Глава 33. Бог — это женщина

***

Леди Алисента скончалась. Измученное сердце ее трепыхнулось последний раз ровно в тот день, когда на горизонте замаячили первые волчьи головы на белых знаменах. Смерть ее пришла тихо, как первое дыхание осени, застав за вечерней молитвой в недрах обители Святой Бенжикотты. Своды сии она не покидала даже на миг, окончательно отрекшись от всего мирского, а заодно и от непутевого сына, с того самого дня, как ушей ее достигла ужасная весть о гибели внука. Лампада надежды, незримо питавшая старую Королеву, погасла, оставив во рту привкус пепла и поражения. Септы нашли ее на рассвете подле алтаря, будто заснувшую в последнем земном поклоне. Лицо, изборожденное морщинами, следами былых душевных тревог, казалось теперь умиротворенным, почти чужим. Застывшие пальцы все еще сжимали семиконечную звезду — символ смирения и веры, к которой она в итоге прибегла, как к последнему пристанищу. В обители воцарилась торжественная, тяжелая тишина, нарушаемая лишь мерным чтением псалмов. Весть от келий до Красного замка шла неспешно, будто смерть этой некогда могущественной женщины была лишь частным делом между нею и ее Богами. В Красном Замке известие приняли с ледяным церемониалом, достойным ее положения, но лишенным видимого сердечного жара. Король выслушал доклад, кивнул и приказал устроить погребение, подобающее вдовствующей королеве, но без излишней пышности. На идеальном лике его не дрогнула ни одна мышца, слеза не затуманила взор. Придворные, еще помнившие былую леди Алисенту — ту, чье слово могло сдвигать камни и начинать войны, — лишь перешептывались в полумраке галерей. Одни говорили о конце эпохи, другие — просто о смерти старой, уставшей женщины. Ее политическое детище, партия «зеленых», давно рассыпалась под натиском других реалий — реалий ее сына, что перемолол, перекроил, перестроил государство, но так и не смог принести ему мир. — Нож в спину… В этом она вся. — глухо пробормотал Эймонд, пристально всматриваясь в безжизненный лик матери, смиренно возлежащей посреди септы. Камни на ее глазах выглядели пугающе, заставляя присутствующих отводить взгляды. Король пожелал проститься с матушкой в узком кругу, и горе его разделила лишь принцесса Люцерис и милорд десница. Люк осторожно скользнула по его плечу теплой ладошкой, напоминая, что она рядом, что он может на нее опереться. Она стояла слева, и Эймонд не мог видеть, как племянница настороженно переглянулась с Пиком. Но вполне мог вообразить. Он кожей чувствовал их нервозность и страх. Они не верили в него. Полагали, что еще немного, и он сорвется, начудит, поставит под угрозу все тщательно выверенные планы и стратегии, с огромным трудом родившиеся за столом Малого Совета. — Это жизнь… — тихо шепнула Люцерис, не дождавшись желанного отклика. В горе Эймонд ограждался от нее, будто каменея изнутри и снаружи, и это невозможно было предотвратить. Великий септон завывал свои песнопения. Ладан душил дымом, делая мир иллюзорным, вовсе не настоящим. Настолько, что и не верилось, что это хрупкое старушечье тело на ледяной скамье, действительно его мать. — Она могла уйти в любое время. Год назад или десяток лет, но сделала это именно сейчас, когда… — начал Эймонд, и в голосе его зазвучала почти детская обида, настолько неестественная, что Люцерис поспешила прижаться ближе к его плечу. Он не оттолкнул — разжал стиснутые на запястье пальцы, и позволил ей переплести со своими. — … Нужна мне. Слова прозвучали скрипуче и глухо, будто их выдавал напрочь заржавевший механизм. Прикрыв живой глаз, Эймонд размышлял над тем, что ни разу в жизни не сказал матери слов любви, должно быть, естественных меж настолько близкими родственниками. Равно, как и не слышал их. Когда-то давно… Настолько давно, что теперь уж трудно было разобрать было ли то правдой или лишь желанием маленького мальчика, она утешала его некрепкими объятиями, мимолетным касанием, теплым размытым взглядом. После было лишь неприятие и страх. Эймонд, как и любой ребенок, чутко ощущал его, как невидимую холодную стену меж ними. Леди матушка не понимала его желания во что бы то ни стало получить дракона, стать заметным, значимым, выйти из тени Рейниры и Эйгона. А после… После просто боялась. То, что не можешь понять, всегда пугает, а в нем было слишком мало ее крови, чтобы можно было проложить хотя бы хрупкий мост. Ее вера призывала к смирению. Его кровь — к пламени. Это непреодолимое противоречие разделило их навсегда, сделав если не врагами, то противниками. Эймонд сбился со счету сколько раз милая матушка пыталась направить его на путь веры и истинной благодетели. Она умоляла, злилась, уговаривала, искренне не понимая, что Бог дракона — пламя, рев — молитва. Не раз и не два в запале леди Алисента бросала ему в лицо страшную фразу, резавшую острее любого ножа. … Ты — не сын мне… О, трудно признать, что породил чудовище! Проще отречься от него, отвернуться, закрыть глаза, ползать на коленях перед бездушными Богами, бесконечно замаливая свой «грех». Иногда наедине с собой, корчась от фантомной боли в том месте, где должна была жить любовь матери, Эймонд думал, что она права. Он был тем, кем был, и вся жизнь его сложилась из потерь и боли. Он не сумел пережить войну, оставшись в ней навсегда, и теперь война вернулась вновь, будто выплеснувшись из его груди горячей лавой, зревшей слишком долго. Он не научился прощать и, уж тем более, забывать, бережно лелея давние обиды. И любить тоже не научился… Годами он строил хрупкий идеальный мир на вулкане, которым был сам. У него была Джейхейра и малыши, Анна с ее волшебным смехом, а он… Знал, что это неправда. Что не заслужил этого. А значит рано или поздно все рухнет. Боги его матушки скоры на расплату, а он слишком уж много задолжал им. Теперь настало время терять. Будто в насмешку они забрали их всех руками его сына. Какая ирония! Его собственная кровь планомерно и методично рушила его мир, а теперь стоит где-то там под стенами Гавани, собираясь воткнуть ему под дых тысячи мечей. Это ли не кара? Это ли не худшее наказание? Люцерис сжала его пальцы чуть сильнее, и в этом жесте была не только поддержка, но и притязание. Она была здесь, она оставалась. Она не боялась его — или делала вид лучше других. И Эймонд был благодарен. Даже теперь сквозь густой смрад елея и ладана он ощущал призрачный жасминовый флер, что навсегда запомнился с той ночи, когда он больной и разбитый заснул у нее на