Глава 32. Агония любви

***

Новый день обрушился на Гавань испепеляющим зноем. Без предупреждения и объявления войны. Колокола уж пробили девятый час, а огненный глаз светила все оставался красным, подобно оку разгневанного дракона. Робкие, что мыши, септы осеняли себя символом веры и шептали, мол, к горю это. К великой беде! Ну, тут, как говорится, к гадалке не ходи! Когда это в Семи Королевствах было тихо?! Когда простой люд жил без бед да без горестей?! Помнишь такое, не? Вот и я не помню. А тут вон, вишь, дела какие! Город к осаде готовят. На стены чего только не натащили! И камни, и бревна… Смолы без меры! Все средства хороши, когда враг на Трон покушается! Вон смотри, даже милость его со всей своей шайкой сегодня с утра пораньше на стену вылез. Осмотр учинять! Ходят вон парами да головами качают… Рыцари столичного гарнизона в золотых плащах стоят у бойниц мрачными истуканами. Но иной, приглядись, то и дело с каменного парапета в сторону дорог поглядывал — не клубится ль там пыль, не заблестели ль на солнце чужие шлемы? Но пока над дальними холмами видно было лишь марево, густое и тревожное. А сам город, что муравейник разворошенный, копошился. Купцы спешно прибирали лотки, ворча, что торговля накрылась. Кое-где в узких переулках, куда зной не проникал, уже слышался плач баб да крики мальчишек, гоняющих кур по мостовой — на прокорм в осаду. Вон из кузницы у Свиного Трактира целый день звон стоит, будто по наковальне колоколом бьют: то оружие чинят, то на скорую руку наконечники для стрел куют. Еще бы! Ежели враг в город войдет — любая помощь к месту будет! Но кто Гавань возьмет?! Если только демон какой! У нее ж стены вооо! И защитники крепче стали! И Король опять же… Не сопливый юнец какой, а воин, переживший столько битв, что и не сосчитать вовсе! — Мы теряем союзников, миледи… — безмятежно шепнул лорд Анвин, заставив Люцерис метнуть на него быстрый удивленный взгляд. Уверенность, которую излучал десница, крайне разнилась с его словами, но доверять, конечно же, больше стоило последним, ибо лорд Пик всегда был с ней предельно откровенен. Эймонд стоял на несколько шагов впереди, терпеливо выслушивая отчет командира сектора, на кои поделили всю систему оборонительных сооружений. Приказом лорда Анвина были очищены от жителей ближайшие к стене дома. Их заполнили оружием, превратили в казармы, а некоторые и вовсе демонтировали, дабы расчистить поле предстоящего боя. — Великие дома отворачиваются от нас… Его милость позволил себе… Лишнего… Заточив Вашего супруга без суда и следствия, посеял сомнения, но, уничтожив на корню род Велларионов вместе с их родовым гнездом и людьми, полностью подорвал доверие. Теперь каждый видит себя на их месте. Им страшно, а страх — плохой советчик. — Что это значит, милорд? — одними губами спросила Люк, стараясь держаться поближе к Пику. Больше от того, что именно у него в руках был зонт, кое-как оберегавший нежную кожу принцессы от зноя. — Они присягнут Визерису? Имя брата по-прежнему давалось с трудом. — Это значит, миледи, что они присягнут тому, кто предложит им большую безопасность или больше выгоды. — тихо ответил лорд Анвин, наблюдая, как Эймонд жестом отсылает командира. — Ваш брат… Визерис… стал знаменем для всех недовольных. Он обещает вернуть старый порядок, где лорды были полновластны в своих землях. И многие верят, что под его началом они сберегутся от королевского гнева. Люцерис отвернулась, уставившись на раскалённую линию горизонта. Мысль о Визерисе вызывала в ней странное смятение. В памяти всплывал образ младенца с мягкой улыбкой и пухлыми щечками, которому она читала на ночь сказки. Этот ли это человек теперь ведёт армии к их стенам? Лорд Анвин говорил о жестокости и расчёте, но где же та грань, за которой её брат исчез, уступив место непримиримому претенденту на трон? Она ловила себя на том, что почти надеялась — нет, это не он. Это самозванец, оборотень, принявший его облик. Кто угодно, но нее младший братец, столь любимый матерью и Деймоном. Так было легче. — Но… — лорд Анвин склонился к самому уху леди Старк, поправ все приличия. — Есть мнение… Крайне опасное мнение… Что существует еще один претендент на Железный трон. С такими же неоспоримыми правами, какие есть у вашего брата. Люк в удивлении повернулась к деснице, едва не сшибшись с ним носом. — И этот претендент Вы, миледи… — ярко улыбнулся лорд Анвин, пока с лица Люцерис сходила краска. Люцерис замерла, словно ее окатили ледяной водой. Зной внезапно перестал существовать. Вокруг продолжалась суета — звякало оружие, кричали солдаты, — но все это ушло в густой, невнятный гул. Она видела лишь спокойное, почти ласковое лицо лорда Анвина и его пронзительный, всезнающий взгляд. — Вы… шутите? — выдохнула она, и голос прозвучал чужим и хрупким. — Это же безумие. Я — не Таргариен. Самоуверенность десницы потрясала. Для столь деликатного разговора он выбрал место буквально кишащее людьми. Они часто оставались один на один, и каждый раз лорд Пик молчал. Что б его! — Ой ли? Вы — дочь Рейениры Таргариен. — поправил ее лорд Анвин, и его голос утратил привычную шелковистость, став жестким и четким, как удар чекана по восковой печати. — И старшая из оставшихся в живых. Ваш брат всю жизнь прожил за Узким морем. Здесь он — чужак. Ему нечем подтвердить свое имя. Вашу мать до сих пор многие называют Истинной Королевой, а Эймонда лишь убийцей и Узурпатором. Ваше положение супруги Хранителя Севера только добавляет вам вес. И кроме того… — десница понизил голос до едва уловимого шепота. — Есть пергаменты, подписанные покойным королем-консортом Деймоном, подтверждающие вас как наследницу после матери. Он писал их на случай, если с Рейнирой и Эйгоном что-то случится. О бумагах предпочли забыть, когда требовался сильный воин на Троне. Но они никуда не делись. — Бумаги? — прошептала Люцерис, и в горле пересохло пуще, чем от этого проклятого зноя. — Какие бумаги? Почему я ничего не знала? — Их спрятали верные люди. Те, кто был по-настоящему предан Деймону. — лорд Анвин вновь обрел вид бесстрастного советника, но его глаза все так же пристально буравили принцессу. — Тогда, в хаосе после прихода к власти Эймонда и гибели Рейниры, огласить их означало подписать себе смертный приговор. Но теперь времена изменились. Теперь они — ключ. Ключ к законности, которая перевесит любые мечи Визериса. На них собственная печать вашей матери, Люцерис. — И они у вас. — в голосе Люк недвусмысленно звенело обвинение. — Зачем вы говорите мне это теперь, когда мы… — рука непроизвольно дернулась в сторону дозорной башни, которую превратили в оружейный склад. — Боги… Я никогда не хотела власти… Железный трон проклят! Каждый, кто касается его, теряет разум! Я видела, лорд Анвин… Он убил их всех… — Чтобы, когда прозвенит колокол, у вас на руках были все карты, миледи… — лорд Анвин. — Вы — умная женщина. Только по-настоящему умный человек способен отказаться от безраздельной власти. А значит вы понимаете, что в той бумаге ваш отчим имел ввиду не только вас… Он имел ввиду… — Эйгона… — еле слышно выдохнула Люк, зажмурившись. — Да. Вас и вашего сына. Или, возжелай того Семеро, дочь… Вы оставались единственным отростком Черной ветви. Мальчик укрепил бы ее. Девочка… Попади бумага не в те руки… Вам бы пришлось сражаться не только за себя. Люк потерла висок нервическим жестом, мимолетно коснулась губ. Ей казалось, что их слышат все. Она затравленно оглянулась по сторонам, боясь столкнуться с частоколом осуждающе-насмешливых взглядов. Малый совет плавился, растекался лужицами на красноватом камне, но слушал его… Эймонда. Агатовый взгляд скользнул по его крепкой фигуре, задержавшись на плотно сжатых губах, и Люк пришлось силой воли подавить желание сбежать от десницы, позорно укрывшись за плечом возлюбленного. Теперь она непрестанно нуждалась в присутствии дяди, полностью потеряв себя. Люси Старк всегда полагала, что излишне зависима от мужа, но отлично обходилась без того месяцами, изводя себя тревогой лишь ближе к его возвращению. Теперь же ее накрывала паника стоило Эймонду задержаться где-то хоть на мгновение. Разум говорил, что это глупо, но сердце не желало слушать… — Этого не может быть. Деймон знал кто отец моего ребенка. Он презирал меня… — исступленно зашептала она, чувствуя, что еще немного и сознание покинет ее. — Леди Бэйла всегда говорила, что он предпочитал вас родным дочерям. — пожал плечами десница. — А Эйгон… Если подумать, кровь Визериса Мирного, разделившись на два ручейка, вновь слилась в вашем сыне. Никто не рискнет отрицать, что Эйгон — Таргариен. — Боги! Тише! — Люк дернулась, как пламя свечи под струей прохладного воздуха. — О, здесь нет секрета. Вы не знаете, но несколько мелких домов уже перешли на его сторону. — слегка улыбнулся лорд Анвин, пристально наблюдая за ее эмоциями, что были непозволительно яркими для их положения. — Ваш сын, Люцерис, больше не ребенок. Он — претендент на Престол. Хотите вы того или нет. — Люк отрицательно мотнула головой, отказываясь принимать столь очевидную вещь, но лорд Анвин остановил ее жестом. — Он не присягнул Визерису, а значит полагает себя достаточно сильным, чтобы сохранить независимость. Лорд Анвин отступил на шаг, давая понять, что разговор исчерпал себя. Его лицо вновь стало маской учтивой почтительности. Но сказанного уже было не вернуть. Слова повисли в знойном воздухе, густые и тягучие, как смола. Люцерис чувствовала, как почва уходит из-под ног, а сами стены, что должны были быть убежищем, внезапно обнажили скрытые бойницы, ощерившись десятками копий, нацеленных прямо в ее сердце. — Теперь вы видите так же ясно, как и я, что у дракона три головы. — его голос вновь обрел шелковистость, но теперь она резала слух. — И только у вас есть власть решать какие из них уцелеют. Подумайте над этим. Он передал зонт гвардейцу и поклонился, чтобы через миг раствориться в потоках солдат и слуг, словно и не было этого разговора. Люцерис осталась стоять одна, прижавшись ладонями к горячему камню парапета. В ушах звенело. Эйгон. Ее мальчик, ее сын с дивной ледяной фиалкой в глазах, который гонял по двору Винтерфелла щенков и смеялся над шутками Кригана… Теперь он — разменная монета в игре престолов, пешка, которую уже передвигают по шахматной доске Бог весть какие руки! Чужие, алчные, грязные. Мысль о том, что его жизнь, его будущее могут стать причиной новой, ещё более страшной резни, вызывала тошноту. Она искала глазами Эймонда и нашла у дальних складов. Он что-то говорил, отдавая приказы, его осанка была прямой и непоколебимой, островок уверенности в бушующем море хаоса. Раньше его вид давал силы. Теперь же она с ужасом осознала, что за этим фасадом может скрываться все что угодно. Знает ли он о бумагах? Догадывается? Или для него Эйгон — всего лишь бастард, а не потенциальный конкурент в борьбе за наследие ее матери и его собственный треклятый трон? Звон стали и крики уже не казались просто шумом подготовки к осаде. Теперь в них слышался лязг арматуры гигантской ловушки, что медленно, неотвратимо захлопывалась. Ловушки, поставленной не Визерисом, а самой историей, проклятием крови Таргариенов, от которого, как она думала, сбежала на Север. Но кровь — не вода. Она течёт в жилах её сына. И теперь эта кровь требовала своей цены.

