глаз не отвесть! Вверх-вниз, вверх-вниз! А она еще там язычком во рту шурудит, плутовка, и стонет, будто вовсе не в рот ее имеют. Глубоко… Боги, как глубоко… — Бляяяяяядь… — на выдохе пропел Альберт и кончил. Прямо на части распался! Вдребезги, что б ее! Тело разом обмякло, в башке точно буря прошлась! Ни одной мыслишки! Одно только наслаждение. — Спасибо, красавица… — шепнул Ал, смачно целуя девчонку в губы, перемазанные слюной и его семенем. — Лучше вышло бы только с любимой. Никто не смотрел. Прихвостни лорда Уиллема веревочкой потянулись за ним следом — поглазеть, как благодетель жизнью рискует. — Да чтоб вас всех! — ругнулся Альберт и потащился следом туда, где настырный штормовой ветер разбивал волну за волной о подножие мыса Дюррана, засыпая двор замка соленой моросью. Лорд Уиллем, конечно, был пьян в стельку, но даже в таком состоянии был грозным противником. Он споткнулся, качнулся, но, к удивлению Альберта, не упал посреди двора, чудом удержав равновесие. Ветер трепал его густые черные волосы, превращая в дикое подобие короны. Идя к краю мыса, он все время усмехался, сильный, смелый и отчаянно глупый. Внизу, у подножия скалы, пенилось море, бросая ошметья пены на камни. Альберт смотрел, как лорд Уиллем стягивает на ходу рубаху, обнажая мощный, перевитый мышцами торс, а думал только о том, что через минуту их потенциальный союзник увидит чертоги Неведомого. — Это же самоубийство! — не выдержав, крикинул ему в спину Ал. — Не для хозяина штормов и бурь! — громыхнул Баратеон, поворачиваясь спиной к обрыву. — Эта соль у меня в крови! Он хохотнул, его взгляд опустился на Альберта, полный какой-то жуткой насмешки. И шагнул назад. Спиной! Мать его! Спиной! Все охнули. Альберт почувствовал, как холодеют руки. Боги… Что скажет Эгг?! Да его проклянет весь Штормовой предел! Потерять лорда в кипящем злом вареве из-за грошового спора! Из-за шлюхи! Пик подался ближе к краю вместе со всеми и глянул вниз. Наглый выродок лорд Уиллем не падал. Он… плыл. Неловко, но уверенно, держался на поверхности бурлящей воды, словно незваный гость на пиру морских богов. Его отчаянная безрассудность, казалось, даже привлекла благосклонность стихии. — Хозяин штормов и бурь. — прошептал Альберт, не веря своим глазам. Лорд Уиллем, весь в пене и брызгах, поднял вверх кулак, словно бросая вызов самому небу. Да что там словно! Точно! Точно бросал! И среди всего этого безумия, Альберт увидел, как в глазах Баратеона мелькнул проблеск чего-то настоящего, чего-то, что было куда страшнее любого шторма. Это был страх, смешанный с дикой, необузданной радостью. … Ритуал… Все это было каким-то безумным ритуалом, в каком Баратеон утверждал себя хозяином земли, моря и этого низкого дождевого неба, сочащегося слезами. Затем лорд Уиллем принялся усердно грести, направляясь к небольшому гроту, едва приметному в скале, куда одна за одной забивали волны. Альберт облегченно выдохнул. Это было чудовищно, это было невозможно, но это было. Безумец остался жив. Вокруг улюлюкали, хохотали, сходили с ума, пока мальчишка Пик таращился на ярящееся внизу пенистое варево. Соленые брызги отрезвляюще оседали на щеках, стекали за шиворот. Волны приходили и уходили, обнажая обломанные клыки скал. Сплошь… Везде сплошь были камни, острые, что зубы дракона, но ублюдок выжил! Неужто древняя легенда правда? И в его крови еще остался след морского бога? — В следующий раз прыгаешь ты! Я хочу реванш! Баратеон сгреб Ала огромными лапищами, прижав к мокрому боку, явившись будто из Пекла. Б*ядь! Штормовой лорд был красив в этот момент. Точно божество, шагнувшее из пучины морской. А они хотели обуздать, приручить его. Но можно ли приручить бурю?.. — Хе*а с два… Во мне нет крови Богоборца и его женушки. — буркнул Пик, выворачиваясь из медвежьей хватки. — Но реванш… — он вскинул на лорда Уиллема наивные ясные глаза и расплылся в хитрющей улыбке. — Будет тебе реванш! Спорим я тебя перепью?! — Меня?! — опешил тот от невероятной пиковской наглости. — Не родился еще тот, кто выпьет больше меня! — Так спорим? — настаивал Альберт, едва не подпрыгивая на месте, что твоя собачонка. — Пить будем на равных. Кто к полуночи сможет метнуть нож в кабанью башку и не промахнется, тот победил! Ну же! Давай! Лорд Уиллем расхохотался, отряхиваясь от воды, словно морской зверь. Его смех, подхваченный ветром, сливался с ревом волн, становясь частью стихии. Глаза его горели, как два уголька в полумраке подступающих сумерек. — Побью тебя, как щенка! — пророкотал он, сжимая кулаки. — Выпью тебя в буквальном смысле, словно доброе вино! Альберт, чувствуя, как адреналин пульсирует в жилах, лишь сильнее тянул губы в улыбке. Ставки были высоки — не только репутация, но и, казалось, сама судьба. Этот безумный спор мог обернуться как триумфом, так и полным крахом. — Если я выиграю, ты согласишься на все, с чем бы я ни пришел. Если нет — я молча уберусь прочь. Уговор? — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, не дрожа от предвкушения. Баратеон фыркнул и кивнул. Альберт расцвел. — Вина нам! Вина! Самого крепкого, что есть в замке! — заорал он, перекрывая рев бури. Баратеон, широко раскинув руки навстречу ветру, вновь расхохотался. Он был словно воплощение самой бури — непредсказуемый, могучий и опасно красивый. Альберт знал, что такого противника ему еще никогда не доводилось встречать. — До полуночи, Пик! — крикнул лорд. — И пусть боги приготовятся засвидетельствовать мою победу!