коленях. Тогда Люк сделала то, что так и не смогла леди Алисента: принять его таким, какой он есть. Вместе с ранами, когтями, шипами, с чешуей и пламенем. Вместе с ненавистью, злобой и собственным страхом, нережимающим горло. Она не защищалась. Только принимала то, что он хотел ей дать. Эймонд помнил, как Люк не вскинула рук, когда его пальцы сомкнулись на ее шее. Как ответила на его злой поцелуй, жесткий и грубый. Как перебирала волосы и пела… То, что должна была петь мать, но никогда этого не делала. … Колыбельная… Сказка на ночь, пальцы в волосах, отпечаток губ на лбу, призрачная нежность в голосе — то, чего он был лишен. Должно быть, от этого Эймонд сломался перед племянницей, так легко готовой давать то, что он выпрашивал годами. Люцерис не ломала его шипы, фанатично вбирая собой каждый. Она обволакивала, лечила, позволяя быть собой. С ней не было нужды в маске. С остервенелым отчаянием он раскрывался перед той единственной, что смогла полюбить его настоящим. Чудовищем, выродком, убийцей… Недостойным любви собственной матери. Люк не просила взамен нежности, не ждала благодарности. Она просто знала ту пропасть, в которой он существовал, и не боялась перешагнуть через край. Не боялась испачкаться об него. Это было ее искуплением — служить ему, а не Богам. Он отпустил ее руку, словно обжегшись этими мыслями, что казались совсем уж кощунственными под сводами септы. Смрад разом стал ощутимее, гортанный шепот молитв септона вернулся, настойчивый и чуждый. Но в груди, под грудой злобы и окаменевшей боли, что-то сдвинулось с места, обнажив сырую, незажившую плоть. — Я с тобой. — нежно шепнула Люцерис, словно подтверждая его собственные мрачные мысли, и Эймонд вздрогнул. Она видела его насквозь. И все равно оставалась рядом. Для матери он был угрозой, для Отто — инструментом, для отца… Никем. Они пытались его изменить, обтесать, надеть узду. Люк же видела только его самого. И, принимая дракона, незаметно приручила человека. Эймонд отвернулся, сжав челюсти. Любовь — слабость. Она дарит забвение, но делает уязвимым. Но отказаться от нее было уже невозможно. Страх потерять Люцерис, свою опору, свое спасение и лекарство, оставшись в полном одиночестве, как много лет назад во время войны, пережимал внутренности колючей лентой. Там, в богороще, все смотрели на него как на безумца, предателя, полного идиота, забирающего жену у врага в момент, когда любая ошибка может стоить победы и жизни. И никто не узрел страх за привычной циничной маской его милости, всемогущего Правителя Семи Королевств. Пусть так! Пусть думают, что хотят! Только бы не узнали правду… Не усмотрели раны под чешуей. Не поняли, что он — всего лишь человек. Измученный. Уязвимый. Несчастный. Эймонд медленно вздохнул, отпуская призрачные объятия прошлого. Горе его не было острым — тупым и тяжелым, как камень на сердце. Горе не по матери, которая ушла навсегда, а по той, которую он потерял много лет назад, когда впервые взлетел на Вхагар. Великий септон завершил песнопение. Настало время последнего прощания. Эймонд сделал шаг вперед, один, высвободив свою руку из рук Люк. Положил сухую ладонь на холодный лоб матери. Контакт был краток и безжизнен, как ритуал. «Прощай, матушка», — прошептал он так тихо, что слова растворились в запахе ладана раньше, чем достигли чьего-либо слуха. Это были не слова сына. Только слова Короля к подданной, чья служба завершилась. Он отступил на шаг, давая место молчаливым сестрам, и повернулся к выходу. Его профиль на фоне темных сводов септы был резок и неподвижен, как высеченный из мрамора.

***

Смотреть на него было невыносимо. Должно быть, сами Боги покарали ее за неведомые прегрешения, заперев один на один с женихом. От одного этого слова гадкие мурашки ползли по спине, а от его неуклюжей услужливости тошнота подкатывала к горлу. Даже в вонючем корабельном трюме на солонине и протухшей воде Денейра чувствовала себя лучше, чем лицом к лицу с Джоннелом Старком. Лорд Пик сказал, что все переменилось… Весь мир встал с ног на голову да так и замер в ожидании пинка покрепче! Чтобы либо нормально вывернуться, либо уж совсем покатиться в тартарары, а может и вовсе в самое Пекло. Хитро щуря теплые карие глаза, десница говорил, мол, все старые договоренности денонсированы. Пали прахом! И теперь леди Велларион ничем не обязана дому Старков. И вообще, выходит, она теперь — леди Приливов и хозяйка Дрифтмарка заместо тетушки Бэйлы. — Но любая сила нуждается в легитимности… — мягко втолковывал лорд Пик, бархатным голосом, возвращая маленькую милую и немного потерянную Дени к реальности. — Совет Дрифтмарка, старые капитаны, которые тридцать лет слушали леди Бэйлу… Их уцелело слишком много, чтобы… Хммм… Доставлять нам определенное беспокойство. Им нужен знак. Решительный шаг, который расставит все по местам и заставит замолчать любые толки. Денейра тупо медленно моргала, уже зная, что услышит дальше. Легитимность. Шаг. Эти слова повисли в воздухе ядовитым туманом. — Брак с Джоннелом был договором между вашим покойным дядюшкой и Винтерфеллом. — продолжал Пик, не глядя на Джоннела, будто того и не было в комнате. — Денонсировать его — одно. Но приливы Дрифтмарка не потерпят хозяйки-одиночки да еще настолько юной. Им нужна твердая рука. Союз. Новый союз, который закрепит ваше положение и даст нам… вам… необходимую опору. Он сделал паузу, позволив словам осесть, впитаться. Утопленный жарой и церемоний прощания в душной септе, лорд Анвин не был настроен втолковывать детям прописные истины, но деваться было некуда. Денейра чувствовала, как обещанная свобода утекает сквозь пальцы, превращаясь в иную форму плена. Не трюм, а светлые покои. Не солонина, а нормальная, пусть и не роскошная, пища. Не грубый капитан, а… кто? Она посмотрела на лорда Пика, на его ухоженные руки и хитрое лицо. Ответ был написан в его спокойных, ничего не выражающих глазах. Опытный кукловод, лорд Пик смотрел вперед — туда, где война уже отгремела и требовалось строить новый мир и заключать новые союзы. И леди Дени была всего лишь одной из его марионеток — хорошенькой вещицей, которую он планировал продать подороже. Дорогой! Настолько дорогой вещицей, что милорд отнял драгоценное время у города, под стенами которого бряцала оружием целая армия. — Я — не товар, милорд… — удивляясь собственной смелости, шепнула Дени и тут же стыдливо потупилась. Тонкие пальчики нервно вцепились в платье. — О, нет, миледи. — тут же отозвался