***

Полдень застал Короля и его приближенных на раскаленной добела сковороде двора Красного замка. Должно быть, сами Боги превратили солнце в дракона, чтобы испытать паству на прочность подобающим образом. Все, о чем могла думать Люцерис, была ванна, полная прохладной воды, вино с козьим сыром и благостная полутьма королевских покоев. Быть может, пара часов сна в объятиях Эймонда. Он никогда не спал днем, но иногда, уступая женской слабости, мог переждать часы невыносимого зноя подле любимой. Только потому что знал — без него Люк не заснет и секунды. … Не сбылось… Вообще Люцерис давно подметила, что чем более проста и желанна фантазия, тем сложнее превратить ее в жизнь. В детстве бывали дни, когда невыносимо хотелось лимонных пирожных. Вот прям до зуда в кончиках пальцев! Она неслась на кухню, силой таща за собой Джейса, чтобы обиженно надуть губки от кухаркиного «Лимончики-то три дня как закончились, принцесса…». Ужасное! Ужасное чувство! Вот и теперь его милость явно не собирался отпускать утомленных соратников, что уж больше напоминали мокрых псов, чем великих лордов. Ему-то жара нипочем! Родился он таким или кровь драконья и здесь постаралась — кому то ведомо? Но от жары Эймонд не страдал и капли. Проведя несколько часов на солнце, даже не озаботился прикрыть чем серебряную головушку. Пока лорды жалобно переглядывались, боясь попросить о милости, Король быстрым шагом вел их сквозь открытую галерею куда-то в недра королевского сада, благоухающего бесчисленным множеством роз, столь трепетно любимых леди Алисентой. — Придется немного обождать, ваша милость… Он еще не прибыл. На море неспокойно. — низко-низко поклонился прислужник, опасливо кося на Эймонда карим дорнийским глазом. — Хорошо. — недовольно скривился тот, осматривая членов Малого совета с неким презрительным беспокойством. — Нам есть о чем поговорить… Так, милорды? Лорды закивали с таким рвением, будто от этого зависела не только возможность укрыться в тени, но и сама жизнь. Люцерис подавила вздох. Она знала эту манеру — Эймонд говорил сейчас о делах, но в действительности просто проверял, кто еще сохранил ясность ума в этом пекле. Сам он стоял, откровенно наслаждаясь всеобщим дискомфортом, его яркие, почти фиолетовые глаза медленно скользили по потным лицам. — Море неспокойно… — повторил он слова слуги, и в его голосе прозвучала холодная усмешка. — От того, что неспокойна земля. Все вы видели, что подготовка с осаде идет должным образом. Все будет готово в срок. Доклады из Речных земель говорят, что армия вот-вот придет в движение. Они ждут, что мы, изнывая от зноя, забудем о бдительности. Он сделал паузу, давая словам повиснуть в густом, пряном воздухе. Люцерис почувствовала, как капля пота медленно скатывается по её спине под тяжестью платья. Она смотрела на профиль своего Короля — резкий, невозмутимый. Он не собирался никуда отпускать Совет. Он устроил им это испытание нарочно. Мысль о прохладной воде стала почти физической болью. — Многие полагают… — нерешительно откашлялся Великий мейстер. —… что наших сил хватит для того, чтобы встретить врага на подступах к столице и не допустить осады… — Я не покину столицу. — безапелляционно отчеканил Эймонд, выше задрав подбородок. — Однажды я уже сделал это. Больше подобной глупости я не допущу. Старки, Талли, вся Долина могут сколько угодно ломать копья о наши стены. Каннибал выжжет их всех, не оставив даже пепла. Молчание повисло густым, липким пологом. Великий мейстер потупился, будто желая провалиться сквозь раскаленную плитку. Люцерис знала, что он думал о тысячах горожан, о запасах продовольствия, о долгой, изматывающей осаде. Но никто не посмел возразить. Одно только имя «Каннибал», которое никто не решался произносить без нужды, навсегда запечатывало любые доводы. Оно висело в воздухе, жарче самого солнца, напоминая о том, что истинная мощь Таргариенов не в стенах и не в армиях, а в огненной ярости, повинующейся лишь воле ее повелителя. Однажды он предложил это ей — распробовать девиз их дома на вкус. Встать на крыло и вместе с ним очистить Глотку от заморских наглецов, позарившихся на деньги хозяина лиснийских шлюх Лисандро Рогаре. Люцерис отказала. Первый и последний раз твердо сказала «нет», глядя ему в глаза, живой и мертвый. Она могла бы закрыть глаза и слепо следовать за ним хоть в само Пекло, прожигая туда дорогу среди сотен живых трепещущих тел. Но… Получив единожды ее поддержку, он возжелает его снова — заставит подняться против армии их сына. Король перевел взгляд на якорь, вышитый на камзоле командира столичного флота, и тот сразу заговорил, будто долго дожидался этого мгновения. — С моря идут дурные вести, ваша милость. Побережье залива атакует неизвестная флотилия без знамен и флагов. Они разоряют поселения, пускают палы, от которых страдают пашни и пастбища. Вчера запалили Королевский лес. Жара лишь способствует распространению пламени. Мы бессильны. Молодой человек говорил уверенно, ничуть не боясь смотреть Эймонду прямо в лицо, и Люк про себя отметила, что уважает его за это. — Бывалые говорят, что это… Остатки флота Велларионов. Под тонкой коже Короля заиграли желваки. Судорога свела челюсть. — Этого не может быть. — злобно выдохнул он, приближаясь к говорящему. — Кто может стоять во главе флотилии? Я сжег всех. — Полагают, что это леди Хейзел… Кузина покойного лорда Аллина. — ровно ответил тот, так и не опустив взгляд. — Найди старую суку. Не дай ей ударить нам в спину. — Как прикажете, ваша милость, — голос командира дрогнул то ли от жары, то ли от напряжения. — Но если грянут шторма… — Если будет шторм, ты утонешь вместе со своим флотом, — Эймонд произнёс это без злобы, как констатацию факта. — Это предпочтительнее, чем допустить врага к городу. Люцерис наблюдала, как тень от колонны медленно, неумолимо ползёт по земле, обещая, но не давая прохлады. Она мысленно отстранилась от этой пытки, вспоминая прохладную гладь воды в её покоях, шелест шелковых занавесей. Эймонд был прав в своей жестокости. Он выжигал слабость, выпаривал нерешительность. Здесь, под этим драконьим солнцем, он видел истинные лица своих советников — не при параде в тронном зале, а здесь, где маски стекали вместе с потом. Великий мейстер кашлянул в ладонь, и звук звук сухим, как треск лопнувшей от зноя глины. Он жалобно посмотрел на Люцерис, будто ища поддержки, но она отвела глаза, уставившись на алую розу, лепестки которой уже начали коричневеть по краям. От жары! Будь она проклята! Люк была бессильна перед волей дракона, как и они все. Лорд Анвин говорил, что в ней ключ к исходу войны, но единственная битва, которую она могла вести сейчас — стоять, не показывая, как земля жжет подошвы через тонкую кожу туфель. О, он не просто испытывал их. Сплавлял. В этом раскаленном аду общих страданий, где даже воздух был общим врагом, он превращал разрозненных гордецов в единый организм, в монолит, которым можно было двигать по своей прихоти. И это работало. Глядя на осунувшегося мейстера и посеревшего казначея, Люцерис чувствовала не жалость, а странную, почти грешную солидарность. Они все были тут равны — в муке. Прислужник, всё это время стоявший в тени арки, снова робко шагнул вперёд. — Он прибыл, ваша милость. Из-за поворота, утопая в розовом цвету, показалась фигура в белых одеждах с алым подбоем, и сердце Люк рухнуло вниз. Осознание вышибло дух. В глазах помутилось. … Эймонд призвал жреца… Седьмое Пекло! Оставаясь с ней один на один, он часто шептал, что сделает ее своей женой. Ужасная глупость… Желание шестнадцатилетнего мальчишки, облаченное в слова слишком поздно, чтобы стать правдой.