***

Легкий, едва уловимый звук шипением прошуршал по королевским покоям, вырвав Люцерис из тяжелого муторного забвения. Последнее время сон походил на черную яму, в которой рассудок не находил отдохновения. Она просыпалась такой же утомленной, как и засыпала. Первое, что Люк ощутила, была тянущая боль в шее. Она спала сидя, подложив под спину подушки, но голова упрямо скатывалась на бок, растягивая мышцы и сухожилия. Словно даже во сне она тянулась к нему… Дыхание испуганно ускорилось, и Люк распахнула глаза, судорожно оглядываясь. Его не было. Эймонда не было на ее коленях. Эймонда не было рядом. Эймонда нигде не было. За окном царила непроглядная тьма середины ночи, и только луна приносила свой призрачный свет в покои Короля, которые Люцерис практически не покидала после отбытия Джоннела. Весь ее мир замкнулся на Эймонде и заботе о нем. Он ел, когда она кормила его. Спал, когда баюкала. Дышал, когда держала за руку. Каждый следующий день выходил проще, ночь — хуже. Его мучили кошмары, суть которых Люк не желала знать. Эймонд ворочался, скрипел зубами и… Стонал. Вот так же легко, почти неуловимо, будто бы слишком резко вздохнул. Она узнала бы этот звук днем, ночью, в гомонящей толпе и среди шумного праздненсства. Звук его боли… — Эймонд?.. — тревожно шепнула она в темноту, зная, что ответа не будет. Выпрямилась и, кое-как собравшись, вытолкнула себя из постели. Стопы утонули в высоком ворсе дивного ковра, гасящего звуки. Не мудрено, что она не услышала, как Эймонд ушел! Но она пропустила и как он встал. Это пугало. Это было непростительно. Люцерис с усилием потерла виски, пытаясь отогнать остатки сна и тяжесть, сковавшую тело. Спальня будто бы была слишком узкой, тесной, стены сжимались, не давая дышать. Где же Эймонд? Где ее ответственность, ее… единственное, что всегда имело значение? Она прошлась по комнате, освещенной лишь бледным лунным светом. Легкое ночное платье шелком холодило голени, обвивало бедра. Сердце заколотилось быстрее, предчувствуя недоброе. Этот звук, этот шепот, пронесшийся по покоям, он был слишком похож на ее собственный страх. Такой же безысходный и жуткий. Люцерис больше не могла оставаться в неведении. Не знать где Эймонд и чем он занят было подобно смерти. Нестабильный и раненый он был непредсказуем, и они с лордом Анвином делали все, чтобы не оставлять Короля без присмотра. Они передавали его друг другу в руки бережно, словно большое хворое дитя, стараясь оградить от лишних тревог. Эймонд шипел и злился. Терпел. Может, даже понимал, что эта забота есть благо. Звук повторился, едва приметно огладив уши, что сами дернулись ему навстречу, как у чуткого лесного зверя. Он был робким, болезненным и невероятно жалким, будто издающее его живое существо страшно страдало. От него мурашки бежали по коже, а губы начинали дрожать сами собой. Закусив в смятении губы, Люцерис быстро пересекла спальню, чтобы, распахнув двери, шагнуть в смежную комнату. Ту самую, где у камина дремали кресла, а днем принимали гостей. Сюда по ее приказу убрали письменный стол и всю ерунду, напоминающую о заботах. Там, в постели, где они лечили друг друга нежностью, не должно было быть ничего постороннего. Равно, как и вокруг нее. Только они и безвременье. Чтобы можно было забыться и спрятаться от всего мира хотя бы на несколько часов. Свет резанул глаза, ослепив Люк на несколько долгих мгновений. Она зажмурилась, подняв руку к лицу, но шагнула вперед, влекомая невидимая нитью. Здесь горели свечи — несколько толстых восковых столбиков в массивном канделябре на столе у стены. Их свет был теплым и живым, но сейчас он казался Люк неестественным, нарочитым, словно кто-то пытался этим уютом замаскировать что-то ужасное. И тогда она увидела его. Эймонд сидел за столом. Его фигура, обычно такая прямая и властная, сейчас казалась сломанной — плечи поджаты, голова низко опущена. Он был босой, в исподних штанах и черной рубахе тонкого шелка, что лишь подчеркивала его болезненную худобу. Он не шевелился, застыв в неестественной позе, будто выискивая собственное отражение в отполнированной до блеска столешнице. И снова — тот самый звук. Тихий, прерывистый выдох, больше похожий на стон, вырвался из его груди и замер в тишине. — Эймонд… — на этот раз Люцерис произнесла его имя тверже, но голос все равно предательски дрогнул. Он не поднял головы. Не дал знать, что слышит. Даже не шевельнулся! Она сделала еще несколько шагов по мягкому ковру и, наконец, увидела… … Злая холодная сталь… Глубокие раны на тонком предплечье… Ручеек темной демонической крови, неумолимо стремящийся вниз… Он резал себя с неумолимой жестокостью. Снова и снова. Не давая ранам затянуться, вскрывал их ее лезвием. Этой омерзительной гадкой вещицей, при виде которой волосы становились дыбом, а вина душила, накрывая горячей волной. Он кусал губы, скрывая боль, но та все равно выходила едва заметными стонами. Застыв на месте, Люцерис не могла отвести взгляд от его дрожащих пальцев, сжимающих нож, что в них казался не более чем жалкой игрушкой. Дрожь была мелкой, частой, будто Эймонда пробирал ледяной ветер, хотя в покоях было тепло. Он не видел ее, не слышал, полностью уйдя от реальности в мир, где душевная боль переплавлялась в физическую. И эта абсолютная противоестественная отрешенность, эта немая агония, пронизывавющая каждый мускул родного тела, пугали сильнее любого яростного взрыва. Боги… Лучше бы он крушил все вокруг! Жег! Что угодно, но не это… Она стояла, парализованная ужасом, наблюдая, как капли падают на темный каменный пол, образуя мелкие, почти черные лужицы, исходят ядовитым паром. Казалось, с каждой из них уходит частица его жизни, его тепла, его уже и без того ослабленного духа. Нож двигался методично, почти механически, не оставляя шансов для заживления. Это не было импульсивным поступком — это был ритуал. Наказание. Молчаливый крик, который никто, кроме этих стен и ее, не услышит. — Довольно. — слово поднялось в горле комом, но вырвалось лишь беззвучным шепотом. — Довольно!— на этот раз внутри нее что-то надломилось, и тишина была разорвана. Люк устремилась вперед, позабыв обо всем: об осторожности, о страхе спровоцировать его гнев, о том, что может вновь получить по лицу. Ее пальцы впились в его запястье с силой, на которую принцесса не считала себя способной. Эймонд вздрогнул, словно его прошибло молнией. Серебряная голова резко поднялась. Единственный глаз, широко открытый, нашел ее лицо, но в нем не было узнавания — лишь мутная пустота, дикая и незащищенная. Он попытался вырвать руку, рыкнув что-то хриплое и нечленораздельное, но Люцерис держала мертвой хваткой. Ее собственные пальцы дрожали, но не отпускали. — Дай. — голос ее звучал непривычно твердо, низко и густо, почти как у незнакомки, пока она пыталась вытащить нож из его пальцев. — Дай его мне. Он мой. Эймонд замер, и в его взгляде что-то дрогнуло. Пустота стала наполняться осознанием — медленным, мучительным. Он увидел ее лицо, искаженное отчаянием. Увидел в ее глазах отражение собственной боли. Пальцы разжались сами собой, и нож скользнул в руку, которой принадлежал всегда. Тишина, наступившая следом, была оглушительной. Теперь слышалось только их неровное дыхание: его — тяжелое и прерывистое, ее — частое и поверхностное. Люцерис в ужасе разглядывала нож, ядовитой змеей улегшийся в ее ладони. Маленький, простой и настолько ладный, будто был создан специально для нее. Она помнила каждый его изгиб, каждую зазубрину на рукояти, каждую неровность. Она была здесь и одновременно в подземелье Дрифтмарка. Кровь разбивалась о камень здесь, сейчас, и там, в далеком прошлом, оставшемся висеть на душе неподъемной тяжестью, невыносимой для маленькой девочки. Боги, она воткнула долбанный нож не ему в глаз, а себе в сердце. Изуродовала себя его болью так сильно, что до сих пор не могла вновь стать целой. Шрам Эймонда был виден всем, ее — никому. Люк сжимала пальцы и вновь ослабляла их, будто нож был раскаленным, горячим, будто держать его не было ни малейшей возможности. Губы ее приоткрылись, выпустив судорожный выдох. Едва дыша, она подняла на Эймонд виноватый взгляд, готовая встретить что угодно… Кроме фанатичного, почти религиозного обожания, с которым тот изучал ее. Живой глаз лихорадочно поблескивал в полутьме, скользя от руки, сжимающей сокровенное лезвие, к лицу, цеплялся за каждую черту, упиваясь ею. Сердце Люк сжалось так, что перехватило дыхание. Она знала, о чем он думает. Чего желает. В ту ночь на Дрифтмарке она видела, какой он. — Тебе это нужно? — сдавленно шепнула она, кивая на нож. — Это то, чего ты хочешь? Эймонд молчал. Его плечи снова ссутулились, но теперь это была не отрешенность, а всесокрушающий стыд. Он с усилием отвел взгляд, уставившись в темный угол комнаты, руки беспомощно сжались в кулаки. По резкой, что лезвие ее ножа, скуле скатилась единственная, яростная слеза, которую он тут же стер тыльной стороной ладони, будто надеясь, что она этого не заметила. Но Люк видела. Видела все. — Да… — наконец прорвалось у него, хрипло, едва слышно. — Иначе… иначе я сойду с ума, Люк. Люк колебалась, как пламя под натиском штормового ветра. Ее любимый просил о помощи, отчаянно нуждался в ней и в той необходимой жестокости, что могла дать только она. И Люцерис желала облегчить его страдания. Пусть так чудовищно! Пусть кроваво и больно! Лишь бы помогло… Лишь бы ее Король вновь смог дышать. Сознание еще противилось. Напрочь перепуганное, дезориентированное, сбитое с толку, но сердце уже нашло ответ в его признании. Не в его словах, а в том, как он говорил — так, как может говорить лишь тот, кто уже перепробовал все остальные пути и нашел их тупиковыми. Она кивнула, ломанно, через силу, и почувствовала, как внутри что-то затвердевает, превращаясь в холодный, неумолимый кремень. Страх не исчез, но он был отодвинут, поставлен на службу чему-то большему, чем ее собственная дрожь. Она опустила лезвие вниз и другой рукой коснулась