десница, будто только и ждал, что этих слов. — Конечно, нет! Вы — будущее вашего дома. Только вам решать каким оно будет. А ваша красота поможет вам… Ни один мужчина не устоит перед вашими чарами, будь он даже королем. Денейра мельком стрельнула дивными глазками в Джоннела, какого уж и стесняться перестала. Лорд Анвин ладно пел! Только неправду… Говорит, что ни один мужчина не устоит, а сын Старка, меж тем, не ее выбрал, а леди Элейну, хотя в той красоты и с гулькин нос не наберется! Не то чтобы это цепляло… Лишь подтверждало пиковское вранье. — Может, и не устоит… — прошептала Денейра, и голос её прозвучал чуть громче, с внезапной хрупкой твердостью. — Но выбирать-то будет он, милорд. Не я. Вы предлагаете мне лишь сменить тюремщика. От одного — к другому. А я… я устала быть призом в чужих играх. Лорд Пик слегка наклонил голову, рассматривая ее словно неожиданно ожившую фарфоровую статуэтку. Его бархатный голос не потерял ни капли убедительности. — Игра, миледи, — это и есть жизнь. Одни в ней — фигуры, другие — игроки. Выбор прост: остаться фигурой, которую передвигают по чужой воле, или… научиться двигать другими. Брак — не цепи. Это союз интересов. А интересы — это рычаги. Красота и молодость — ваши козыри, не стоит ими брезговать. Подумайте о леди Бэйле. Разве она вышла замуж по любви? Нет. Но она правила Дрифтмарком без малого двадцать лет, и все трепетали перед ней. Она использовала свой брак как фундамент, а не как клетку. Денейра отвела взгляд к высокому окну, за которым виднелся уголок крошечного сада, где нашлось место всего только паре клумб и фонтану.Тетушка Бэйла… Да, она правила железной рукой. И умерла в огне, порожденном ее же амбициями и ненавистью. Одна. Ее уважали, боялись, но разве любили? Дени снова почувствовала тошнотворную пустоту в глубине живота. Ей не хотелось ничьего страха. Ей хотелось… Она точно знала чего хочет. Точно не этого бесконечного расчета и холодного взвешивания чужих достоинств на невидимых весах. Но едва ли теперь было время в открытую говорить о подобном. Джоннел Старк, всё это время молчавший, вдруг сделал шаг вперед. Звук его сапог по каменному полу заставил Дени вздрогнуть. — Лорд Пик. — голос Джоннела был низким и грубоватым, как скрип несмазанных ворот. — Вы говорите, будто старый договор — прах. Но клятва… её не так просто стереть. Мой отец жив… — Ваш отец, лорд Джоннел… — мягко перебил десница, наконец-то обратив к нему своё внимание. — … не в том положении. Ему точно теперь не до дрифтмаркских приливов. Будем откровенны, лорду Старку крупно повезет, если он переживет осаду и королевский гнев. А Король очень зол. Реальность такова: леди Велларион нужен союзник здесь, на побережье. А вам — чтобы ваше унизительное положение жениха, от которого отказались, не стало достоянием всего Вестероса. Тихий разрыв по взаимному согласию куда лучше. И мне кажется, что вас это устроит. Ведь так? В этих словах прозвучала непоколебимая, отточенная годами интриг правда. Джоннел стиснул челюсти, заливаясь румянцем, какой еще не мог скрыть, и Дени увидела в его стальных глазах разом слишком много всего — смущение, страх, беспомощную злость. Он тоже был пешкой, ожидающей своего часа. Лорд Анвин рачительно приберег их на будущее, чтобы выудить из рукава, когда настанет подходящий момент. Лорд Пик снова повернулся к Денейре, складывая пальцы домиком. — Сейчас, конечно, рано говорить о чем-то конкретном. Мы все можем только молиться, уповая на милость Матери… — неспешно произнес он. — Но когда угроза минует и туман рассеется я представлю вам… варианты. Достойные варианты. Поверьте, среди них будут и те, кто сможет оценить не только вашу красоту, но и ваш ум. Если вы его проявите. Он поклонился и двинулся к выходу, когда Денейра наконец отважилась задать вопрос, мучивший ее все это время. — Что с Альбертом? Где ваш сын, милорд? Голос странно дрогнул, и десница обернулся к девушке, воззрившись на нее пристальным взглядом. Денейре на миг показалось, что он видит ее насквозь, точно фигурку, сделанную из хрусталя. Мурашки подняли волоски на руках дыбом, но отступать она не собиралась. — Мне нужно знать. — выдавая себя с головой, шепнула Дени. Плевать что он подумает! На все плевать! В ее жизни осталось слишком мало вещей, зацепившись за которые можно было выжить. Не утонуть у горе. И это странное теплое чувство к сыну десницы было одной из них. Возможно, самой значимой, самой важной. Лорд Пик замер у дверей. Его лицо, обычно столь бесстрастное, на мгновение исказила тень — не гнева, а скорее холодного разочарования, будто ученик задал неуместный вопрос. Он медленно повернулся. — Мой сын… — произнес он с ледяной четкостью, от которой в комнате словно похолодало. — … сделал свой выбор. Он предпочел мятеж долгу. Романтику измены — безопасности своего дома. Он сейчас там. — десница махнул рукой в сторону окна, за которым лежал город. — Среди тех, кто осаждает Гавань. Денейра почувствовала, как сердце упало куда-то в ледяную пустоту. Альберт здесь. Он был так близко, всего за стенами, но эта близость оказалась страшнее любого расстояния. Он был по ту сторону. В стане врагов? Друзей? Пекло! Она не знала! В стане тех, кто бился на стороне Визериса. — Но как?.. — вырвалось у нее, прежде чем она успела подумать. — Как? — Пик повторил вопрос, и в его голосе зазвучала усталая горечь. — Не могу знать, миледи. Юношеский идеализм? Вера в чарующую северную справедливость? — его взгляд скользнул к Джоннелу, который стоял, опустив голову, и сжимал кулаки так, что костяшки побелели. — Должно быть, он считает, что защищает честь. Или любовь. Альберт, знаете ли, влюбчив. От этих слов Денейра неуместно покраснела. — О, нет, миледи. Я не имел ввиду женщин. — тут же поправился Пик. — Мой сын легко увлекается идеями и людьми. Скорее всего, он увлекся милордом Эйгоном и идет у него на поводу. А на деле ставит под удар все, что имеет, включая собственную голову. И я тут бессилен. Он сделал паузу, давая этим словам проникнуть в самое нутро. Дени представила, как голову Альберта отделяет от тела топор палача, и вздрогнула. Лорд Пик видел ее страх и мягко, почти отечески, закончил: — Так что молитесь о нем, леди Денейра. Молитесь о всех нас. А теперь извините. У меня есть город, который нужно удержать. И сын, которого, боюсь, придется остановить. Дверь закрылась, оставив Дени и Джоннела один на один в просторной, но вдруг ставшей невыносимо давящей комнате.