***

Мир сузился до лица Эймонда, внезапно потемнев, потеряв глубину и резкость. Перегретый воздух не желал входить в лёгкие, и грудь ходила ходуном, втягивая ничтожно жалкие крохи. — Все хорошо? — он оказался рядом, мгновенно уловив ее состояние. Холодные мраморные пальцы цепко обхватили руки племянницы, охлаждая, давая опору. — Не думай о них. — шепнул Эймонд одними губами, кивая куда-то в сторону. — Только о нас. Люк кивнула, медленно приходя в себя. Перед глазами прояснилось, но смятение не исчезло. То, что творил Эймонд было немыслимо. И она… Боги! Да никто не смел отказать Королю! Лишь Верховный септон мог возмутиться и воззвать к разуму и религиозной благодетели, так неразумно обошедшей сына своего стороной. Люк метнула в его сторону беспомощный взгляд, но тот, похоже, готовился отойти прямо сейчас к праотцам, потея, что взмыленная лошадь. — У меня есть муж… Даже Король не в силах отменить волю Старых богов. — так же тихо шепнула Люцерис. — Неужели? — его голос звучал эротично низко и невозможно спокойно, но в глазах читалось знакомое, всепоглощающее напряжение. Он держал Люк за руки, не позволяя дрожать, и та ощущала, как по запястьям бежит пульс. Его? Ее? Один на двоих… Она посмотрела на приближающегося жреца. Белые одежды казались призрачными в дрожащем мареве, а алый подбой напоминал свежую кровь. Эймонд не отпускал ее рук, когда служитель склонился в почтительном поклоне. В его движении не было ни капли робости прислужника — лишь холодная, отлаженная функциональность. — Ваша милость, все готово. — произнес жрец ровным, лишенным интонации голосом. — Мы можем заключить союз, угодный пламени, сейчас. Люк вздрогнула. … Союз. Не брак. Союз… Слово было сухим и стратегическим, как те, что звучали на военных советах. И в тот миг она поняла истинную цель этой сцены под палящим солнцем. Эймонд не просто сплавлял их в общем страдании. Он демонстрировал власть. Ему было мало ее молчаливого согласия, отчаяния, в котором она тонула. Требовалось публичное, почти сакральное признание ее зависимости — не от политических распрей, не от исхода войны, а от него лично. Жрец был здесь не для благословения, а для свидетельства. Чтобы даже Боги, в которых дядя, возможно, и не верил, стали соучастниками их греха. Эймонд наконец разжал пальцы, и его ладонь легла на ее спину, меж лопаток, едва ощутимо направляя вперед. Этот жест был полон собственничества и обещания одновременно. Люцерис сделала шаг, чувствуя, как подошвы туфель вновь прилипают к раскаленному камню. Она больше не замечала жары. Весь мир свелся к тяжелому взгляду дяди, холодному лику жреца и расщепленному надвое сознанию. Где-то внутри царапалась и выла Люси Старк, не желая позора. Боги, что будет, когда Север узнает об этом?! Как посмотрят на нее сыновья? Они не простят… Не поймут… Ни один из них. Люк механически переставляла ноги, подчиняясь воле Эймонда, бессильная против него. Она не могла отказать. Не могла! А значит… … Не оглядываться… Не вспоминать… Не думать… … Оглянулся — пропал… Она — Люк Велларион. Принцесса от крови дракона. Дракон не стыдится своих желаний. Дракон берет что хочет. Кровью и пламенем. — Север не принял тебя. — проговорил Эймонд, прочтя ее мысли. Его рука все еще лежала на ее спине, твердая и неумолимая. — Но здесь ты дома. Ты — моя. Жрец поднял голову. Его глаза, светлые и пустые, скользнули по Люцерис, не видя в ней ни женщины, ни пленницы. Лишь инструмент. Пламя не интересуется сомнениями. Пламя требует топлива. Церемония была быстрой, безликой. У корней чардрева, где они говорили и молчали слишком много раз вместе и по отдельности. Эймонд не произнес клятв. Люк не дала согласия. Жрец воздел руки к небу, произнеся несколько слов на древнем валирийском наречии — о союзе крови и огня, о верности, выжженной в душе жарче любого пламени. Затем он взял из рук прислужника тонкий кинжал, черный, как самая непроглядная ночь, и передал Королю. Эймонд ласково провел пальцем по ладони племянницы, всматриваясь в агатовую бездну ее глаз, полную боли… И фанатичного обожания. Люк не отводила взор, боясь потерять равновесие. Лезвие блеснуло, слепящее, как чешуя дракона, и она инстинктивно дернулась, но рука дяди жестко удержала ее на месте. Холодок стали коснулся кожи у основания большого пальца, а потом пришла острая, чистая боль. Кровь ручейком устремилась вниз, капая с ладони, рассыпаясь ржавыми каплями по утомленной зноем темно-зеленой траве. — Теперь ты. Эймонд вложил ритуальное оружие в ее руку и жестом велел жрецу отвернуться. Малый совет стоял в почтительном отдалении. Они были свидетелями, но не участниками. Это на обычной свадьбе бывают гости, радость, улыбки. На драконьей только привкус пепла во рту. Взяв его большую красивую руку, Люк медлила, прерывисто дыша. Непривычная злость распирала виски. … Он не оставил ей выбора. Пренебрег ее мнением, будто она была лишь вещью… Давно переломанной игрушкой, что никак не могла наскучить… Странная… Страшная мысль вяло билась о своды черепа, причиняя боль. … Она могла бы его убить… Взмахнуть этим самым ножом, как много лет назад. Резко и сильно. Да, он неуязвим, но не бессмертен. И Люк мнилось, что она знает его слабое место. Один удар. Только один… Она моргнула и нажала на нож, выпуская на волю ядовитую кровь Вхагар. Жрец затянул песнопение, низко раскатывая грубые валирийские рифы. — Будет больно. — констатировал очевидное Эймонд, но Люк едва ли слышала, балансируя на грани то ли безумия, то ли обморока. Ладонь прижалась к ладони. Раны соединились. Эймонд цепко держал ее руку, раздвинув безвольные пальцы. Кровь смешалась: ее, живая и яркая, и его, ядовитая и горячая, будто расплавленный металл. Люк прикусила губы до крови, чтобы не закричать. Яд разъедал плоть, проникал в вены, в кровь, бежал к самому сердцу. Боль вышла чистой, правильной. Она всегда была между ними. Кровью на острие ножа, криком в ушах, стежком на лице, кровью на губах, в хватке стальных пальцев на бедрах… В сердце. В душе. В каждом гребанном моменте их существования! В миг не стало жары, советников, и далекого Севера тоже не стало. Была только эта жгучая точка соприкосновения, шрам, который уже никогда не сотрется. Физическая печать того, что она отныне принадлежит ему не как племянница, не как заложница, а как часть единой плоти и воли. Союз, скрепленный не в септе, а под открытым небом, перед лицом его истинного бога — власти. Эймонд разжал пальцы. На ее узкой ладошке алой розой расцвел чудовищный ожог, уже начинавший подпекаться на краях. Дядя молча смотрел на него, и в его взгляде не было триумфа. Одна только глубокая, усталая удовлетворенность, как у человека, наконец поставившего последнюю фигуру на долгожданной карте. Истинный брак и заключается не в словах, а в молчаливом принятии неизбежного. Оба сделали шаг — и перешли черту. Советники стояли неподвижно, затаив дыхание. Они были свидетелями. Больше того — соучастниками. Теперь каждый из них носил в себе это знание, как клеймо. Это и было тем самым сплавом, о котором она думала раньше. Их связала не верность, а общая вина, заключенная в неспособности противиться власти дракона. Эймонд медленно обвел их взглядом, и в его улыбке не было ни капли тепла. Он не завоевал принцессу. Он просто напомнил всем, включая ее, кто здесь дракон. А дракону позволено все.