точеного подбородка, заставив Эймонда поднять голову. В его взгляде бушевала буря — стыд, мольба, страх и та самая первобытная надежда, что заставляла его верить в спасительность боли. — Идем. — приказала она тихо, но с поистине королевская гордость. — В постель. Эймонд повиновался беззвучно, безвольно поднялся и пошел за ней, чтобы медленно растянуться поверх расхристанного белья. Его взгляд был прикован к потолку, грудная клетка рвано вздымалась под тонкой тканью. Люцерис опустилась рядом, закусив губу до крови. Вкус металла заполнил рот, заставив сглотнуть. Боги! Слишком сильно. Кровь стекала по подбородку, норовя запачкать ночное платье. Она не знала кто поднял нож. … Люк или Люси?.. Люк… Или… Кто из них согласился на этот грязный, кровавый ритуал? Кто смог пересилить себя и ужас прошлого? Рука не дрожала. В мире остались только они двое, эта проклятая сталь и невыносимое давление боли, которую нужно было выпустить наружу, чтобы он не задохнулся в ней насмерть. Лезвие коснулось ткани. Шелк разошелся беззвучно, обнажив бледную кожу груди, идеальную в своем совершенстве. Она провела кончиком ножа чуть ниже ключицы, чуть левее, туда, где, как она смутно помнила из старых уроков, не было ничего жизненно важного, но где кожа была тонкой, а боль — острой и чистой. Она увидела, как его мышцы напряглись в ожидании, как сжались кулаки. И тогда она надавила. Это было совсем не похоже на детскую драку с диким визгом, испугом и решением, которое она не успела осмыслить. Это был медленный, контролируемый, ужасающе осознанный надрез. Кожа расступилась, и выступила темная, уже не человеческая, демоническая кровь. Эймонд вздрогнул всем телом, издав сдавленный, клокочущий звук, но не вскрикнул. Его глаз закатился, на мгновение показав белок, а затем вновь впился в нее, полный немого благодарного изумления. Она видела, как физическая боль, конкретная и локализованная, вытесняла из него хаос душевной муки. Напряжение, сковывавшее его все эти дни, начало таять, уступая место простому, понятному страданию, которое можно перетерпеть. Она не остановилась после первой раны. Рука, повинующаяся его воле, вновь подняла нож. Лезвие, уже теплое и липкое, снова коснулось его кожи, чуть ниже, почти у самого ребра. Второй разрез был глубже, решительнее. Люк не просто рассекала плоть — она вычерчивала знак, проводила границу между тем, что было, и тем, что должно было уйти вместе с кровью. Каждое движение было частью кощунственного ритуала, в котором не было молитв, только шелест рассекаемого шелка, хриплый выдох и запах меди и яда, заполнявший комнату. Третий разрез. Четвертый. Она не считала, но ее сознание, отстраненное и мутное, фиксировало каждую деталь: как белеет кожа по краям раны, прежде чем заполниться алым; как вздрагивают мелкие мышцы живота; как ногти Эймонда впиваются в ладони, оставляя полумесяцы на коже. Ей было жутко до тошноты и, вместе с тем, невозможно жарко. Каждый раз, когда сталь погружалась в его плоть, что-то содрогалось и в ней самой, будто нож резал и некую невидимую оболочку, что отделяла ее прежнюю от той, которой она должна была стать уже давно. Страх висел в воздухе густым туманом, но он не был парализующим, превратился в рабочий инструмент — острый, как лезвие, фокусирующий сознание до единственной точки: продолжать. Она создавала не хаотичные раны, а нечто упорядоченное, почти геометрическое — ряд параллельных линий, стекающих к его боку. Это был язык боли, который он мог понять. Язык, на котором можно было высказать то, для чего не находилось слов. В его глазах, затуманенных от шока, читалось не только страдание, но и странное, мучительное облегчение. А потом Эймонд протянул руку. Сперва коснувшись обнаженного покатого плеча, шеи, лица. Он задыхался от боли, подаваясь навстречу лезвию, и ласкал ее пальцами в странном, почти религиозном экстазе. Каждая новая полоса алого была отпущением грехов, которое он жадно впитывал всем своим существом. Его демоны, невидимые и всепожирающие, наконец-то обретали форму, вытекали наружу и теряли свою власть, замещаясь простой, животной, исцеляющей агонией… И возбуждением. Люк чувствовала, как боль рождает нужду в ласке. Первобытной, животной, невозможно горячей. Неуместной. — Довольно. — прошептала она не ему, а самой себе, глядя, как его дыхание из резких судорожных рывков постепенно переходит в глубокие, почти спазматические вздохи. — Все. Довольно, Эймонд. Я больше не могу. Когда она наконец отбросила нож в сторону, перед глазами плясали багровые пятна. Эймонд лежал неподвижно, дыша прерывисто и хрипло, его грудь и живот были испещрены темными, сочащимися полосами, что медленно стягивались прямо у Люк на глазах. Спасительный дар драконьей крови! Тишина, что последовала за ее словами, была иной — не давящей, только опустошенной. В ней звенела тихая, непристойная завершенность содеянного. Люцерис опустила голову, глядя на свои оскверненные немыслимым ладони. Они дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. В горле стоял ком, а внутри была лишь ледяная пустота, усеянная осколками ужаса и странной, невыносимой нежности. Она перешагнула через себя, чтобы стать тем, в чем он нуждался — палачом, жрицей, свидетельницей. И в этом тройном проклятии таилась единственная возможная форма спасения. — Я просил других… — тихо прошелестел Эймонд, не сводя с нее стеклянного жуткого взгляда, горящего нездоровой тягой, которую лишь подчеркивал выразительный бугорок на штанах. Ноздри его трепетали, выдавая нешуточный накал возбуждения. — Но с тобой ничто не сравнится… Ты рождена, чтобы держать этот нож, Люк… Рот Люк раскрылся, но словам не суждено было покинуть уст. Резко поднявшись, Эймонд овладел ее ртом в жестком грязном поцелуе, от которого мурашки пошли по коже. Он наспех вытирал грудь простынью, на которой едкая, как кислота, драконья кровь оставляла прорехи, не желая отпускать любимую даже на миг. А после силой усадил ее себе на бедра, ни капли не интересуясь согласием. Его не интересовало хочет ли Люк этого после жуткого таинства, спаявшего их еще крепче. Достаточно было его желания. Жгучего и всепоглощающего. Он вошел резко, без предупреждения, заставив Люк вскрикнуть, но звук потерялся меж их губ. Ее тугие влажные стенки сжимали его спазматическими волнами, словно желая вытолкнуть, и от этого сносило крышу. Раны затянулись, но призрачная боль еще пульсировала под кожей легким воспоминанием, создавая вихрь нестерпимого, порочного ощущения. Эймонд оторвался от ее губ, запрокинул голову, и жилы на его длинной шее напряглись тетивами. Его руки, сильные и неумолимые, впились в мягкие бедра, задавая ритм — неистовый, требовательный, лишенный всякой нежности. — Всегда… — прорычал он, и его единственный глаз горел в полумраке раскаленным углем. — Всегда сверху. Чтобы видеть тебя. Чтобы видеть, как это меняет тебя. Он видел ее. Она — его. Видела, как его темный взгляд пожирал каждую ее гримасу, каждый вздох, каждое непроизвольное содрогание. Он упивался ее потерей контроля, тем, как священный ужас от содеянного превращался в плотское падение. Его руки скользили по гладким бокам, цеплялись за складки ночной рубашки, и каждый его вздох был горячим и прерывистым. Люк двигалась, повинуясь грубому руководству, и внутри нее все сжималось и распалялось одновременно. Это был не соитие — лишь продолжение ритуала, еще одна форма освобождения демонов, где ее тело стало алтарем, а его — и жрецом, и жертвой одновременно. Рана на губе исходила алым, рассосанная Эймондом до боли. Вкус и аромат крови витали в воздухе, становясь неотъемлемой частью этого акта. Острые ногти заходили под его кожу, оставляя следы, пока Люк пыталась удержаться на нем в этом полете. Должно быть, это было больно — она видела, как судорога пробегает по его лицу, как зубы смыкаются, — и эта боль, казалось, лишь подстегивала его, углубляя исступление. Эймонд силой притянул ее к себе, прижав так плотно, что она чувствовала бешеное биение его сердца сквозь слои плоти и ужаса, и шептал обрывки слов: … Моя… Только так… Рождена для этого… Для меня… Люк захлебнулась в неистовом натиске. Сознание, цеплявшееся за остатки нормы, уступало потоку ощущений. Лед внутри сдался, выжженный ее пламенем. Ее собственные пальцы впились в его плечи, не для того чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться в реальности, которая сузилась до этой кровати, до его тела под ней, до всепоглощающего взгляда, который не отпускал ни на миг. — Люблю тебя… — стоном сошло с тонких капризных губ признание, о котором Люк не смела даже мечтать. Но в его взгляде не было любви в том смысле, в каком она когда-то грезила. Там была одержимость, признание ее как единственного равного существа, способного спуститься в его бездну и не отвернуться. — И я… Всегда, всегда любила тебя… Только тебя… — отозвалась она, чувствуя, как что-то внутри рвется, выворачиваясь наизнанку. Когда волна накрыла ее, это было похоже на падение с обрыва — стремительное и неостановимое. Люк замерла, тело выгнулось в мощном спазме, и мир обратился в белый шум. Эймонд поймал ее пик, и его собственное завершение вышло тихим, но от того не менее сокрушающи: глубокий, сдавленный стон, и тело напряглось, будто от удара молнией, на миг став абсолютно неподвижным, прежде чем обмякнуть в изнеможении. Тишина, наступившая после, была густой и тяжелой. Он лежал под ней, дыша неровно, прикрыв живой глаз. Люк не двигалась, чувствуя, как безумие последних часов медленно отступает, оставляя после себя лишь ледяное, всепроникающее опустошение и физическую дрожь, которую она уже совсем не могла сдержать. Эймонд открыл глаз. В нем не осталось бури, только глубокая, бездонная усталость и странное, пугающее спокойствие. Он медленно провел рукой по ее мокрому лбу. — Теперь мы связаны. Навсегда. — прошептал он хрипло, и это прозвучало не как обещание, а как приговор. — Ты родишь мне наследника. Таргариена плоть от плоти нашего безумия.