***

Гавань казалась другой. Больше от того, конечно, что в первый раз, когда Эйгон оказался под этими стенами, мысли его, равно как и взор, были обращены внутрь. Он помнил, как бесконечно перемалывал свое ущербное положение, находя его безмерно унизительным. В памяти до сих пор сохранились обрывки тостов в честь Джоннела, будущего лорда Винтерфелла, пока ему доставалось лишь насмешливое презрение. Как чудно, однако! Мейстер?.. В мейстеры идут либо блаженные идиоты, либо провинившиеся, либо… Бастарды. Он терпел, рачительно нанизывая обидку к обидке на бесконечную нить памяти. От того и запомнил из того дня только Анну с ее безумными выходками. Как не запомнить?! Как, если сердце разом вниз рухнуло? Эгг думал, что от страха, а оно от любви. Ээээххх… Теперь все ощущалось иначе. Больше его не интересовал Винтерфелл, Цитадель, оскорбленное бастардское самолюбие и косые взгляды. Оно и понятно! Нельзя слабину давать, когда замахиваешься на то, о чем даже помыслить страшно, не то, что вслух сказать! Тогда Эгг ощущал себя мельче песчинки на обочине тракта. Сейчас он был Таргариеном — внуком Черной Королевы, наследником Эйгона Завоевателя, которого выбрал дракон. И пусть о том толком пока и неведомо никому, но главное всегда внутри решается — в сердце, в крови, под кожей. … Он был Таргариеном… Любовной смесью зеленого и черного, золотого и красного, пламени и крови, чуть приправленной северной справедливостью и чувством долга. Он был концом войны — чудом, которого желали, но в какое ни капли не верили. Как поверить, что меж столько непримиримыми врагами возможна… любовь? Эйгон был невозможен, но существовал… … Стоял под стенами Гавани, сложив за спиной руки, неосознанно повторяя манеру отца. За спиной его щерились в небо ядовитыми жалами десятки скорпионов, но он не чувствовал себя в безопасности, пристально изучая высокие стены в тон запекшейся крови. Невозможно… Невероятно высокие! Должно быть, он просчитался. О, милостивые Семеро, этот город невозможно взять. С залива дул ветер, неся соленую сырость и запах гниющей водоросли. Эйгон втянул воздух полной грудью, будто пробуя его на вкус. Страх был. Он чувствовал его холодное железо на языке. Но это был вовсе не тот страх, что сжимает горло и заставляет взгляд опускаться вниз. Этот страх был острее, чище. Он бодрил, заставлял кровь бежать быстрее, а мысли — выстраиваться в жесткую, ясную линию. Невозможно взять… Но разве драконы не были невозможны для тех, кто видел лишь овец и волов? Разве сама его жизнь не была ответом на все «невозможно» этого мира? Он вспомнил слова мейстера Квила, вычитанные когда-то в пыльном фолианте: «Самая высокая стена начинается с трещины. Ищи трещину. Не в камне — в воле тех, кто за ней». Гавань была сильна камнем и сталью, но дрожала от страха. Страха перед ним. Перед волчьей тенью, что уже накрыла пол-континента. Они приготовились встречать чудовище, несущее свое собственное северное правосудие, противное самой сути Юга. Но как они встретят того, кто пришел не казнить, не рушить, а забирать? Чьи притязания зиждятся не только на силе, но и на праве крови, которая течет и в жилах некоторых за этими стенами? Изящный уголок рта дрогнул в подобии улыбки, и Эгг мысленно отодвинул башни и зубчатые стены, как отодвигают занавес. Перед ним был не неприступный город, а нервный узел, клубок застарелых обид, ненависти и страха. Нет, он не будет брать эту стену лобовым ударом. Он возьмет ее изнутри, как болезнь берет тело, проникнув через самую малую царапину. «Хмммм… Планируешь взять приступом какой-нибудь город? Хотя нет… Ты, пожалуй, скорее сожжешь...» Он разомкнул руки за спиной и потянулся, кости хрустнули с тихим щелчком. Чувство ничтожности окончательно испарилось, оставив после себя лишь спокойную, тягучую тяжесть — тяжесть долга и решения. Он был не песчинкой. Он был молотом — тем, что бьет не куда попало, а точно в клин, раскалывающий камень. Внутри ныло, болело, страдало, ничуть не слабее, чем тем утром, когда Эйгон силой оторвал себя от Анны, чтобы уйти не оглядываясь. Оглянулся — пропал… То все знают! Мальчишка силой гнал мысли-ощущения о любимой, но та все равно оставалась зыбким призраком на периферии сознания. Он прикусывал губу и тут же встречал медовый вкус ее поцелуя, а с тела еще толком не сошли синячки, старательно расставленные принцессой. На память! Боги, будто ее можно забыть! Большой палец неосознанно снова и снова возвращался к шраму даже сейчас, когда все думы Эйгона, казалось, были сконцентрированы на осаде Гавани. Мысль о ней была как открытая рана, к которой невольно тянулась рука. Но именно эта боль причудливо напоминала о его собственной неразрывной связи с Королем. Не давала забыть чья кровь в его венах, оставляла разум холодным и вовсе не злым. — Они готовы встретиться с тобой. Альберт возник за спиной шустрым демоном. Не было, не было и бах — туточки! — Со мной? — поднял бровь Эйгон, оборачиваясь навстречу другу. О, мальчишка за милю чувствовал недовольство Пика-младшего! Ну, не хотелось Альберту бросать Анну. И милость ее с ребятишками тоже бросать не хотелось. А того пуще не хотелось маячить под стенами Гавани, а то, что поручил ему Эгг, даже в дурном сне привидеться не могло! Чтобы он, сын десницы… Милостивые Семеро! Снесут… Снесут башку-то! Как пить дать! Бедняга даже с лица спал! Похудел, посерел… Будто выцвел. От этого от всего и от мыслей о Дрифтмарке, что, раз заполнив разум мглистым черным туманом, никак не желали отступать. Под ложечкой так и сосало! Пустота такая… Ужасная! — С тобой, с Талли… Думаешь, им не все равно кому в рыло плюнуть? — пожал плечами Альберт, тревожно поглядывая на город поверх Эйгона. Сомнения накатывали волнами, и мальчишка едва на стену не лез от отчаяния. Подумать только! Привести армию к порогу собственного дома! Эйгон скривился. Надежды не было. Утекла вся с кровью принца Эйниса да в серые камни Харренхолла впиталась! Отчасти поэтому он оставил Анну и Джей в Харренхолле. Они больше не имели значения. Да, Король любил их, но простить смерть сына, наследника, будущего династии, конечно, не мог. Все рухнуло, и никакие слова не могли вернуть лорда Старка домой без кровопролития. Никакие слова не могли оправдать самого