***

— Нужно спешить. — скорее себе под нос, чем для альбертовых ушей, пробормотал Эйгон, внимательно разглядывая суету, царящую под окнами. В лагере, где воздух неделями был густ от дыма костров, ожидания и вони отхожих мест, началось движение. Весть о выступлении приняли не с ликованием, а с молчаливой, деловитой яростью. Долгое ожидание кончилось. Теперь каждый жест, каждый звук был подчинен единой цели: сняться с места и двинуть стальную неповоротливую махину на юг, к Королевской Гавани. Первыми пали шатры. Сильные руки вырывали вросшие в землю колья, и натянутая парусина, тяжелая от ночной сырости, с глухим шлепком оседала на землю. Рыцари и оруженосцы ловко сворачивали полотнища, туго перетягивали их ремнями. Там, где еще вчера возвышались цветные палатки речных лордов и суровые серые шатры северян, теперь зияли прямоугольники вытоптанной, пожелтевшей травы и черные круги очагов. Над всем этим висела взвесь мелкой пыли, поднятой сотнями ног. — Войска Долины скоро продавят королевские отряды и потекут к столице… — в задумчивости Эйгон не замечал, как непрерывно ласкает большим пальцем шрам, специально надавливая в самых болезненных местах. На окраинах лагеря стоял иной гам – скрип дерева, брань погонщиков и тяжелое дыхание волов. Готовили обоз. Телеги, утопавшие по ступицы в размокшей земле у самого озера, с трудом вытаскивали на твердую грунтовую дорогу. Возчики, потные и хриплые, укладывали последние бочки с солониной и зерном, мешки с овсом для коней, тюки со стрелами и запасными наконечниками копий. Кузнецы разбирали свои походные горны, укладывая тяжелые наковальни и мехи в особые, окованные железом повозки. Ничего лишнего – только то, что нужно для войны и долгого пути. Во главе обоза стояли скорпионы — огромные хищные машины, заранее заправленные стрелами на случай непредвиденного нападения. Их было так много, что неопытный глаз легко сбивался со счета. Но Эйгон знал, что видимая опасность их обманчива — во всем войске не было и десятка людей, способных грамотно управиться со стрелометом, от которого зависело их выживание. Эйгон говорил о войне, смотрел на растревоженный лагерь, но Альберт чувствовал, что мысли мальчишки далеки от всего этого дерьма, выход из которого был или на трон, или на плаху. И еще неизвестно как оно лучше будет! — Оставь меня с ними. — не выдержав, подал Пик голос. Это ж уму непостижимо — оставить ее милость и Анну здесь, в этом приюте призраков да разного сброда! Не одних, конечно! С Кривым Хантом и тремя сотнями северян. А там еще другие подойдут попозжа. Но все равно… Сколько Эгг ни упрашивал, Анна наотрез отказалась покинуть Джейхейру, племянниц и Среброкрылую. Хотя последняя вполне могла следовать за армией по воздуху, пожелай того всадница. О, мальчишка мог бы проявить жестокость — приказать загнать их всех в душные кареты и тащить, как и положено заложникам, до самой Гавани! Но от одной мысли, что безумная Королева с младенцем на руках будет задыхаться в перегретой коробке, Эйгону делалось дурно. Восстановившись физически, Джейхейра по-прежнему была невменяема и чаще говорила с тенями, чем с людьми. И если Анна могла ехать верхом подле самого Эгга, то тревожить ее милость было совсем уж невозможно. Но и оставить их здесь мальчишка не решался, задыхаясь от безвыходности. — Ты нужен в столице. Никто лучше тебя не знает город. — Эгг недовольно покосился на Альберта. — Никто лучше тебя не знает твоего отца. — припечатал он, заставив мальчишку Пика вздрогнуть. Формально во главе армии и обороны города стоял, конечно, Король. Он принимал основные решения, но всеми мелочами занимались десница и Мастер над оружием. Они решали где нужны усиленные отряды, а где можно обойтись забулдыгами, которые не годились ни на что другое, кроме как щемить чернь в Блошином конце. Альберт знал логику лорда Анвина и с ходу мог сказать, где милорд-папаша просчитался. А самое главное — мальчишка нужен был плану Эйгона больше, чем кислород. Хотя кислород тоже был жизненно необходим. В отдалении ржали кони. Их берегли, не давая перегреться под палящим солнцем. И теперь конюшни с длинными холщовыми навесами стали местом самой интенсивной работы. Оруженосцы и конюхи, сняв попоны, терли крупы и бока могучих боевых жеребцов щетками и скребками. Белая пена летела с железных щеток, смешиваясь с пылью. Тщательно, прядь за прядью, расчесывали спутанные гривы и хвосты. Кузнецы-ковали, переходя от одной лошади к другой, выстукивали молотками, проверяя старые подковы и прибивая новые. Воздух гудел от фырканья животных, от коротких команд и звонкого лязга железа. Лошади, чуткие к общему настроению, волновались, били копытом и поводили ушами, словно уже слышали вдали грохот будущей битвы. Везде! Вот абсолютно везде слышался непрерывный, ритмичный скрежет. От него будто бы зудело под самой черепушкой! У каждого костра, на плоских камнях и переносных точильных кругах, приводили в порядок оружие. Длинные клинки мечей, лезвия боевых топоров и наконечники копий проводили по камню, выпуская снопы желтых искр. Этот звук, сухой и зловещий, был похож на музыку. Доспехи в сотый уж раз натирали песком и ветошью до неяркого, но весьма приметного блеска. Звякали кольчуги... Возбуждение в лагере было осязаемым, но сдержанным. Не лихорадка новобранцев, а холодная, накопленная за недели выдержка. Солдаты, и северяне, и речники, говорили мало. Их лица, загорелые и обветренные, были сосредоточены. Вместо шуток и песен – короткие, отрывистые команды, кивки и хриплые оклики. В их глазах, устремленных на юг, куда уже ушли первые конные разъезды, горел один и тот же огонь: нетерпеливое желание наконец-то встретиться с врагом лицом к лицу и рассчитаться за нанесенную обиду. Не касалось это возбуждение только Эйгона, который все сильнее уходил в себя, пугая Альберта. Оно ведь всегда страшно, когда не знаешь, чем мысли друга заняты! А когда этот друг — драконий выродок, страшно вдвойне. У него же огонь под кожей, а сверху ледяная броня из старковского воспитания и всех этих бредней о долге и чести. О, милостивые Семеро… Так недолго и с катух слететь! — Ты это… — Альберт хотел было подойти, но, качнувшись вперед, передумал. — Ты же не хочешь… Ну… Эгг резко повернулся, раздув ноздри. До чего ж на папашу похож! Иногда, правда, и на лорда Старка чем-то смахивает, но родство с Королем просто неоспоримо вышло. Ну, если только готов своим глазам поверить. А Альберт привык, знаете ли, им доверять. — Анна моя. Я скорее сам отпилю себе все оставшиеся пальцы, чем отдам ее. — с ходу понял Эйгон куда клонит мальчишка Пик и прямо заледенел весь. И пятнами пошел! Красными злыми пятнами! Красивый, зараза! Альберт даже представить боялся как, должно быть, Эгг взбесился, прочитав пожелания лорда Уиллема. И все же… Пик допускал, что с драконьего выродка запросто станется поступиться сердцем в обмен на мечи. В конце концов, любовь эфемерна… Сегодня есть — завтра нет! Впрок ее не сохранишь. Впрок даже и не натрахаешься! А Эйгон черным по белому написал «Все, что угодно». Альберту чуть дурно не стало. Эй-ей… Он реально там, посередь Штормового предела, задумался все на*ер послать да поехать домой — сдаться папаше с повинной. Но и Анну ведь не оставишь, когда она и есть это самое «что угодно»! — Ты осознаешь что сделал? — не выдержал Альберт. — «Все, что угодно» не имеет обратного хода. Это петля. На твоей шее. Эйгон медленно перевел на него взгляд. В каком было не сыскать ни безумия, ни ярости, лишь ледяную, идеально выверенную глубину. Так смотрят с обрыва, уже приняв решение о прыжке… Или падении. — Я знаю. — сказал он просто. — И эта петля я сам. Дальше он говорил уже не Альберту, а самому себе, глядя на последние шатры, падающие под напором десятков рук. — Он получит свое. Все, что просил. Через хаос суетливого муравейника пробирались группа конных под стягом с хитрой форелью. Лорд Талли раздавал приказы своим людям, горделиво восседая на вороном жеребце, не зная, что его уже поймал холодный фиалковый взгляд. — Каждый получит свое, Альберт. — отрешенно проговорил Эйгон. — Но ее получу только я.