***

— И что я тебе проспорил? — Баратеон рассеянно тер висок, прихлебывая пойло от похмелья, вовремя поднесенное мейстером. Столы наконец-то убрали. Служанки на карачках драили пол, пока мужики покрепче выносили протухшие кабаньи головы, в самой здоровенной из которых торчал кинжал Альберта. Фуууух… Без них прямо разом легче стало! И жить, и дышать! Не то, чтобы мальчишка Пик был хорош в метании ножей… Отнюдь! Но к полуночи он остался единственным, кто еще мог подняться на ноги, доползти до дохлой свиньи и воткнуть в нее лезвие. Альберт кисло ухмыльнулся. Башка гудела так, будто по ней методично и нарочито сильно били добрым кузнецким молотом. Во рту будто кошка сдохла… Или на**ала. А может сперва на**ала, а потом сдохла. Тянуло блевать. — Тебе не понравится. — Тогда не тяни. И без того тошно. — глаза лорда Уиллема были воспаленными, мутными, что у дохлой рыбы. Лицо опухло, измялось, что льняное платье на *опе прачки. И не скажешь, что ему всего-то годков девятнадцать будет! Весь точно крот изжеванный! Вчера стихией бушевал, а сегодня что? Фу, а не человек! — Присягу, армию и флот. — вздохнул Альберт и залпом допил остатки лекарского варева, в чудодейственные свойства которого не верил и секунды. Лорд Уиллем нарочито медленно поднял брови. Видно было, как медленно вращаются колесики в его необразованной башке, пытаясь докумекать, о чем это мальчишка Пик тут болтает. — Присягу… кому? — в любой другой час Баратеон взъярился бы, что доброе стадо вепрей, но вот прямо сейчас сил не было даже удивляться. — Я послал в зад Короля и его хлыща-племянника. И пусть там и остаются! В *опе этой! — Эйгону Старку. — доверительно понизив голос, сказал Альберт. — Я здесь от его имени. — Эйгону Старку? — в глазах лорда Уиллема мелькнуло недоверчивое удивление, но тут же угасло, сменившись новым витком боли. — Это не смешно. Выродок оскорбил меня перед всем Двором, подрезал подпругу и сломал нос. Нос, и правда, был немного кривоват. Очевидно мейстеру не удалось вправить хрящ на место. Но так ему даже больше шло! Да точно те говорю! — Я бы рад пошутить, но не ко времени. Половина твоих людей еще спит, а вторая, думаю, уже ищет, где опохмелиться. Нам нужно принять решение. И, если хочешь знать, подпругу подрезал я. Баратеон застонал, прикрыв глаза. Мозги не собирались в кучу, а память сдалась с большим напрягом, кое-как явив острую гадкую физиономию Эйгона и, немного погодя, ручку Анны, цепляющуюся за его камзол. — С чего олень должен присягать волку? — брезгливо сморщился он, не желая открывать глаза. — Дракону, милорд. Альберт тоже потер виски. Бля*ство! Вести такие разговоры на утро после доброй попойки — дрянь дело! Но оленя надо было брать за рога, пока тот его самого на эти самые рога не насадил. Лорд Уиллем захохотал. Ну, попытался захохотать, но тут же замолк, скривившись, и сглотнул подступившую тошноту. — Эйгон — внук Черной Королевы, ее прямой наследник по матери. И, будь я проклят, он достоин Короны! — жарко выдал мальчишка Пик, придвигаясь ближе. — В Пекло е*ливую суку! В Пекло Таргариенов! В Пекло Дом дракона! Я скорее вые*у собственного коня, чем присягну черному знамени! — взъярился Баратеон, едва услышав имя Рейниры. Да так, что в глазу лопнул сосуд, и Ал видел, как голубое и белое заливается красным. Жуть просто! — Ты не присягнешь Эймонду. Он оскорбил тебя. Ты не присягнешь Визерису, его ненависти и наследию. Но Эйгон другое… — лорд Уиллем ощерился, но Альберт остановил его жестом. — Он, как и ты, дитя войны. Он — сын Кригана Старка. Он — сын леди Старк, которая не желала войны и гибели ни одной ветви своего рода. Он — плоть от плоти Севера. У него есть право и воля, чтобы закончить это… Альберт ткнул в открытую дверь зала, будто там за ними уже шла битва. — Он принесет справедливость Севера в Королевскую гавань. Никто больше не будет выжигать города, замки, убивать младенцев в люльках. — частил он, задыхаясь. Виски отчаянно саднило, но разыгрывающийся адреналин глушил боль. — Ты знаешь, что по приказу Визериса Лорри убил принца Эйниса?! Ты знаешь это?! Пятилетнему ребенку перерезали глотку у меня на глазах! — Поэтому Король сжег Высокий прилив… — через силу проговорил Баратеон, всматриваясь в серую гладь моря, будто видел все то, о чем говорил Альберт. — Что?.. — Пик заткнулся на полуслове и медленно повернулся к лорду Уиллему с выражением полнейшего шока на лице. — Что слышал… — сморщился тот. — На всем Дрифтмарке уцелела пара деревень… Не больше. Говорят, в Девичьем пруду выжило больше, чем на всем острове. Альберт смотрел, но не видел. Боги, Высокий Прилив казался неуязвимым! Огромный, роскошный, своеобразный, такой же, как его хозяйка леди Бэйла. Ал не мог представить пепелище на его месте. Не мог представить, как драконье пламя превращает обитателей замка в черные обугленные головешки. В ушах звенел девичий смех, перед глазами мелькало дивное серебро. «Вы совсем не верите в любовь, Альберт?» Каким надо быть чудовищем, чтобы забрать жизнь столь невинного существа? — Твой Старк сможет защитить моих людей от дракона? Ему нечего мне предложить! — донеслось словно бы издалека, и Ал медленно перевел пустой взгляд на опухшее лицо лорда Уиллема. — Дрифмтарк… — шепотом проговорил он, а затем громче, увереннее. — Эйгон может предложить тебе Дрифтмарк и кресло Мастера на кораблями. Это достойная плата за помощь для того, у кого риск в крови. Не ты ли вчера шагнул в бездну, рискуя оставить Штормовой предел без лорда, а сына — без отца? Из сраной е*анной прихоти! Я же говорю о чести, о завершении войны, которая идет уже двадцать лет. Войны, забравшей твоего отца. — Дрифтмарк… — Баратеон покачал головой, все еще усыпленный остатками похмелья, но впервые за утро в его глазах появился проблеск разума, точно слабый огонек в предрассветной мгле. — И кресло Мастера над кораблями… — он скептически усмехнулся. — А если твой Старк проиграет? Его Малый совет будет на том свете, а место в нем меня не прельщает. Альберт приблизился, его взгляд стал серьезнее. — Риск — часть твоей натуры, лорд Уиллем. Ты играешь, даже когда на кону все. Дрифтмарк — это власть над морями, это влияние, золото, наконец. И это шанс закончить войну, которая забрала твоего отца. Шанс прославить свое имя в веках. Тучи разошлись, и ослепительный белый свет прорвался в недра Штормового предела, заставив обоих зажмуриться. Это было невыносимо! Точно лезвие! — Эйгон — не из кровожадных. Он — северянин, а они ценят слово и честь. Он закончит эту войну. Дай ему шанс, лорд Уиллем. Дай шанс Семи Королевствам. Баратеон снова потер виски, но