Эйгона… Ибо он сам чувствовал вину за смерть брата. — Думаешь, сам Король выйдет к нам? — Эгг нервно сглотнул. Он готов был выстоять перед любым, кроме Эймонда. Одна мысль о том, что придется смотреть ему в глаза, заставляла сжиматься внутренности в тугой болючий узел. — Нет. — Альберт покачал головой, и в его голосе прозвучала странная смесь облегчения и нового страха. — Выйдет мой папаша. Эйгон кивнул, не в силах решить, стало ли от этого легче. Лорд Анвин — умный и крайне сильный игрок. С ним можно иметь дело, возможно, даже договариваться... Но за каждым его словом будет стоять призрак Эймонда, незримо присутствующий в каждой бойнице, в каждом взгляде со стены. Мальчишка Пик нервно переминался с ноги на ногу, и Эггу вдруг стало жаль его. Альберт был заложником своего имени и их дружбы, разорванным меж долгом перед отцом и верностью мятежникам. — Скажи им, что я выйду на переговоры. Один. — голос Эйгона прозвучал ровно, без колебаний. Он видел, как побледнел Альберт. Это была глупость, почти самоубийство. Стрела, выпущенная со стены, могла оставить войско Севера без лидера, командира, без знамени, наконец! Но именно в этой кажущейся уязвимости была сила. Это был жест, который не сделал бы ни любой разумный полководец. Жертва, поданная под соусом дерзкой уверенности. — Талли скажи, что десница желает видеть только меня… Как старшего сына лорда Старка. — брезгливо добавил Эгг. — Талли не будет стоять со мной плечом к плечу. Ни он, никто другой. Здесь только я могу говорить с… Королем. …С отцом… Слово застряло в горле шипастым комом, мешая дышать. Боги… Он чувствовал кровь Эймонда Таргариена в своих венах так же реально, как испепеляющий жар немилосердного светила на коже. Она терлась о стенки сосудов, тихим шорохом нашептывая о своем тягостном кровавом наследии, от которого невозможно было отмахнуться так просто. Она просила о пламени, и Эйгон готов был дать его в избытке, чтобы весь Вестерос увидел рождение нового Таргариена здесь и сейчас под стенами Гавани. — И готовься к ночи… — интимно понизив голос, шепнул Эйгон. — От тебя зависит кто завтра сгорит быстрее: мы или они. Альберт меленько закивал, что заморская игрушка, но складка на лбу выдавала непривычное метание юнца, для которого это самое они тоже было мы. Эгг вновь обернулся навстречу Гавани. Что ж… Он просчитался в высоте камня, но в людях просчитаться было невозможно. А значит, игра только начиналась. Он ударит в самое слабое место, и… Взгляд зацепился за нечто, ломающее стройную картину городских укреплений. Нечто, от чего мороз побежал по коже, вопреки невыносимому зною разогретого воздуха. Нечто, что вывесили здесь специально для него.

***

Полуденное солнце жгло воистину немилосердно. Люцерис была уверена, что сам Неведомый дал ему волю высосать жаром своим всю воду из тел простофиль, неосмотрительно рискнувших покинуть собственные дома и подставить маковки под обжигающие лучи. Да, да! Именно тех, что вереницей настырных муравьев карабкались на раскаленную крепостную стену, дабы засвидетельствовать встречу переговорщиков. Где-то там, внизу, лорд Анвин должен был повторить слова его милости, не убавив, не прибавив и не переврав ни единого. Иначе… Да ладно вам! Король много грозится, но не может того быть, чтобы руку на десницу своего поднял. По крайней мере, Люк в это и капли не верила. Плотная ткань цвета самого глубокого сапфира впитывала тепло, разогревая кожу. Ладонь пульсировала болью, напоминая о том, кто она теперь. Зонтик над головой не давал и капли облегчения, а пятки так и жгло сквозь подошвы. Но Люцерис шла, как и все вокруг, гонимая приказом Короля и неумолимым желанием воочию увидеть ту неимоверную силу, что оказалась под стенами Гавани благодаря Эйгону. Она ступила на последнюю широкую ступень ведущей на стену лестницы и на мгновение замерла, охваченная странным чувством. Мир будто оборвался за кромкой красноватого камня. Затем ушей коснулся гул — не голосов, а единого, ритмичного дыхания сотен людей, затаившихся в ожидании. Люк шагнула вперед… И перед ней открылась бездна. Там, где в обычное время под стенами Гавани бурлил оживленный рынок, теперь простиралось море. Живое, темное, колышущееся. Воины. Тысячи и тысячи тел, доспехов и наконечников копий, слившиеся в единую, непроницаемую для взгляда массу. Они стояли молча, и от этой тишины, идущей снизу, становилось страшнее, чем от любого боевого клича. Солнце медленно ползло по этому морю слепящими бликами, и оно сверкало, переливаясь чешуей гигантского зверя, прилегшего отдохнуть у самых стен. Люк прищурила глаза и увидела десятки до боли знакомых знамен. Боги… Здесь были все! Даже те, кто некогда презирал ее и ее сына, предполагая в нем плод греха. Эйгон смог невероятное — ненавистью и жаждой справедливости спаял их воедино. Дыхание перехватило, перед глазами зароились алые мошки. О войне говорили так часто и много, что Люк почти и не верила в ее реальность. Ее настоящим был Эймонд. Он и его израненая душа. Вес серебряной головы на ее коленях был более вещественным, чем многотысячные армии, марширующие где-то по Тракту. Люцерис отыскала взглядом фигуру лорда Анвина, поднявшегося наверх немногим ранее. Он стоял у самого края парапета, прямой и неестественно неподвижный, будто вырезанный из того же самого кроваво-красного камня. Рядом с ним пустовал помост, специально возведенный для Эймонда. Ее взгляд наткнулся на выступ башни дальше помоста. И мир рухнул. Люк пошатнулась, но ухватиться было не за что. Она не имела опоры кроме той, что была внутри. — Что же это… — почти беззвучно шепнули губы, пока пальцы легли на шею, до боли впившись ногтями в нежную кожу. Там, за крепостной стеной, на выступающей балке висела массивная железная клеть. В ней, прикованный за шею толстой цепью, на коленях стоял человек. Солнце падало на его окровавленные светлые волосы, на спину, исполосованную ударами. Он был обращен лицом вперед, к тем, кто должен был это видеть. Даже с большого расстояния Люцерис узнала линию плеч, изломанную, но все еще упрямую. Узнала россыпь тонких шрамов, которых она сотни раз касалась губами, зная на ощупь каждый. … Криган… Воздух вырвался из легких тихим, бессмысленным стоном. Гул толпы, жар, пульсация в ладони — все исчезло, растворилось в ледяной пустоте. Осталось лишь это зрелище: ее волк, ее муж, Король Севера, прикованный как бешеный пес на потеху врагу. Его голова безвольно склонилась на грудь, и лишь слабое, едва заметное движение ребер говорило, что он еще дышит. Что он еще жив в этом унижении. Люк не почувствовала, как ногти впиваются в шею до крови. Не слышала сдавленного шепота вокруг. Весь мир сузился до точки — до клетки, до цепи, до его изуродованной спины. Внутри все превратилось в осколки. Воспоминания вспыхнули ощущениями, заставив кожу пойти мурашками: его холодные пальцы на ее щеке, хриплый смех, ласковый серый взгляд и нежный шепот у уха. Ее сильного непобедимого Кригана не просто унизили… Его сломали. Эймонд его сломал. Тишина в ее голове взорвалась оглушительным гулом. Гнев, острый и ясный, как лед Севера, пронзил шоковое оцепенение. Люцерис с трудом оторвала взгляд от клетки, и ее глаза встретились со взглядом лорда Анвина. Он смотрел на нее с того края парапета, и в его лице не было ни удивления, ни сострадания. Было лишь знание. Он знал. Знал это заранее. И теперь наблюдал, как правда вонзается в нее отравленным клинок. — Ублюдок! Ты лгал! — зашипела Люк, быстрее молнии оказавшись перед лицом десницы. Пальцы, оторвавшись от шеи, впцепились в ворот его камзола. — Тише, миледи. На нас смотрят тысячи глаз. — ровно произнес лорд Анвин, не пытаясь противиться внезапной атаке. — Ты предал меня! — голос ее сорвался на хриплый шепот, полный такой ненависти, что сам воздух вокруг, казалось, вот-вот закипит. — Ты позволил это! Ты обещал, что если я соглашусь, то с ним ничего не случится! Лорд Анвин не дрогнул. Его глаза, теплые и печальные, не отрывались от ее искаженного яростью лица. — Я ничего не обещал вам, миледи. Вы сами выбрали свой путь. — каждое слово было отчеканено, лишено даже тени эмоций. — А теперь отпустите меня. Или вы хотите, чтобы все увидели, как их Королева теряет остатки достоинства? Ее пальцы разжались сами, будто обожженные его спокойствием. Люцерис отшатнулась, ощущая, как почва уходит из-под ног вновь, но теперь не от шока, а от осознания полного, абсолютного одиночества. Она оглянулась на море воинов, на сверкающие на солнце штандарты. Взгляд снова притянуло к клетке. Криган пошевелился. Его голова медленно, с нечеловеческим усилием поднялась. Он смотрел не на толпу, не на стены. Казалось, он смотрел прямо сквозь них, в никуда. Но потом, будто почувствовав на себе ее взгляд — она знала, он всегда ее чувствовал, — он медленно, очень медленно повернул лицо в ее сторону. Расстояние было слишком велико, чтобы разглядеть глаза. Но она увидела напряжение в его шее, упрямый, знакомый до боли угол подбородка. Он не просил пощады. Не показывал слабости. Он просто смотрел. И в этом молчаливом взгляде, долетевшем до нее сквозь жар и унижение, была вся их общая жизнь. Все, что она позволила себе не вспоминать так долго. — Возьмите себя в руки, принцесса. — лорд Анвин позволил себе коснуться ее плеча легким успокаивающим жестом. — В таком состоянии вы не сможете помочь ни мужу, ни сыну. Король… уже здесь. Карие глаза скользнули за ее спину, давая понять, что Эймонд совсем близко. Она не видела Эймонда почти сутки. После похоронной службы они вместе вернулись в замок, и он тут же покинул ее, не проронив и слова. Он не вернулся ночью, и теперь Люк прекрасно понимала, чем его милость был занят, пока она меняла шагами спальню, не находя себе места. … Мучил Кригана… О, Люцерис не сомневалась и секунды. Может, не собственными руками, но разве грех от этого меньше?.. Люцерис выпрямила спину. Пальцы разжались, она медленно, с невообразимым трудом натянула на лицо маску ледяного безразличия, которую годами оттачивала в чертогах Виниерфелла, заменяя Кригана, отправила платье. Жара, боль в ладони, гул толпы — все вернулось, сводя с ума, сталкивая в пучину тягостной агонии без конца и без края. — Мне пора, принцесса. Там уже ждут. — лорд Анвин взглянул вниз, заставив Люцерис последовать его примеру. Взгляд, скользнув за парапет, упал на небольшую группу людей, стоявших в стороне от основного строя армии. Лорд Талли, тонкий, как девица, и совершенно невозмутимый в своих синих с алым одеждах, упрямо рассматривал ногти на холеной руке. Лорд Сервин. Альберт. О, эти непослушные пшеничные волосы не узнать было невозможно! А впереди них… Люк едва не вскрикнула. Это был больше не ее мальчик! Даже не юноша. Мужчина в латах, с мечом на бедре, с осанкой командира. Лицо его было будто выточено суровым резчиком, с твердым подбородком и холодным, оценивающим взглядом, который медленно скользил по стенам Гавани. Невыносимо похожий на отца… И невозможно другой. … Эйгон… Ее сын. Маленький Эгг, который боялся грозы и заливисто верещал, когда она щекотала его. Стоял, скрестив руки на груди, и снизу вверх смотрел на клетку, вывешенную специально для того, чтобы он потерял голову. Страх, острый и липкий, сдавил горло куда сильнее, чем ярость. Один… Он собирался говорить один, взяв на себя перед лицом Эймонда всю ответственность за каждого мятежника, что рискнул поднять меч против драконьего самоуправства, за похищение Королевы, за смерть принца Эйниса, наконец. Люк изо всех сил пыталась обелить сына в глазах Эймонда, заходя и так, и эдак, юля, как лисица… Выжидала момент, когда тот был особенно уязвим, чтобы смягчить драконье сердце. А мальчишка разом перечеркнул все одной только бездумной выходкой. Стать здесь одному значило признать себя виновным в самых страшных грехах и преступлениях, требующих неотвратимого возмездия. Смертью… Тело непроизвольно дернулось, когда рука Эймонда легла на плечо. — Идем. — тихо сказал он тоном, не терпящим возражений, и плавно направил к резному деревянному креслу, установленному рядом с его собственным, массивным троном из черного дуба. Его пальцы, сжимающие ее плечо, были тверды и неумолимы. Усадив, Эймонд не отпустил ее сразу, а задержал руку на спинке сиденья, склонившись так близко, что губы почти коснулись ее виска. — Смотри. И помни, чья ты.