***

Стоит закрыть глаза, и мир сразу становится чужим и пугающим. Чувства обостряются до предела. Кожа так и идет пупырышками от каждого шороха! И сердце бьется. Хуже, только если глаза ты закрыл не сам… Денейра уж и со счету сбилась сколько дней они проболтались в море. Трудно считать, когда все вокруг одно и то же: еда, лица… Трюм. Да… Трюм им запретили покидать, до отказа забив еще и командой, что ранее предпочитала дремать ночами на палубе. Аккурат так! Впокат ложились и дрыхли, что кутята у мамкиной титьки. Три дня штормило. Их милая Дени запомнила лучше. От того, конечно, что все вокруг блевали, мир колыхался и не было ни малейшей возможности отыскать удобное местечко. Потом вновь было тихо и однообразно, если не считать того, что один грязный пентошиец повадился к ней приставать, обещаясь трахнуть покрепче. Но только когда их наконец отмоют! Боги, никогда еще юная леди Велларион так не радовалась грязи и вони на собственной коже, как в эти бесконечные денечки. А потом… … Потом они оказались здесь. Где, спросишь, здесь? Да кто ж его знает! В порту. В большом городе. В повозке. С напрочь завязанными глазами! Повозка была тряской, дорога — бесконечной. Каждый новый поворот, каждый ухаб, кидающий Дени плечом в жесткий борт, отзывался в животе тошнотворной волной. Глаза, скрытые плотной тканью, бессмысленно вглядывались в темноту, и от этого остальные чувства прямо взбесились, требуя объяснений. Воздух густел и менялся: то горькая пыль и конский навоз, то сладковато-гнилой запах реки, то густой аромат жареного мяса и пряностей, от которого скулы сводило от голода. Последние дни солонина в рот не лезла! Потом пыль снова, но уже с примесью угольной сажи и воска. Звуки накатывали волнами. Сначала просто гул множества голосов, топот, скрип телег. Потом Дени начала вычленять обрывки: громкую брань извозчика, плач ребенка, где-то совсем близко лязг молота по наковальне, резкий смех. Большоооооой город, шумный, равнодушный. Жестокий, конечно! Карета замедлила ход, и их окружил плотный гомон базара. Крики зазывал, спор из-за цены, шлепок по мясу на прилавке – все сливалось в один оглушительный гул, бивший по нежным ушкам. Денейра вжималась в сиденье, пытаясь дышать ровно. Руки, связанные за спиной, затекли и кололи иголками. Внезапно шум отступил, сменившись гулким эхом. Звук копыт и колес отдавался иначе – будто они въехали под своды или в узкий переулок меж высокими стенами. Воздух стал прохладнее, пропали запахи еды, остались только сырость камня и старая плесень. Страх, до этого разлитый по всему телу тупой тяжестью, вдруг сжался посредь груди в ледяной комок. Это уже не была тревога. Скорее уж предчувствие ловушки. Шепот септы Ноулы, сидевшей рядом, оборвался на полуслове. Повозка остановилась. Скрипнула дверца, и грубые руки выдернули ее наружу, больно ушибив о борт. Ноги подкосились, но девушке не дали упасть, поволокли за собой. Под ногами скрипел гравий, потом послышался звук их шагов по каменным плитам. Еще одна дверь – тяжелая, с глухим стуком древесины – открылась и закрылась, отсекая последние отголоски внешнего мира. Теперь вокруг была только тишина, давящая и полная скрытых угроз. Ее вели вверх по лестнице, когда над самым ухом раздался противный женский голос: — Вы в своем уме, сир?! Что это за сброд?! Даже в Блошином нет таких замарашек! Да на них вши! И блохи! — Милорд приказал лично. — буркнул в ответ один из их конвоиров. Их втолкнули в помещение, и дверь с глухим стуком захлопнулась позади. От напряжения и ужаса хотелось заплакать, но не выходило, и Денейра тряслась нервной дрожью, едва не лязгая зубами. — Развяжите. Теперь это мои гости. Нужно обращаться с ними достойно. — проговорил усталый строгий голос, и сердце Денейры застряло в горле. От радости. А через мгновение рухнуло куда-то вниз живота от страха… Повязку сдернули, и девушка ослепла от потока солнечного света, каким была залита добрая половина комнаты. Слезы потекли по щекам, промывая чистые дорожки на перемазанной невесть чем коже. — Добро пожаловать в мой дом, леди Велларион. Здесь вы в безопасности. Сквозь дрожащее марево просматривался силуэт мужчины, что бережно взял ее тонкую руку и прижался губами к пальчикам, недовольно вздохнув при виде Рубцов от тонкой кусачей веревочки. Денейра сморгнула слезы и изо всех сил вцепилась в его руки. — Вы же не отдадите меня Королю, лорд Анвин? Я ни в чем не виновата… Совсем-совсем ни в чем…

***

Сквозняки пронизывали бесконечные коридоры Харренхолла, неприметно касаясь кожи прозрачными стылыми пальцами, забирались в волосы, оседали на губах поцелуями тех, кто остался навсегда под этими сводами. Они несли с собой гадкую сырость и мерзкий запах древней крипты, веками хранящей тела своих молчаливых постояльцев. Здесь было зябко и страшно даже в самый жаркий солнечный день, коих выпало без меры этим бесконечным летом. Скользкое холодное дыхание потустороннего мира выдувало любое тепло, что было чуждо самой сути древнего замка. Силой вытягивал жар очагов из под дверей опочивален, холодил руки, не оставлял шанса согреться душевной беседой или смешной байкой. Смех не жил в чертогах замка Черного Харрена. Эйгон давно подметил, что каждый, ступивший под его своды, интуитивно понижал голос, боязливо округляя глаза, подобно перепуганной мыши. Каждый угол, каждая комната и зал были заняты воинами, но тишина, если и нарушалась чем, то только едва приметным шелестом голосов, который мигом гасили серые стены. Видавшие всякое крепкие мужчины с бородами до пояса и крепкими двуручными мечами в ножнах боялись. Старых сказок? Проклятия? Скорой смерти, что накроет их в грядущем бою бледным саваном? Эйгон не знал. Кровь от крови дракона он горел слишком ярко, чтобы призраки Харренхолла обходили его стороной, а будущее тревожило лишь одним… — Вы свободны. Оба. — коротко кивнул он стражникам, завороженно вперившихся в его мощную фигуру круглыми от удивления глазами. Святые Семеро! Волчонок бродит по замку без факела! Без свечи! Без лучины! Без самого крохотного источника света! Оба едва концы не отдали, схватившись за мечи, при приближении из тьмы размеренных четких шагов. — Как будет угодно, милорд. — синхронно кивнули воины, обрадованные передышке. Глотнуть эля с дружками всяко лучше, чем часами напролет таращиться в густую липкую тьму. Гримаса на лице Эйгона яснее ясного велела обоим убираться как можно скорее, и те мигом растворились в ночи, тихие и согбенные, словно сам здешний воздух гнул головы и спины к земле. Их — не его. Юноша как всегда держал гордую выправку, какая больше подошла бы искусному фехтовальщику или танцору, а руки были аккуратно сложены за спиной. Длинные пальцы ловко окольцовывали запястье правой руки привычным жестом. Теперь это выходило лучше прежнего, словно сами Боги исправили неверную конструкцию, отхватив лишнее. Юноша замер. Идеальный в своей неподвижности до такой степени, что иной взгляд смело мог бы принять его за изваяние, подобное тем, какими богачи любят украшать сады и оранжереи на потеху спесивым душам. Прелестные девы, точеные юноши, сильные воины, древние Боги, рожденные из кипенно-белого мрамора, смело приняли бы Эйгона в свою компанию, ничуть не смутившись сомнению, что складкой залегло меж летящих бровей. Признаться, они и сами были склонны к раздумьям. Шатры были убраны, вещи уложены. План был обсужден не меньше тысячи раз и все еще не выглядел реальным даже на йоту. Лагерь ждал рассвета, чтобы по первому зову труб двинуться в путь. Эйгон предпочел последнюю ночь провести в одиночестве под сводами Харренхолла. Так же, как провел первую… Сна не было. Только пустота за грудиной, толкнувшая прочь. Эгг не знал куда приведут ноги, когда покидал покои, что давили со всех сторон, точно внезапно захлопнувшийся капкан, и теперь тупо сверлил взглядом тяжелую, измученную веками дверь опочивальни, что стала тюрьмой для его… сестры. Захочет ли она… Сможет ли взглянуть на него после всего? «Ты правда считаешь, что сможешь убить отца?! Ты — просто дурак! Никто не может убить дракона! Вы сгорите! Вы все сгорите! Как сгорел Дрифтмарк! Как сгорел Девичий пруд! Ты сгоришь, Эйгон! Сгоришь…» — осуждающе пищала Анна, навсегда врезавшаяся в память злой растерянностью, придававшей миловидному личику возраста. Пусть так. Пусть всех их ждет смерть в огненном хаосе, но умрут они с честью, как достойные сыны Севера. За справедливость. За имя своего лорда. Эгг был готов ко всему. Кроме расставания… Он будто рвался на две части меж любовью и долгом. Неровно, криво, ужасно больно. Эйгон несмело толкнул дверь и удивился тишине, с которой та приоткрылась. Невозможно. Невероятно тихо. Словно во сне… Здесь, где все скрипело и скрежетало от древности, гнулось под тяжестью прожитых лет, это простое действо вызвало ощущение трепетного благоговения, и юноша пару долгих ударов сердца не решался шагнуть внутрь. В покоях царил непроглядный мрак, который не под силу было разогнать огарку свечи, доживающему свой век подле гигантской постели. Изножье и изголовье змеились сплетением ветвей чардрева, казавшимися ослепительно белыми и живыми даже при полном отсутствии света. Гладкая древесина будто светилась изнутри, выдавая свою магическую природу. Жалкий кружок дрожащего света освещал малюсенький пятачок, отдавая