на этот раз его движения были менее хаотичными. В его взгляде безумного цвета самого глубокого моря больше не было мутного безразличия. Он смотрел на Альберта, словно впервые видел, и в этом взгляде читались не только боль и усталость, но и грубая алчность, на которую мальчишка Пик и рассчитывал. — Ну что ж…— наконец произнес он, в его голосе послышалась новая жесткая нотка. — Если твой Старк действительно такой, как ты говоришь… То, возможно, олень и волк могут найти общий язык. Но знай, Пик. Если он разочарует меня, я не остановлюсь ни перед чем. Я размажу ублюдка и верну ему должок за мой нос. — Заметано! — широко улыбнувшись, Альберт протянул руку, дабы скрепить союз, но лорд Уиллем небрежно оттолкнул ее и наклонился вперед, смердя перегаром. — Это не все. Я готов помочь Северу, но не ранее, чем будет убит дракон. Пусть твой ручной волчонок покончит с Каннибалом, и моя армия и флот будут его. Не раньше! А еще… — самодовольно процедил он, пристально разглядывая простое лицо мальчишки Пика. — … он отдаст мне Анну. Челюсти Альберта сжались так сильно, что раздался весьма недвусмысленный скрежет. Глаза опасно сузились. О, конечно, он понял все: Баратеон хотел унизить Эйгона, отчаянно нуждавшегося в поддержке. Вернуть должок за сломанный нос и подорванный авторитет. И выбрал самый болезненный способ. — Этого не будет. Леди Анна — принцесса драконьей крови, а не рабыня на невольничьем рынке. — холодно отчеканил мальчишка Пик. — Ты слышал мои условия. — мерзко ухмыльнулся лорд Уиллем. — Других не будет.

***

Мелкая боковая волна гадко била в борт ровно за стеной, мешая заснуть. Хотя… Как тут заснешь, когда двое суток не видел неба, не вдыхал свежего воздуха? В трюме было душно и жарко. Единственное оконце ничуть не спасало, и Денейра чувствовала, как по спине катятся гадкие капли пота. От шеи вниз, чтобы впитаться в платье. Милая Дени никогда не чувствовала себя такой грязной. Сажа и пепел смешались на коже с испариной, въелись под ногти, перемазали платьишко, которое нечем было сменить, и все ей казалось, что в этой серой мерзости частицы родных. Хотя может так и было. Замок горел долго. Никто его не тушил. Просто потому что было некому. К утру пламя пожрало все, что могло гореть, оплавило все, что могло плавиться, и Денейра об руку с септой смогли приблизиться к пожарищу, в тени которого ютилось человек восемь уцелевших. Кто-то плакал, кто-то скулил от ожогов, кто-то молился. Старик привратник убеждал дурную от горя Дени, будто мать ее выжила спасшись бегством по ту сторону мыса. Все они смотрели на нее с надеждой, словно маленькая девочка, не ведавшая в жизни никакого горя, могла им чем-то помочь — напоить, накормить, залечить раны, дать кров. Потом пришло судно — пентошийская галера «Ржавый Серп», смердевшая так же гадко, как и его команда. Ублюдки поржали над их бедой, а после затолкали в брюхо корабля, как скот. Воздух в трюме был густым от запахов дешевого рома, немытых тел и старой рыбы. Денейра прижималась к септе Ноуле, которая непрестанно шептала молитвы Семерым, но слова терялись в скрипе дерева и хриплых криках на палубе. Люди с разноцветными бородами — синими, зелёными, огненно-рыжими — не походили на благородных спасителей. Их взгляды, скользившие по Денейре, были оценивающими и непристойными, а обещание доставить к Визерису звучало пустой насмешкой. Девушка и секунды не верила, что именно их новый Король послал за ней. Капитан, мужичина с синей бородой, от которой блевотно несло медным купоросом, представился Варго. Он хохотал, хлопая Денейру по плечу, отчего её всякий раз пробирала дрожь. «Утешься, девица! Замки горят, люди гибнут — обычное дело. Зато наш благодетель, любит благородных сироток. Особенно хорошеньких». Сестра Ноула пыталась протестовать, говорить о святости гостеприимства, но её быстро осадили, пригрозив выбросить за борт, если не замолчит. Денейра молчала. Она смотрела в потолок трюма, где плесень расползалась причудливыми узорами, и видела в них очертания родных башен, лица матери и братьев. Пепел на её коже теперь смешивался с липкой морской солью, создавая корку, под которой она медленно задыхалась. Неразличимые дни сливались в мутный туман. Кормили их солёной треской и черствыми сухарями, воду давали скупо. Денейра почти не спала. В краткие мгновения забытья её настигали кошмары: она снова стояла на берегу, маленькая и несчастная, чувствуя жар на лице, и видела, как чёрные силуэты рушащихся стен прерывают крики самых дорогих людей. Она просыпалась с беззвучным криком, вцепившись в мокрое от сырости одеяло. Септа Ноула, казалось, таяла на глазах, её тихие молитвы стали бессвязным бредом. Иногда она звала Денейру именем своей давно умершей племянницы и плакала. Однажды ночью, когда море немного утихло, Денейра выбралась из трюма, несмотря на страх перед пентошийским сбродом. На палубе, под холодными звёздами, которых она так жаждала, стоял у руля один из разнобородых — тот, что с зелёной бородой, помоложе. Он увидел её и не стал кричать. — Не спится? — хрипло спросил он. — Не бойся, Варго болван, но слово сдержит. Визерису мы тебя доставим целёхонькой. Он обещал нам бриг за твою тушку. Он говорил устало и совсем не как пират, а как простой солдат, выполняющий приказ, и Дени поверила, почувствовав себя в относительной безопасности. Она знала чего именно пожелает Визерис за спасение и место подле него, но прямо сейчас это ее мало волновало. Сознание было оглушено потерей, и реальность добиралась до рассудка с большим трудом. Должно быть, поэтому милая Дени долго не могла сообразить что значит шум и звон стали на палубе над их головами, раздавшийся на заре на восьмой день их вынужденного путешествия. Сверху доносилась брань, стоны, крики, звон стали, а потом все затихло так же резко как началось. Сверху упала тяжелая тишина, густая и липкая, как деготь. Денейра замерла, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Даже море, казалось, затаило дыхание. Потом послышались шаги — уверенные, тяжелые, не похожие на разухабистую походку пентошийцев. Люк трюма с грохотом откинули, и в квадрате серого утреннего света показался силуэт в латах. Солнечный луч, пробившийся из-за его спины, ударил Денейре в глаза, и она на миг ослепла, видя лишь темный контур и отблеск на стальном нагруднике. — Ого! Только посмотрите кто тут у нас! — Дени не могла вспомнить где слышала этот голос, но он точно был ей знаком. И, должно быть, его обладатель тоже узнал ее. Это было не сложно! Все ее платье было сплошь украшено гербами дома Велларионов. — Милорд будет рад такому подарку.