— его шепот был горячим и влажным, как дыхание дракона из самой страшной сказки. Это был не совет — приговор. Люцерис застыла, чувствуя, как этот жест — собственнический, демонстративный — обжигает ее сильнее полуденного солнца. Для тысяч глаз внизу и для горстки лордов на стене она была трофеем, знаком его абсолютной власти. Для Эйгона — предательницей. Для Кригана — последним ударом. Кресло под ней будто отрастило шипы и иглы, в раз обернувшись орудием изощренной пытки. Люк видела, как взгляд Эйгона, поднявшийся на стену, на долю секунды зацепился за эту позорную картину: его мать в тени Короля. Его лицо не дрогнуло, лишь глаза сузились, став еще холоднее. Затем он отвел взгляд, будто не желая мараться об это омерзительное зрелище. Это было хуже крика, хуже проклятий. Люцерис впилась ногтями в резные драконьи морды на подлокотниках, молясь всем Богам разом, чтобы под ней разверзлась земля, избавив, наконец, от страданий. Но мир оставался неумолимо твердым, как и Эймонд, откинувшийся на своем троне. Она сидела, выпрямившись, немая и недвижная, точно статуя, глядя прямо перед собой. Больной агатовый взгляд ее был прикован к лорду Анвину, который начал говорить, озвучивая драконью волю. Слова доносились словно сквозь толщу воды — глухие, бессмысленные обрывки. Весь ее мир разделился на три полюса: железная клетка слева, где медленно угасал Криган, напряженная фигура Эйгона внизу и невыносимая тяжесть руки, занявшей место на ее колене. А она сама обернулась связующим звеном в этом адском треугольнике, живым доказательством предательства, которое каждый из них видел по-своему. Она смотрела то на сына внизу, застывшего, как изваяние, то на клетку, где едва шевелилась избитая спина ее мужа. И понимала, что это и есть самая изощренная пытка — быть прикованной взглядом к гибели обоих, не имея права даже пошевелиться. Лорд Анвин говорил, что она всесильна, что ее воли достаточно для завершения войны… А она верила. Дура! Боги, какая дура! Здесь, на этой невыносимой жаре рядом с Эймондом, на виду у мужа и сына, она чувствовала себя опозоренной больше, чем если бы ее протащил. по городу без одежды. Это было тихое, изощренное унижение, растянутое на долгие минуты. И она была беспомощна постоять даже за себя и собственную честь, не говоря о жизни дорогих ей мужчин. Внутри бушевал хаос из любви и ненависти, разрывающий на части ее больное нестабильное я. Люк и Люси - слишком разные, чтобы ужиться в одном человеке, не могли совпасть ни в чем. Даже в самой малости! В крови Люк горело драконье пламя, мятежное и гневливое, что могло признать и выбрать только равного. Она любила вопреки, мятежно и гордо, обращая унижение в знамя. Принцесса Таргариен до дрожи в коленях ненавидела все навязанное ей чужой волей. Люси Старк была холодна и прагматична. Любовь для нее была долгом и спасением, необходимостью, гарантией ее жизни и жизни ее сына. Она снова и снова выбирала достойного, находя остальных ущербными перед идеальным образом ее мужа. И она ненавидела прошлое, которое заставляло ее жить в страхе. Прошлое, что заставляло ее страдать каждый день. Лишь одно объединяло их, скрепляло, не давая сойти с ума: они обе любили Эйгона. От чьей бы крови он ни был, он оставался самым уязвимым сыном Люцерис. Над ним всегда висела аморфная неясная угроза, заставлявшая замирать материнское сердце. Теперь угроза стала явной. Ужасно ясной и резкой. Каждое слово лорда Анвина отдавалось в ее ушах язвительной насмешкой. Милости ждать не приходилось. Они вывесили Короля Севера в клетке, как трофей. Они сломали его. Какой милости можно мечтать после этого? Это был спектакль, жестокая игра, где Эйгону отводилась роль просителя, а Кригану — наглядного пособия о цене неповиновения. И она, Люк, была посажена рядом с драконом, чтобы все видели: даже ее любовь и материнство обратились в прах перед его волей. Внезапно Эймонд наклонился к ней снова. — Наш ублюдок — настоящий Таргариен. — тихо произнес он, и в его голосе прозвучала ледяная усмешка. — Жаль. Из него мог выйти правитель. Она медленно повернула к нему голову, и ее взгляд, чистый и острый, как клинок, встретился с его единственным глазом. В нем не было ни мольбы, ни ненависти. Одно лишь понимание. — Ты убьешь его. Так? — безжизненно произнесла она, совершенно не нуждаясь в ответе.

***

Эйгон помнил, что по началу жара была пыткой. За пределами Харренхолла нечеловеческий зной, от которого не было спасения даже в тени, сводил с ума. Перекочевав в шатер, первые дни мальчишка почти не спала, с трудом ел, потел, как загнанный мерин, а пил еще больше. Потом привык. Молодое сильное тело быстро адаптировалось, смирившись с духотой, жаром, пылью. Гибкий мозг снова и снова раскладывал партии, каждая из которых сулила проигрыш, сердце рвалось к Анне, а руки лишь крепче держали меч, тело резче и ловчее уклонялось от наскоков очередного противника. День за днем Эгг учился жить в новом мире, где нужно было быть сильным, умным, выносливым, расчетливым, дальновидным и, Пекло всех забери, рисковым! И теперь он рисковал, стоя под палящим солнцем, с грузом ответственности за всех тех людей, что оказались у него за спиной. Хотел он этого или нет, но благодаря его воле все они пришли сюда — в точку пространства-времени, выход из которой лежал через Пекло и драконье пламя. И если они хотят выжить, он должен стоять здесь. Один. Чтобы, когда придет время, никто не усомнился в его праве… Одежда под доспехом давно промокла и гадко прилипла к перегретой распаренной коже. По спине бежали мурашки, во рту горчило, шею ломило из-за того, что пришлось запрокинуть голову. Но Эйгон смотрел. Долго-долго. Внимательно. Так долго, что вся эта отвратительная картина наверху, похоже, отпечаталась на сетчатке, проникла в сам мозг, чтобы остаться там навсегда. … Униженный, избитый до полусмерти отец… Выставленный на посмешище, точно зверь… Бледная мать с неестественно выпрямленной спиной, не сводящая насмерть перепуганных глаз с него, с Эйгона… И подле нее он… Тот, кому Эйгон задолжал жизнь… Эгг больше не верил, что все это безумие поможет освободить Кригана. После смерти Эйниса последние иллюзии рассеялись. Кровь за кровь. Но он верил в другое. В то, что эти жертвы не будут напрасны. В то, что у них есть шанс сломать колесо и вернуть мир во все уголки Королевства. Пусть и ничтожно маленький. Однажды решившись встать между Черными и Зелеными, Эйгон не собирался