большую часть опочивальни в безраздельную власть ночи. Все, что было приметно — часть тяжелого дубового стола, усеянного неоконченными письмами, прикроватную тумбу, медвежью шкуру подле постели, туфельки, небрежно сброшенные грациозными ножками, и саму Анну, что, казалось, безмятежно дремала в гигантском коконе из тяжелого ватного одеяла. Она выглядела крошечной и беззащитной в трепещущих отблесках умирающей свечи, и сердце Эйгона невольно дало сбой. Как уйти от нее? Как оставить? Здесь… Один на один с мятежниками… Под сводами проклятого замка… — Ты пришел. Я ждала тебя. — голос ее звучал ласково вопреки непониманию и крови, прочно разделившим их. — Утром я ухожу с армией и, наверное, уже не вернусь. — отрешенно обронил юноша, не рискуя приблизиться. Тьма надежно скрывала его, заранее превратив в призрака. Анна всхлипнула. Громко и совсем по-детски. В этом жалком пронзительном звуке не было ни грамма достоинства, как не было и едкой королевской гордости, и яростного гнева наследницы драконьего Короля. Принцесса, что всегда была невозможно самоуверенной, сломалась под сводами Харренхолла, оказавшись бессильной перед гневом самых дорогих ее сердцу мужчин, что так отчаянно желали уничтожить друг друга. Под коленями ее был дракон, а в крови ярилось чистое пламя, грозное и гневливое, способное опустошать континенты, но судьба не оставила ни единого шанса выбрать сторону. И, скорчившись под тяжестью плотного одеяла, она оплакивала свое глупое сердце, что совсем скоро разлетится миллионом хрустальных осколков, вне зависимости от исхода битвы. Оплакивала безмятежное детство, где была счастлива и совершенно не ценила того. Оплакивала любовь, вонзившуюся в трепещущее сердце раскаленным шипом. О! Анна бы с удовольствием вырвала эту занозу, но… Никто не волен выбирать удавку на собственной шее. Ее кровь нашла, узнала, выбрала Эйгона, и пусть с каждым днем в нем все меньше было от мечтательного юнца, трепещущего над россыпью нелепых каменных фигурок, не любить его она не могла. — Пасть в бою, защищая честь своего дома, — хорошая смерть для ублюдка. Это не стоит слез. — глухо выдохнул юноша, и Анна замерла, чтобы через мгновение сотрястись страшной истеричной дрожью. Смотреть на это было невозможно. С отчаянием Эйгон понял, что не должен был приходить. Пусть лучше Анна запомнила бы его бессердечной тварью, готовой утопить в крови половину Вестероса. Пусть проклинала бы его каждый день своей жизни. Что угодно! Только не это… Ему нечем было утешить ее, как, впрочем, и себя самого. Жестокость не была его прихотью. Лишь необходимостью и сознательным выбором. Дракон признает только силу, текущую по земле пламенем и кровью, и пролить их — единственное, что Эйгон мог. — Тише, Анна… — шепнул он, забираясь в постель, кое-как избавившись от сапог. Она по-прежнему пахла травами, яблочной сладостью, а теперь еще солью пролитых слез, что теперь уж и не высыхали вовсе. Его яркая сумасбродная Анна, его драконья принцесса дрожала мелкой дрожью в нежных объятиях брата, пока тот пытался навсегда запомнить ее аромат, мягкость волос, впитать жар юного тела. Зарывшись носом в непокорные локоны, так похожие на его собственные, Эйгон дышал, пытаясь надышаться впрок, заполнить лёгкие до отказа, чтобы даже в горячке боя чувствовать непередаваемый флер любви, что не могла сбыться. Сердце щемило от вины, нежности и от того, как несправедливо с ними обошлась жизнь, не дав даже крошечного шанса на будущее. Эйгон судорожно гладил ручки Анны, ласкал аккуратными движениями, переплетая свои пальцы с ее, чтобы тут же выскользнуть из нервной хватки. Погрузившись в мрачные глубины своего личного несчастья, заставившего повзрослеть слишком внезапно, он не смог сдержать тяжелого выдоха, когда сестра коснулась губами искалеченной кисти. Сперва осторожно, а затем все смелее и отчаяннее, Анна выцеловывала уцелевшие пальцы, уродливый красноватый шрам, широкую ладонь, совершенно не думая что с ним делает. Пухлые скользкие губки прижались к подушечке указательного пальца, загрубевшей от непрестанной работы и бесчисленных тренировок под стенами замка. Этого было много. Эйгона слишком давно никто не касался, и теперь тактильный голод разом до предела обострил все чувства. Каждый нерв отзывался на ласку невыносимо сладкой вибрацией, граничащей с болью. Боги… Точно в ожогах весь! О, он любил нежность простого касания, и всегда получал ее в достатке. В детстве Люцерис непрестанно тискала его, обнимала, целовала, конечно. В отрочестве гладила, по долгу перебирая мягкие кудри, целовала на ночь. В юношестве… Ну, взрослому парню не пристало к матери ластиться! И на людях Эгг умело уворачивался от неуместных проявлений любви, но один на один всегда уступал ее порыву. Люцерис часто заходила к нему перед сном, чтобы обсудить дела замка или просто узнать как прошел день. Иной раз в задумчивости она могла коснуться его лица, что все больше напоминало того, кто годами жег сердце. Будто боясь порезаться, мать кончиками пальцев прорисовывала его скулы, контур челюсти, губы… Иногда рука сползала ниже, на грудь, но, натолкнувшись на стальные мышцы, неизменно отдергивалась. «Боги… Как быстро ты вырос…» — вздыхала Люк, тревожно кусая губы. Он улыбался, ощущая, как касание превращается в неопределенный трепет, имя которому не находилось, сколько ни ломай голову. Его касались отец и братья. Не так, конечно, как матушка, но по-своему приятно. Медвежьи объятия Кригана и внезапный прыжок на спину Джоннела — все это делало Эгга живым и своим в доме, где он бывало чувствовал себя неловко, осознавая свое положение. За него цеплялись детские ручки Эда и Брана, иной раз изводя настолько, что хотелось сбежать и затвориться в библиотеке на пару недель. Вся жизнь была наполнена прикосновениями. Нежность перетекала с кончиков пальцев, с теплых ладоней на кожу, робко пробираясь к самому сердцу. Невидимая, но необходимая. Бывало юнцом он касался руки Мэри-Лу, горничной матери. Это выходило иначе. Будто острее. Кровь стыдливо бросалась в щеки. Сердце сбивалось с ритма. Но девчонка мило улыбалась, шепча «Доброго вам дня, милорд…», и убегала прочь, легкая, как лань. А после была Айвори с ее мягким горячим телом и бесстыжим ротиком. И это была иная категория прикосновений. Резкая, властная, лишенная той робкой нежности, что он знал прежде. Ее пальцы не ласкали — требовали, ее губы не целовали, а завоевывали. Касания были настолько прямыми и физиологичными, что в них не оставалось места для дрожи неизвестности — только четкий, почти болезненный отклик тела на стимул. Эгг отдавался грубому потоку ощущений, где не нужно было искать скрытых смыслов или уклоняться. Это был простой, ясный голод, который удовлетворяли так же прямо, как утоляют жажду. Но даже в этой простоте оставалась пустота. после нее кожа горела, а внутри осталась тихая, неуместная прохлада и стыд. Анна же просто свела его с ума. В ее прикосновениях жило все, чего мальчишка смел желать — трепетная забота, нежность, нескрываемое обожание, любовь и, наконец, страсть. Не имея права на большее, он искал спасение в касаниях на грани дозволенного, в глубоких страстных поцелуях, от которых мурашки крутили кожу бесконечными тугими волнами. Это был порочный круг: каждое движение, призванное утешить, лишь сильнее раскаляло его, разжигало голод, который нельзя было утолить. Близость, которую они позволили себе в доме Уэйна, была оглушающе острой. Нежность сплеталась с похотью тягучими поцелуями, откровенными ласками. Оба нуждались в этом настолько сильно, что едва не перешагнули запретную грань. Все закончилось так резко, что привыкшее к неге тело болело без Анны. Эйгон страдал без возможности коснуться ее, отчаянно нуждаясь не только в интимной близости, но и в простой мимолетной ласке. Частенько Эйгон ловил себя на том, что руки сами ищут то, чего больше не могли коснуться. Пальцы бессознательно сжимались в кулаки внезапным спазмом от воспоминания о шелке ее волос, изгибе талии под тонкой тканью. Во сне он снова чувствовал ее дыхание на губах, а пробуждение чаще выходило холодным и резким ударом. Знать, что Анна рядом, но оторвана от него его же собственной глупостью, было невыносимо. Он даже начал ненавидеть собственную кожу за ее память. Каждая клетка, которую ласкала Анна, бунтовала, требуя повторения. Прикосновение грубой ткани рубахи, дуновение ветра, даже собственные случайные движения — все это отзывалось призрачным эхом ее ласк, но не лечило, а лишь бередило рану. Тело, наученное ее нежностью, стало пыткой. Оно кричало о ней в жаркой духоте шатра, предательски сжигая его изнутри стыдным, неконтролируемым жаром. А тут как назло этот выродок! Альберт! Со своей болтовней, что, мол, девку ему надо с пышной задницей да личиком помилей… О, милостивые Семеро! Тело бы согласилось на любую, но самому Эйгону хотелось только Анну. Его потребность в простой ласке стала почти детской, уязвимой и отчаянной. Мальчишка мечтал не только о страсти, но и о том, чтобы положить голову ей на колени и молчать. Чтобы ее пальцы медленно перебирали его волосы, чутко снимая напряжение с висков. Чтобы слышать ее голос, напевающий или чирикающий сущие глупости. Чтобы можно было просто держать ее за руку, чувствуя ладонью биение пульса, — и этого было бы достаточно, чтобы