***

Сходят с ума быстро. Так ветер задувает свечу. Один порыв — и все. Ни трепета, ни борьбы, ни долгого угасания. Мгновение между ясным пламенем и чёрным фитилем, тлеющим в лужице воска. Безумие приходит именно так: не как медленно подползающая тень, а как внезапный сквозняк из настежь распахнутой двери, у которой стоит убийца. Оно не ломает рассудок по частям, не откручивает винтики один за другим. Оно просто задувает его. И ты остаешься в темноте, еще помня форму света, его текстуру, его тепло, но уже не способный отличить воспоминание о нём от того, что вокруг. В этой темноте начинается новая жизнь. В ней все то же, но иначе. Стены комнаты дышат, и их дыхание — твой собственный пульс, отдающийся в висках. Звуки не приходят извне, они рождаются прямо под черепом: тихий шепот дождя превращается в навязчивую мелодию, а скрип половиц — в четкие, разборчивые слова. Предметы неотвратимо теряют имена. Чашка — уже не чашка, а сгусток холодной глазури, хранящий отпечаток чьих-то губ. Зеркало — лишь плоский, молчаливый двойник, который делает вид, что повторяет твои движения, но стоит отвести взгляд и он будет жить своей особой магической жизнью. Мир становится буквальным и потому невыносимо сложным. Каждую секунду приходится заново расшифровывать его знаки, и единственным ключом являешься только ты сам, твой собственный, ни на что не похожий страх. Тупой и колючий. Тот самый, в который превратился ужас первого момента. Именно страх становится главным проводником. Он не парализует — обостряет все до предела, до болезненной, сверхъестественной четкости. Ты видишь узоры на стенах, трещины на камнях, которые всегда были просто фоном, и понимаешь, что это карта. Карта твоего побега или твоего заточения — как посмотреть. Ты слышишь биение своего сердца и знаешь, что это не просто ритм, а отсчёт. Отсчет до чего-то важного, того, что должно случиться, когда звезды на небосводе сложатся в нужную комбинацию. Логика не исчезает — она становится личной, особенной, приватной. Она строится на связях, невидимых для других, на совпадениях, которые не случайны, на намеках, которые Боги раскидали специально для тебя. Это лабиринт из загадок, где все дороги ведут вглубь, а не наружу. Поэтому говорить об этом становится невозможно. Как объяснить, что трещина в потолке — это не дефект кладки, а линия разлома меж реальностями? Той, где звучит музыка, и той, где девушка с серебром в волосах украдкой трет кулачком слезы. Слова рождаются уже искаженными, увечными, несущими в себе этот сдвиг, всю эту темную правду, невидимую простым людям. Джейхейра пыталась пояснить, что все вокруг ложь. И смерть, и жизнь… Все! Все ложь. Но в ответ получала лишь растерянность и жалость в глазах других. Их мир — тот, где ветер всего лишь колышет занавески, а свеча горит ровно, — в одночасье стал недосягаемым, как детский сон. Она будто превратилась в переводчика с языка, которого никто, кроме нее, не знал и не желал знать. Проще было молчать и наблюдать, как они, эти нормальные, живут в своём простом, плоском, неинтересном мире, даже не подозревая, какая сложность и какая опасность скрывается за каждой вещью, за каждым углом. Они никогда не услышат музыку, не увидят теней на полу, не столкнутся взглядом с тем, кого уже нет. О, Джей помнила, как раньше тоже верила, что его уже нет, но здесь он был. Высокий, стройный, сильный, ужасно красивый. Похожий на нее, как две капли воды. Он понимал ее, держал за руку, говорил, что смерти нет — только другая реальность. Та, за разломом… Она не сходила с ума. Теперь она в нем жила. В своей особой стране, со своими законами, ландшафтами и небом, окрашенным в цвета тревоги. Иногда, очень редко, наступали минуты затишья, подобия ясности. Тогда казалось, что ветер стих, и можно снова попытаться зажечь свечу. Но руки дрожали, а спички давно отсырели. Джей вспоминала имена и роли. … Анна… Малышка Хелли… Альберт… Она обращалась к ним, касалась, говорила то, что они, должно быть, очень хотели услышать. А потом они выцветали, теряли объем, превращались в тени, пока Джейхейрис держал ее за руку, говоря, что любит ее. Он был реален и необходим, и Джей цеплялась за него, как когда-то в конце войны цеплялась за Эймонда, не позволившему тогда перешагнуть трещину между мирами. Брат держал ее за руку. Теплый и слишком живой, чтобы поверить в то, что он — сон или порождение этого страшного места, название которого совсем стерлось из памяти. И лишь шрам на шее, корявый и уродливый, намекал на то, что жуткое воспоминание из детства было правдой. — Идем… — говорил он, нежно, но настойчиво маня за собой. — Я отведу тебя к маме. Она скучала так долго. И Джей вставала, точно большая послушная марионетка, повинуясь его голосу.

***

— Я больше не могу! — выпалила Анна, зажав рот ладонью. Бессильное хныканье теплым дыханием коснулось ладони. Хотелось заплакать, но не получалось. Видать, все слезки до последней выплакались. — Я… Я к себе пойду! Или завтра мы вместе будем говорить со стенами! — Идите, принцесса. Мы останемся с ее милостью. Все будет в порядке. — отозвалась служанка, с которой девчонка без малого полчаса пыталась уложить Джей в постель, пока та все рвалась куда-то в недра Харренхолла разыскивать матушку. Сознание ее, не в силах вынести натиск ужаса, выбрало спасительный путь забвения. Она снова стала той маленькой девочкой, чьи мечты еще не были втоптаны в грязь, чьи глаза смотрели на мир с наивной верой, чье сердце еще не знало горечи утраты. Детство стало ее крепостью, нерушимой стеной, отделяющей ее от жестокой правды, которую она отказывалась принять. — Не давай ей Нейрис! — напомнила Анна, принюхиваясь к остаткам макового молока, без которого Джей и вовсе теперь не спала. Бродила, говорила, напевала, танцевала. Смеялась тихим неуместным смехом, от которого мороз шел по коже. И настойчиво пыталась познакомить кузину с братом… Должно быть, смерть Эйниса слишком точно наложились в ее сознании на кончину Джейхейриса, как одна фишка домино ложится на другую, обрушая всю конструкцию. Два убийства совпали так точно, что целая жизнь между ними схлопнулась, перестав существовать. Мейстер лишь разводил руками. Кто знает… Джей могла проснуться завтра здоровым человеком, самой собой, найдя точку опоры во внешнем мире, а могла падать глубже и глубже в яму безумия. Опора… Где только сыскать ее? Анне и самой нужна была опора. Она хоть и не ломалась, но гнулась так сильно, что совсем уж не могла держать Джей на краю. Альберт уехал, и девчонка чувствовала себя одинокой и совершенно разбитой. Бессильной перед лицом всех несчастий, что рушились на них непрестанным потоком. — Спи, моя хорошая… — прошептала служанка, поправляя одеяло на плечах Джей. Та уже не противилась — уставшие глаза смотрели в потолок, широко открытые, будто она видела там что-то недоступное для других. Изящные пальцы медленно перебирали складки простыни, будто играли на струнах незримой арфы. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тяжелым, ровным дыханием девушки. Казалось, само безумие притихло, убаюканное теплом и усталостью, отступив в самые темные уголки сознания, дабы набраться сил для нового витка. Анна вышла в коридор, прислонилась к холодному камню стены и закрыла глаза. Одиночество накатило густой, вязкой волной, просочилось под кожу, заполнило каждую трещинку в душе. Альберт… Мысль о нем вышла раскаленным угольком — одновременно больно и тепло. Его отсутствие ощущалось физически, как пустота в груди, которую нечем заполнить. Он бы точно знал, что делать! Пекло! Всегда знал! Он бы нашел нужные слова, или просто взял за руку, и этого было бы достаточно. Но он был далеко, погруженный в дела, которые его не касались. Она осталась одна — юная девчонка, пытающаяся быть опорой для той, кто сам стал тенью. И от этой ноши плечи немели, а в горле снова и снова вставал ком. Внизу, во дворе, шла привычная, мрачная жизнь. Слышались приглушенные голоса служивых, скрип ворот, далекий лошадиный топот со двора. Эти звуки были якорем, напоминая, что мир за стенами этой комнаты все еще вращается, суровый и безразличный. Мир, где гибнут короли и принцы, где неустанно плетутся интриги, где ее собственная судьба висит на волоске. И где-то рядом в этой страшной мгле бродит он — Эйгон. Ее брат. Ее любовь. Ее сердце. Тоже поглощенный своим горем и яростью. Еще одна разбитая душа, не способная стать пристанищем для другой. Все они, как лодки без весел, дрейфовали в одном штормовом море, не в силах помочь друг другу. Анна оттолкнулась от стены и медленно пошла к своим покоям. Следом безучастной тенью шагал гвардеец, приставленный Эггом. Девчонка привыкла не замечать его. Ноги были ватными, мысли путались, цепляясь за обрывки воспоминаний: смех Джей, каким он был раньше, звонкий и беззаботный; серьезные глаза Эйниса; холодный блеск короны на голове отца… Все это смешалось в один тяжелый клубок. Она понимала мейстера. Никто не знал, что будет завтра. Безумие — не рана, его нельзя зашить или перевязать. Это туман, который мог рассеяться с первыми лучами солнца, а мог сгуститься навсегда, поглотив ту, кого она знала и любила. Оставалось только ждать, пытаясь самой не смотреть в ту бездну, что затягивала Джей. Ждать и искать в себе силы — не согнуться окончательно, не отпустить ее руку, даже если кузина больше не узнает ее прикосновений. Оказавшись комнате, Анна не стала звать служанку. Сама скинула платье, погасила свечи и заползла в холодную безразмерную постель, в которой одиночество ощущалось еще сильнее. Снаружи завывал жаркий ветер, гуляя между жутких харренхолльских башен, и его звук был похож на далекий плач. Анна уткнулась лицом в подушку, и наконец, преодолела нервное напряжение — хлынули слезы. Тихие, бесшумные, от которых сводило горло. Она плакала не только по Джей, не только от страха и одиночества. Она плакала по тому миру, что рухнул в одночасье, по наивной вере, что можно быть просто счастливой, по детству, которое теперь казалось потерянным раем не только для ее кузины, но и для нее самой. А за окном, над Божьим Оком, плыла бледная луна, освещая бескрайние, печальные руины Харренхолла — немого свидетеля бесчисленных крушений. Боги… Эти стены видели даже падение Вхагар! Что для них разбившиеся детские грезы о мире, любви и счастье? Анна плакала, но легче не становилось. Одна слезинка тянула за собой другую бесконечными хрустальными бусинками. А девчонка не привыкла плакать! Нет, конечно, бывало, могла и на показ разрыдаться и по всхлипывать почем зря, но вот так, когда каждая слезинка сердце рвет, никогда. Да не было в ее жизни бед! Ни больших, ни маленьких! Только радость, сытость да счастье! Любовь Эймонда ее от всего берегла! Всемогущей делала! Крылья подарила из своеволия бесконечного! Но теперь эти крылья, казалось, сломались. Отец, ее верный щит, ее опора в бурях жизни, был далеко — в Королевской Гавани, где интриги плелись гуще паутины, а клинки блестели ярче звезд. Она представляла его там, в холодных залах Красного Замка, с лицом, высеченным из гранита: строгий, расчетливый, с глазами, что видели слишком многое. Он бы не позволил этому случиться, повторяла она про себя, сжимая подушку до боли в пальцах. Он бы приехал, обнял, и все беды отступили бы, как тени перед солнцем. Но реальность была иной — папы не было, не было никого, кто по-настоящему любил бы ее. Кроме… …Эйгона. Этого ублюдка с фиалкой в глазах, к которому ее привязали сами Боги. Да так крепко, что и не оторвать вовсе! Анна кричала, что ненавидит его, но ненависть эта как-то чудно уживалась в ее больном сердечке с любовью. С тоской по будущему, которого у них не было с самого начала. Знаешь, бывают такие сказки, где герои всю жизнь друг друга любят и даже после жизни! Вот и девчонка была уверена, что нет на свете другого мужчины, способного затмить Эйгона. Не родился! Это ж как ниточка от сердечка к сердечку идет, от души к душе! Всегда знаешь, что на том конце кто-то есть! Иногда знаешь, что не один конец там. Вот у ее веревочки только один конец был — в руках Эгга. И так она сильно натянулась, что в любой момент лопнуть могла… Или притянуть друг к другу близко-близко. Дребезжала, ныла, вибрировала! Анна не могла противиться ни тяге этой, ни одиночеству. Поддавшись слабости, девчонка выползла из постели и, кое-как впихнувшись в платьишко, скользнула за дверь. Даже шнурки толком не затянула!

***

В шатре было невыносимо душно. Солнце за день превратило его в жаровню, и даже влажный ветерок со стороны озера был бессилен изменить хоть что-то. Вокруг низкого стола, на котором дремала огромная карта Вестероса, ютилось десятка два командиров — истинных северян со льдом в глаз и честью в крови. Во главе плечо к плечу сидели Эйгон и Эдрик, невозможно разные, но похожие призрачным отпечатком стронговского наследия на сосредоточенных лицах. — Лорд Талли предлагает соединиться с войсками Долины. — говорил лорд Сервин, прихлебывая из кубка прохладный крепкий эль. — Верные Королю люди блокируют их на Высокой дороге. Там достаточно сотни против тысячи, чтобы не дать пройти. Эйгон не слушал. Бесконечно мял в руках клочок бумаги, что пару часов назад доставил ворон из Штормового предела. Нервные длинные пальцы непрестанно разворачивались крошечный свиток с неровными пиковскими каракулями, чтобы тут же его свернуть, точно испугавшись. В шатре повисла напряженная тишина, прерываемая лишь шорохом бумаги и редкими глотками эля. Эдрик, заметив рассеянность брата, положил ладонь на край стола, заставив карту слегка дрогнуть. Его глаза, серые как штормовое море, впились в Эйгона с немым вопросом. Северяне вокруг заерзали, но никто не осмелился заговорить — все знали о той связи, что связывала сыновей Старка, подобно нитям паутины, сплетенной самой судьбой. Наконец Эйгон, очнувшись, разжал пальцы и бросил свиток на стол. — Письмо от Альберта. — произнес он тихо. — Баратеон не отказал нам. За столом одобрительно загудели. — Но и не дал согласия. — завершил Эгг, воровато забирая бумажку обратно. Точно не мог без нее жить. — Его армия наготове. Лорд Уиллем давно созвал знаменосцев, чтобы обезопасить свои земли в случае войны. Его флот… Хммм… Его бы хватило, чтобы очистить Глотку. Но он боится… — Трусливая падаль! Все южане падаль! — громыхнул Кривой Хант и стукнул кулаком по столу. — … королевского гнева, а еще больше королевского дракона. И я могу его понять. — закончил Эйгон, выразительно покосившись на Ханта. — И что же он предлагает? — спокойно спросил Эдрик, не отрывая взгляда от брата. Его голос, еще совсем детский и звонкий, рассек возбужденный гул. В нем не было ни осуждения, ни нетерпения, лишь готовность нести груз любого решения. Эйгон провел рукой по лицу, смахивая несуществующую пыль и усталость. — Он хочет, чтобы я… убил дракона. Гул в шатре оборвался так резко, что стало слышно, как за его пределами жаркий ветер играет знаменами. Даже Кривой Хант замер с разинутым ртом, его ярость мгновенно обратилась в ледяное изумление. … Убить дракона… Они обсуждали это сотни, если не тысячи раз, но никогда это не звучало столь открыто и резко. Мало кто верил в возможность управиться с Каннибалом скорпионьими жалами. Быть может, ранить… Но убить?! О, Боги… Лорд Сервин медленно откинулся на спинку истошно скрипящего походного стула. Лицо его, обычно непроницаемое, выдавало стремительную работу мысли. Он смотрел не на соратников, а куда-то в пространство над картой, будто видел там не нарисованные горы и реки, а стальную чешую и палящее пламя. — Баратеон — не дурак. — наконец произнес он. — Он знает, что просит невозможного. Значит, это не просьба. Это условие. Или… проверка. — Проверка на что? На глупость? — хрипло выдохнул Кривой Хант, хватаясь за кубок. — На решимость. — поправил Сервин. Его выцветшие глаза нашли Эйгона. — И на то, кто мы такие. Неудачники, жаждущие его мечей? Или союзники, чья цель стоит такой цены? Он дает нам