мир снова обрел твердь. Но не было даже этого, ибо он сам методично, одну за одной, рвал нити, что их связывали, повинуясь долгу. Физическое влечение и душевная тоска сплелись в один тугой, болезненный узел на уровне солнечного сплетения, когда… … Горячие губки Анны приоткрылись, пропустив кончик пальца внутрь. Влажная, пламенная мягкость обожгла кожу нестерпимым электрическим контактом. Эйгон дернулся, всем телом подавшись навстречу, не в силах отдернуть руку. Это было не поцелуем. Принятием, поглощением, клятвой. Чем угодно! Порочно до спазма в паху и, вместе с тем, невообразимо чисто. Соль слез смешалась со вкусом его собственной боли на языке Анны. Будто со стороны Эйгон отметил, как нервно дрожит напряженный пресс, пока Анна медленно, с какой-то торжественной нежностью, ласкала языком подушечку пальца. Он зажмурился, чувствуя, как по телу пробегают искры. Раздался тихий, сдавленный стон. Его или ее и не различишь вовсе! Мир сузился до этой точки соприкосновения, до влажного жара ее рта и хватки тонких пальцев на сильном запястье, не дающих сбежать. Каждая клетка его существа, всё его израненное, одинокое тело, которое он заставлял быть стальным и мощным, вдруг взорвалось молчаливым ревом признания. Да. Он жаждал этого. Больше жизни. Больше чести. Больше воздуха. Эйгон позволил голове упасть на плечо Анны, спрятав лицо в изгибе девичьей шеи, чтобы задохнуться в сухих травах и яблоках. Дыхание на ее коже стало прерывистым и невыносимо горячим. — Я… Я люблю тебя. — порывисто выдохнул Эйгон, опалив Анну горячим откровением, еще ни разу не обретавшим звучания. — Тогда… На балу… Я еще не знал, но уже любил тебя. И раньше... Ты всегда была в моих снах, в моих рисунках… В мечтах. Анна замерла испуганной пташкой, чтобы тут же задышать чаще под нешуточным напором горячих тонких губ, жарко впившихся в чувствительное местечко под миленьким ушком. — Я вернусь к тебе… — неразборчиво шептал Эйгон, сдавливая сестру все сильнее, касаясь отчаяннее. — Если надо, сожгу половину Вестероса, но вернусь… Верь мне. Верь, даже если я не верю сам. Анна едва успела пискнуть, когда брат силой перевернул ее на спину. Жестко вцепившись в шею девушки, он целовал ее лоб, глаза, влажные от слез щеки, милый вздернутый носик, губы… Точно безумный слизывал редкие соленые капли искреннего горя своей избалованной принцессы. В каждом движении была ярость — не против Анны, против мира, который отнимал ее у него. Против судьбы, долга, крови. Против самого себя за то, что должен был все разрушить. Губы встретились. Страстно и неловко. До стукнувшихся зубов. До боли. Сегодня в постели из кипенно-белой плоти чардрева не было место любовному томлению и детским играм, легким касаниям, бережному узнаванию. Все это было для той, счастливой беззаботной жизни, что слишком быстро истаяла в дымке прошлого. Осталась только дикая страсть. Горькая, жестокая, подавляемая слишком долго. Эгг целовал сестру так, будто мог вобрать в себя все ее страхи, всю боль, всю нежность и унести с собой в предстоящую тьму. Руки не ласкали — до боли впивались в нежное тело. Анна не противилась — отвечала непроизвольной дрожью, сдавленными вздохами, растворяясь в этой буре, принимая, как единственную возможную правду. Анна знала каждую трещину в его душе, каждый камень в той стене, что выросла между ними. Эгг стал другим — жестким, взрослым, расчетливым. Где-то политиком, где-то интриганом, где-то Старком, а где-то Таргариеном. Будущее для них было разбитой вазой, собранной из осколков обмана, долга, ошибок и крови. И все же она отдавалась. Не в надежде, а в отчаянии, которое было отражением его собственного. К чему честь, если его больше не будет? Девчонка отчаянно вылизывала рот Эйгона, думая только о том, что вот сейчас с ней он такой горячий и невозможно живой, а скоро превратится в горсть пепла… Или в убийцу. Третьего не дано. Он мог бы предпочесть ее долгу и чести, но мужчины слишком легко отказываются от любви к женщине. Приносят в жертву, как овцу на заклание. Когда воздух в легких иссяк, Эйгон оторвался, тяжело дыша. Его лоб уперся в лоб Анны, взгляд, мутный от страсти и отчаяния, впился в ее расширенные зрачки, полностью поглотившие дивную радужку. В них бредовым мороком мерцало его собственное отражение — искаженное, чужое, голодное. — Прости… — хрипло прошептал он, но вышло слишком похоже на стон. — Прости меня за все. За мои ошибки. За это. За то, что будет. Его губы снова нашли ее губы, но теперь движение было медленным, почти исследующим, будто он пытался запечатлеть в памяти каждую мельчайшую неровность, каждый оттенок вкуса. Рука, грубая и шершавая, скользнула под край ночнушки, коснувшись горячей, шелковистой кожи бедра. Анна вздрогнула, и ее пальцы вцепились в темные волосы брата, не отталкивая, а притягивая. Ближе… Глубже… Один долгий удар сердца Эйгон колебался, чтобы сломаться под натиском встречного желания. — Даже не думай останавливаться… — вырвалось у Анны сдавленно, почти приказом, переломив последние сомнения. Его ладонь, тяжелая и уверенная, двинулась выше по бедру, обжигая кожу грубым, почти неуместным здесь жаром. Каждое движение теперь было четким, лишенным прежней робкой нерешительности. Он чувствовал под пальцами дрожь ее тела — не от страха, а от того же безумного напряжения, что свело в тугой узел его собственные мускулы. Все до последнего! Сорочка мягко поддалась, отступая под его натиском, открывая новые участки горячей, живой кожи, которая так долго мерещилась ему в беспокойных снах. Эйгон приник губами к основанию гибкой шеи, ощущая ими бешеный стук пульса. Этот ритм был теперь его единственной правдой, ради которой стоило жить. Его рука обвила ее талию, прижимая к себе так сильно, что, казалось, сотрет границы между ними, смешает их в одно целое, в котором уже не будет ни его вины, ни ее боли. В этом яростном единении была своя особая справедливость: если они не могли принадлежать друг другу в свете дня, то пусть хотя бы на краю пропасти их тени сплетутся в неразделимый узел. Анна выгнулась, тихо вскрикнув, когда Эйгон чувствительно прикусил тонкую кожу от переизбытка чувств. Не оттолкнула. Вплелась пальцами в его волосы, не позволяя оторваться, и в этом слабом усилии было больше власти, чем во всех приказах королевства. Мальчишка подчинился, потеряв остатки самообладания в сладковатом привкусе ее кожи, в пьянящем аромате из яблок и трав, что кружил голову. Мир рухнул, оставив лишь постель, прерывистое дыхание Анны и огонь, пожиравший их изнутри. Нежность была мертва, похоронена под обломками прежней жизни. Осталась только эта очищающая, безжалостная страсть. Эйгон намертво запутался в шнурках ночной рубашки и рванул со всей силы, заставив треснуть тонкую белую ткань. Руки Анны шустро сбегали вниз по грубой черноте рубахи, походя управляясь со шнурками. … Касаться… Тело к телу… Кожа к коже… Невозможно откровенно и честно любить друг друга, не скрываясь за одеждой, как за броней. Эйгон больше не был полководцем, воином, грязным драконьим выродком. Он не помнил о Старках и матери, о всей боли прошедших дней, как физической, так и душевной. Он был мужчиной, до алых пятен перед глазами желающим ту единственную, о которой ночами бредила о вся его суть. В дрожащем свете затухающего огарка Эйгон превращался в пламя, слишком горячее для любой, кроме Анны. Огромные красивые руки сжимали до боли, до белых пятен, губы жадно засасывали до приятной тягучей боли, а ей хотелось больше, сильнее… Чтобы каждый дюйм кожи хранил метку его страсти. Головокружительные поцелуи горчили грядущим расставанием. Настойчивый язык Эгга проникал глубоко в рот Анны, заполняя, лаская, имея… Брат нагло воровал ее дыхание, вытягивая все до последней капли, чтобы заполнить своим. Они делили на двоих горячий густой воздух, мигом потерявший весь кислород, смешивали слюну, и Анна уплыла, забывшись в исступленной страсти Эйгона. Непомерно тяжелое одеяло надежно укрыло влюбленных в плотном коконе, жарком, точно драконье яйцо, но никому не хотелось выбраться. Тела покрывались испариной, прикипая друг к другу. Разгоряченная чувствительная кожа скользила, плавясь под жадными собственническими прикосновениями. — О, Боги… — стоном сошло с припухших зацелованых губ принцессы, стоило Эйгону коснуться напряженных стоячих сосочков. Кончик языка вылизывал, щекотал, дразнил, касаясь легко и невозможно приятно, пока другой сосок пульсировал сладкой болью в стальных тисках уцелевших пальцев. Анна выгнулась, прижимаясь ближе, обхватывая брата стройной ножкой, и тот мигом отвлекся, сжав волнующую мякоть бедра. Выше… Сильнее… Божественную задницу… Талию… Анна тоненько всхлипнула, когда дикий взгляд Эйгона уперся в ее раскрасневшееся от слез и любви личико. Зрачок сожрал дивную радужку. Его. Ее. Раздув точеные ноздри, юноша скинул с себя девичье бедро и силой развел ножки. Девчонка притихла и тоненько пошло ойкнула, прислушиваясь к сладкой пульсации в самом сокровенном местечке. Меж бедер тянуло, и ужасно хотелось прикосновений. Анна знала, насколько нежным и умелым может быть брат и буквально ерзала от нетерпения, желая получить его безумно красивые пальцы, будто созданные для того, чтобы ублажать женщин. Хотя… Каких еще женщин?!! Ее! Ее ублажать! Только ее! И больше никого! Потому что он весь, полностью и абсолютно, ее! А другие даже смотреть на него не имеют никакого права! Да Анна с ума сходила от ревности, зная, что Эйгон трахал в борделе какую-то девку! Горло бы ей перегрызть! Ей и Альберту! Эгг медлил. Наблюдая за ее любовной агонией, медленно выписывал круги на внутренней поверхности бедер чувственными эротичными касаниями. Тело горело, испарина на груди собиралась в тонкий ручеек, неспешно стекая вниз, по пути распрямляя на мощной груди редкие темные волоски. Переполненное кровью естество ощущалось болезненно, сжатое тугими бриджами. Но смотреть было слаще, чем брать, и брат смотрел, сползая все ниже своими изумительными пальцами к девственно чистому лону. — Да чтоб тебя! — измученно пропищала Анна, нагло и своевольно прижав его руку к влажной пылающей сердцевине. Ну, а чего он ждёт? Дурак какой-то! Мужчины вообще ничего в женских порывах не смыслят! Когда надо времечко потянуть — спешат, когда не надо — медлят. Вот и этот смотрит, как полоумный, в глазах тьма бездонная. Красивый страсть! Тут от одного вида его кончить можно, а он еще дышит через рот, а ноздри все одно, как у дракона, дрожат. Тонкие, резные. Гладит, а руки трясутся, как у припадочного. И горячий… Горячий весь. Анна его таким и не видела. Точно броня сошла. Вся, без остатка. — Люблю тебя. — сказал и заскользил пальчиками меж пухлых нижних губок. Анну аж скрутило всю. Да! Натурально скрутило! Будто током ударило! От слов или от ласки уж и не понять вовсе. Мышцы разом все напряглись, задрожали. Бедра распахнутые, животик. Даже лопатки и те на спине сошлись. Только она того не заметила, впившись жарким благодарным поцелуем в рот брата. Еще… Еще… Еще… Девчонка инстинктивно вскидывала бедра навстречу скользящим движениям и в горячечном забвении не заметила, как пальчики Эйгона заходят внутрь. Сперва один. Совсем немного, на одну фалангу. Скользнул в жаркую тесноту. Вышел. Потом два. Анна замерла, чувствуя себя неприлично заполненной. Его пальцев было много. Дыша, как смертельно раненный, ей в рот, Эйгон трахал сестру языком и рукой в едином ритме, постепенно разводя пальцы внутри ее тела. Он был слишком велик, чтобы делать все сразу так, как задумано природой. Для девственницы это было бы излишне травматично. А он и без того причинил любимой слишком много боли, чтобы терзать еще и физически. Анна тихонько жалко простонала. Боль кольнула, едва приметная за подступающим наслаждением. Внутри стало теснее. Гладкие стенки влагалища мелко пульсировали вокруг Эйгона, готовые к завершению, и мальчишка решил, что тянуть больше нет ни малейших сил. Если Анна кончит на его пальцах, то и он не удержится. А он желал сделать ее своей до конца, желал узнать каково это — любить ту единственную, от которой сходишь с ума. В мгновение ока брат оказался сверху, кое-как стянув бриджи до колен. Анна притихла, тяжело дыша. Ручки испуганно вцепились в поясницу брата. Да, страшно! А ты думаешь нет?! Он вон какой огромный, и все это должно в ней вместиться как-то! Страшно, но хочется… До одури. И не только телом! Тело оно глупое — приласкал немного, а оно и радо растаять, соками любовными изойти. Сердцем она его хочет! Душой! Всей своей пламенной сутью. Поглотить и не отпускать никогда! Чтобы всегда как сейчас было — она, малая, что песчинка, и он… Везде! Снаружи. Внутри. В сердце. В душе. В крови… Было больно, но… Правильно. Она подошла Эйгону как ножны для свежевыкованного меча. Кажется, Анна вскрикнула, но звук растворился в его губах. Боль была острой, но чистой, и тут же начала отступать, уступая место ощущению небывалой полноты. Эгг заполнил ее всю, вытеснив воздух, мысли, весь мир. Остался только он – его тяжесть, его жар, срывающееся дыхание у щеки. Эйгон замер, давая ей привыкнуть, и в этой паузе было больше страсти, чем в любом движении. Все его мощное стальное тело дрожало от напряжения, каждая мышца натянулась струной. Он смотрел на ее лицо, влажное от слез, блестящее испариной у висков, искаженное смесью боли и блаженства, находя его самым прекрасным, что он видел в жизни. — Все хорошо? — прошептал он, и голос его звучал хрипло и непривычно робко. Анна в ответ лишь слабо кивнула, обвивая его шею руками. Этого было достаточно. Он начал двигаться — сначала осторожно, сдержанно, будто боялся разбить хрусталь. Но с каждым толчком скованность уходила, уступая место всепоглощающему безумию. Боль окончательно переплавилась в странное, тяжелое удовольствие, исходящее из самого центра ее существа. Его бедра бились о ее, влажно и горячо, а внутри все распирало и сжималось в такт этому древнему как мир действу. Анна запрокинула голову, беззвучно шепча его имя, совершенно потеряв связь с реальностью. Тело больше не подчинялось ей, только ему — отзывалось судорожными объятиями, принимало каждый жесткий толчок, плавилось. Эйгон шептал что-то бессвязное на ухо, кусал мочку, пальцы его впились в тело Анны, оставляя на нежной коже отметины. Он не желал заканчивать и в стремлении продлить агонию любви замедлялся, выбивая из груди Анны низкие вибрирующие ноты. Он нашел ее губы своими, стараясь заглушить порочные звуки, сталкивающие за грань куда быстрее влажного трения. Не помогло! В забвении Анна жарко стонала ему в рот, бессильная отвечать на поцелуи. Ритм движений сбился, стал неровным и неистовым. Эйгон больше не мог сдерживаться — глубокий животный стон вырвался из груди, и он погрузился в нее до предела, замирая в конвульсивном спазме. Анна почувствовала, как его семя, горячее будто пламя, заполняет ее изнутри, и это причудливое, невероятно интимное ощущение завершило ее собственное падение. Тело свело судорогой, в глазах п отемнело. Она вскрикнула, но крик снова утонул в его рту. Эйгон рухнул на нее всем весом, тяжелый и мокрый, и Анна, задыхаясь, обняла его за плечи. Они лежали, сросшиеся, слипшиеся, единые, слушая исступленное биение собственных сердец. Дыхание постепенно выравнивалось. Эйгон первым пришел в себя, осторожно приподнялся на локтях, чтобы не давить на нее, и откинул со лба Анны влажные от пота волосы. — Прости. — хрипло выдохнул он, глядя в ее распахнутые, все еще невидящие глаза. — Я… больше не мог сдерживаться. Не теперь. Анна медленно моргнула. Мысли возвращались с трудом, будто сквозь наркотический дурман. Она провела ладонью по его мокрому от пота виску, по резкой линии скулы. Никаких слов, только это прикосновение — благодарное, успокаивающее. Она притянула его лицо к себе и просто прижалась щекой к его щеке, чувствуя жар его кожи. — Моя. — тихо сказал Эйгон, и в этом слове не было собственничества, лишь констатация необратимого, вечного факта. — Только моя. Анна кивнула, прижимаясь лбом к его груди. Эйгон был прав. Они были созданы друг для друга из крови и пламени.

***

Анна боялась уснуть, выпустить его из рук. Лишь немного передохнув, принялась покрывать поцелуями тело брата, будто стремясь наверстать упущенное в одиночестве время. Остановиться было невозможно. Стоит замереть и наступит утро. Закричат петухи, завизжит рог. И долг украдет Эйгона… Утащит, что жадный паук, навстречу смерти. Лаская утомленное тело, девчонка иррационально, бредово верила, что Боги смилостивятся над ними, сделав ночь бесконечной. Эгг не останавливал ее, лишь глухо стонал, когда ее губы и язык исследовали мышцы на его животе, пробовали на вкус соленую кожу. Красивые длинные пальцы путались в ее волосах, то направляя, то просто удерживая. Усталость отступила, сменившись новой, медленной и тягучей волной желания. На этот раз не было спешки, только долгое, почти ленивое изучение друг друга. Они сделали это раз. Потом еще раз. Счастливое утомленное тело утягивало в сон, но дикий животный страх мешал сомкнуть глаза. Эгг накрыл их обоих одеялом и притянул любимую к себе, прижав спиной к своей груди. Его дыхание было ровным и горячим у нее на затылке, а рука лежала на гибкой талии, тяжелая и недвижимая. Анна закрыла глаза, чувствуя, как его тепло просачивается в ее кости, в саму ее суть. — Не пей лунный чай… — шепнул мальчишка, прикладывая ладонь к животу сестры. — Хочешь бастарда? — хмыкнула Анна, накрывая его руку своей, прижимая теснее. Внутри странно тянуло, приятно и в то же время болезненно, напоминая об их грехе. Мысль о ребенке было странной, но по-своему теплой. Будто искра надежды, что в мире может отыскаться что-то способное соединить их вновь. — Хочу знать, что ты моя. — отозвался Эйгон, легко чмокнув покатое плечико. Анна улыбнулась и вяло моргнула…. … а когда открыла глаза, на губах все еще была улыбка. За окном гудели трубы, бранились люди. Виднелась упругая стальная змея, упрямо ползущая к Королевскому тракту. Часть ее терялась в облаках пыли, и уже невозможно было разглядеть знамена. Девчонка смотрела на этот организованный хаос, до боли закусив губы. По бедрам белесыми каплями стекало семя, стремясь скорее покинуть ее так же, как это сделал его хозяин. От этого было еще горше, еще болезненнее. — Боги, что с вами, принцесса? — неуместно выпалила служанка, обнаружив Анну подле окна обнаженной, растрепанной, невозможно жалкой. В комнате витал терпкий аромат секса и отчаяния, от которого перехватывало дыхание. Девчонка обернулась к прислужнице, долго соображая чего от нее ждут, и наконец, дрогнув уголком рта, шепнула: — Любовь…