выбор: отступить с позором или доказать, что мы верим в свое дело сильнее, чем боимся смерти. Эйгон снова развернул злополучное письмо. Теперь его пальцы не дрожали. В них была каменная твердость. Он видел перед собой не каракули, а холодную логику Штормового предела. Баратеон не бросит свои силы в горнило войны, пока над полем боя и Штормовым пределом реет драконья тень. Пока дракон жив, любая победа — временна, любая армия — хворост для костра. Убрать дракона — значит не просто выиграть битву, а изменить сами правила игры. Сделать войну войной людей, а не огненных чудовищ. За столом неловко заговорили. — Нам стоит прислушаться к лорду Талли… — Вместе с войсками Долины наши шансы возрастут… Увечная рука сжималась и разжималась, пока Эйгон задумчиво наблюдал, как натягивается шрам на остатках суставов некогда сильной кисти. Он дышал глубоко и спокойно, полной грудью, но в этой самой кисти, что до самой его смерти будет непрерывно напоминать об Анне, зудела ярость. Дикая и иррациональная желала выплеснуться наружу, искрушить все здесь в мелкую щепу, годную разве что на растопку костра, а после докатиться до самого Штормового предела и наглого рыла лорда Баратеона. Ох, не того дракона боится лорд Уиллем! Совсем не того! Эйгон еще раз взглянул в письмо. Выродок желал его Анну. Желал, чтобы Эгг сам передал ее, как вещь, как символ своего позорного унижения. А он не мог отказать. Не мог согласиться. Пекло! Седьмое, мать его, Пекло!!! Дискуссия за столом стала напряженнее, громче. Лорда Севера спорили, пока их лидер отпустил поводья. Эйгон еще раз сжал руку. Шрам натянулся так туго, будто еще мгновение и треснул бы. Хуже всего было то, что ответ уже был отправлен. … Положительный ответ… — Я возьму Гавань. — сказал он тихо, но его услышали все. — И убью дракона. — Это невозможно, милорд… — вскинулся лорд Сервин, ближе придвигаясь к Эггу. — Отчего же? Взять можно любую крепость, если знать как подойти. А Гавань… Всего лишь муравейник, до отказа забитый людьми, боящимися войны. — отозвался Эгг, рассматривая карту, где Черноводная змеилась извилистой лентой, подбираясь к столице. — Я не допущу, чтобы нога Визериса Таргариена вступила в столицу. Я освобожу отца, а после этот подонок захлебнется кровью. «Планируешь взять приступом какой-нибудь город? Хотя нет… Ты, пожалуй, скорее сожжешь...» — голосок Анны из далекого прошлого звучал в ушах реальнее слов соратников. — Даже если допустить, что Гавань сдастся… Мы не удержим ее. — лорд Сервин моргал круглыми от шока глазами, что сова на ярком солнце. — Одни — нет. Тут нам поможет лорд Уиллем. — дернул плечами Эйгон, расценивая диспозицию войск. — Его людям ближе до Гавани, чем войску Визериса. Мы отобьемся. — Но дракон… Эгг скривился, и тут же получил толчок в плечо от Эдрика, что глазами указывал поверх голов собравшихся. Там, в темноте, за границей света, стояла хрупкая женская фигурка, от одного взгляда на которую сердце Эйгона остановилось. — Анна… — громко выдохнул он, привлекая все взгляды. Каждый из мужчин за столом был много старше него. Каждый ухмыльнулся, кто в кулак, кто в бороду, когда мальчишка резко подскочил и, не соизволив извиниться, почти бегом выскочил на улицу.

***

— Анна! Постой! — крикнул Эгг, пока девчонка убегала в темноту быстроногой лисицей. Ночь опустилась на лагерь, густая и душная, пропитанная дымом костров и отдаленным запахом лошадей. Факелы трепетали, отбрасывая длинные тени, и в их свете Анна выглядела привидением с этими своими растрепанными волосами, что вились по спине дикими лозами. Платье на ней висело криво, слабую шнуровку развязало само движение, и холодный ветерок с озера пробирал до костей. Но дрожала она не от холода. Нет, это была та самая дрожь — от той ниточки, что тянулась через всю землю, от сердца к сердцу, и сейчас вибрировала так яростно, что в груди все жгло. Эйгон догнал ее в два прыжка, схватил за локоть, но не сильно — боялся, что рассыплется, как хрупкий фарфор. Его пальцы, все еще теплые от карты и споров, обожгли тонкую кожу, и Анна дернулась, но не вырвалась. Она подняла глаза, мокрые и красные, и в них было все: ненависть, любовь, отчаяние, что жгло ярче любого пламени. — Ты… Что случилось?.. — быстро выпалил он, боясь отпустить Анну. Со смерти Эйниса мальчишка не находил себе места ни днем, ни ночью. Он сделал все, что мог, дабы обезопасить семью Короля… Свою семью… Но все равно боялся за них каждый миг, каждый удар сердца. — Ничего… Ничего, кроме того, что я перестала тебя узнавать! — обвиняюще выдала принцесса истеричным надтреснутым голосом. — Что ты такое, Эйгон?! Что?! Она забилась в его хватке крошечной птичкой, пока из палаток высовывались любопытные рожи, привлеченные голосами. — Анна, прошу… — скривился Эгг, пытаясь удержать ее, но та выкручивалась точно лисица из силков, злобно фыркая. — Ты правда считаешь, что сможешь убить отца?! Ты — просто дурак! — выплюнула ему в лицо девчонка. Яркие дикие глазки ее так и шныряли по лицу брата, изучая, прожигая, лаская. — Никто не может убить дракона! Вы сгорите! Вы все сгорите! Как сгорел Дрифтмарк! Как сгорел Девичий пруд! Ты сгоришь, Эйгон! Сгоришь… Постепенно Анна обмякала в его руках, чувствуя, как вновь подступают слезы. Это было невыносимо! Он хотел убить ее отца. Отец желал убить его. А она просто любила их обоих. Она говорила все это громко, почти крича, но Эйгону было плевать на всех, кроме нее. Каждое «сгоришь» впивалось в душу осколком стекла. Он видел перед собой не принцессу Таргариен, а ту самую Анну, что перебирала сухие травы в каморке Алис и целовала его ночами. Ту, что смеялась над его шутками про южан и спасала от смерти, рискнув собственной честью и судьбой. Ту, чье сердце билось в унисон с его, даже когда их миры рушились. — Я не хочу его убивать. — голос Эйгона сорвался, стал низким и хриплым, каким не был даже в шатре среди командиров. Он отпустил ее локоть, но только чтобы обеими руками обхватить лицо, заставить смотреть на себя. Его пальцы впились в ее влажные от слез виски. — Ты слышишь? Я не хочу. Но он поставил нас всех перед выбором. Он или отец. Он или Джоннел. Он… или все мы. В его глазах, этих фиалковых глубинах, где так легко вспыхивали бури, сейчас плескалась такая бездонная мука, что Анна задохнулась. Она перестала вырываться. Дрожь в ней не утихла, но сменилась иной — леденящей, пронизывающей. Он говорил правду. Она всегда чувствовала, когда он лжет. А сейчас — нет. Это была страшная, невыносимая правда. … Для них не было выбора… — Он мой отец. — прошептала она, и губы ее задрожали. — Он… он всегда любил меня. Качал на груди ночами, вместо матери. Носил меня на плечах. Я не могу желать ему смерти. Он для меня… Он для меня все. — Я знаю. — голос Эйгона стал мягким, почти печальным. Он провел большим пальцем по ее щеке, смахивая слезу, оставившую на коже соленый след. — И он никогда не перестанет быть твоим отцом. Но он перестал быть моим Королем, когда замахнулся на моего отца, на честь Севера. Я хотел бы сказать, пообещать тебе, что он будет жить… Но я не знаю даже буду ли жив я сам. Он хотел обнять ее, прижать к себе так крепко, чтобы почувствовать, как их сердца бьются в унисон, заглушая шум лагеря и шепот ветра. Но не смел. Между ними выросла невидимая стена из долга, крови и стали, и он боялся, что она оттолкнет его, жестко и зло. — Прости меня… — шепнул Эгг, склонившись к самым ее губам, страстно желая коснуться их, почувствовать вкус, целовать до тех пор, пока она не ответит так, как отвечала раньше. Пока не поймет, что она по-прежнему любит его. Эйгон отнял руки от ее лица, и Анна почувствовала, как по щекам снова побежал холод — там, где только что горели его пальцы. Пустота, что пришла на смену его прикосновениям, была страшнее любой бури. Она поняла, что теряет его сейчас, в эту самую секунду. Не на поле боя завтра, а здесь, в этой липкой ночи, пропитанной дымом. Он уже выбрал свою дорогу, и на ней не было места для ее слез.