отступать. Он — Эйгон Таргариен, кровь от крови драконьей династии, дракон, вскормленный волком, и он завершит войну. Вера эта неугасимо горела в нем раскаленным до бела углем. Она давала силы идти вперед. Она не грела — обжигала изнутри, не давая сломаться, не позволяя отвести взгляд от жуткого зрелища. Он победит и вернется к Анне. Потому что обещал. Потому что иначе нельзя. Мысль о ней заставила его пальцы сомкнуться на эфесе так, что кожа побелела. Ужасно четко Эгг помнил каждую черточку ее милого личика, искаженного ужасом в тот миг, когда тельце Эйниса падало на пол. Этот ужас теперь был его топливом. Теперь мальчишка знал, что проделал этот безумный путь не ради королевства, не ради мести за отца, даже не ради спасения матери. Он сделал это, чтобы освободить мир от чудовищ, подобных его кровному отцу и дяде. Время тянулось, липкое и тягучее. Эгг не шевелился, продолжая смотреть на Кригана, что почти не двигался, припав щекой к прутьям. Он был слаб, и мальчишка невольно поймал себя на холодной рациональной мысли, что отец может не дожить до утра. Эйгон опустил голову, потер шею. Нет, лорд Старк не мог победить чудовищ. Человек, как бы силен он ни был, не может одолеть дракона. Для этого нужен другой дракон. Ворота открывать не стали. Вместо этого опустилась узкая решетка бокового хода, и из черного зева, будто из каменной пасти, показалась небольшая группа. Впереди шел лорд Анвин Пик. Он не изменился — такой же подтянутый, с лицом чеканной меди и спокойными, все понимающими глазами. Лишь легкая тень усталости в уголках рта выдавала напряжение последних недель. Без доспеха! Конечно же, без! Эйгон даже хмыкнул. Ни малейшего сходства с Альбертом! Только безумец мог предположить, что у этих двоих одна кровь! Но, меж тем, мальчишка Пик тоже отказался от стали на собственном теле. Десница остановился в десяти шагах, его рыцари замерли позади живым щитом. Взгляд его, тяжелый и оценивающий, ощупал Эйгона с ног до головы, будто пытаясь отыскать в нем слабину. — Милорд Старк. — голос Анвина был ровен, без капли приветствия или неприязни. Просто констатация. Он не назвал его «Эйгоном». — Вы желали быть услышанным. Говорите. Король слушает. Последняя фраза повисла в воздухе многозначительным звоном. Конечно, Эймонд слушает! Ушами своего десницы и говорит его ртом, но все равно Эйгон почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он выпрямил спину, встречая взгляд лорда Пика. — Я желал встречи не за тем, чтобы требовать сдать город, лорд Анвин. Его я возьму сам. И не для того, чтобы напоминать о силе, что стоит у ваших стен. Ее видно и без пустой болтовни. — начал он, и собственный голос показался ему чужим, слишком спокойным для бушующего внутри шторма. — И я больше не буду терпеть унижения, предлагая обмен. Лорд Анвин многозначительно приподнял бровь, разглядывая собственного сына через плечо Эйгона. — Можете передать Королю, что здесь нет ни его жены, ни дочерей. Они остались в Харренхолле. Я не буду мучить невинных женщин, прикрываясь ими, как щитом от драконьего пламени. Теплые карие глаза десницы пересеклись с льдистой фиалкой эймондова бастарда. — Не вы ли прислали его милости голову юного принца? — брезгливо дернул уголком рта лорд Анвин. На лбу его выступила испарина. — Слушайте, Пик… — Эйгон шагнул вперед, резко сократив расстояние настолько, что теперь его слышал только тот, кому они предназначались. Белые плащи за спиной Пика зашуршали сталью, но тот остановил их жестом. — Я не желал смерти брата. Вы это знаете лучше меня. Я не желал войны. Спросите Альберта. Эйниса убили по приказу Визериса. Я не успел… Судорога прошла по лицу Эйгона, и он упрямо сжал губы, эмоцией подтвердив сказанное. — Возможно, как человек, я верю вам, милорд, но что это меняет? Юный принц мертв, Король в бешенстве и скорби. Армия Севера под стенами Гавани, и ваш… Отец… Лорд Старк… — подумав, уточнил Пик. — Умрет, стоит вашим людям выпустить первую стрелу. Король приказал перерезать веревку… — он махнул рукой наверх, указывая на канат, на котором болталась клеть с Криганом. — Вы пробудили дракона, что дремал долгие годы. — голос Анвина стал еще тише, почти интимным, будто они вели беседу у камина. — Вы знаете, что это значит. Любая попытка штурма — и ваши люди сгорят у вас на глазах. И вы последуете за ними. В Пекло. Вы пришли за смертью и найдете ее. Эйгон не отвечал. Он снова поднял взгляд к клети, где темнела неподвижная фигура. Пусть это будет смерть. Но не та, которую они задумали. Не спектакль. Не казнь раба. Криган Старк умрет как лорд Севера, с мечом в руке, пусть этот меч будет поднят рукой его сына. В этом была ужасная, извращенная справедливость. — Пробудили дракона… — криво усмехнувшись, повторил Эйгон. — Именно поэтому я здесь, милорд. Все мы здесь! — он повысил голос, чтобы его было слышно. — Чтобы закончить войну! Больше не будет Зеленых и Черных! Завтра Гавань падет и наступит эра справедливости! Эра, где не будут жечь замки и резать младенцев. Где не будут забирать чужих жен, как трофеи. Эра, где сын не будет вынужден смотреть, как его отца истязают на потеху толпе! Моя эра. Эра Эйгона Таргариена. — сорвавшись на крик, голос раскатился по каменным стенам и вернулся к нему многократным эхом. Он сделал шаг назад, снова окидывая взглядом стену, клеть, неподвижные фигуры короля и собственной матери. — Скажи ему, Пик. Скажи Эймонду. Он может спрятаться за стенами, за пламенем Каннибала. Он может убить моего отца. Но завтра, когда мои воины войдут в город, я найду его. На земле или в небе. И мы закончим это так, как и должно. Кровь Таргариенов против крови Таргариенов. Дракон против дракона. Лорд Анвин слушал, не двигаясь, лишь тень усталости в уголках рта едва приметно углубилась. Он допускал, что мальчишка может возжелать власти, но находил это маловероятным. Все, что он знал об Эйгоне, то, каким он видел его ранее, говорило не в его пользу. Замкнутый, диковатый, вспыльчивый… Пик смотрел и не находил в нем качеств, необходимых лидеру. Ошибался! — Вы выросли, Эйгон. — тихо сказал Анвин, и впервые за всю беседу в его голосе прозвучала не официальная холодность, а почти человеческая горечь. — Вы признали свою суть. Я передам ваши слова моему королю. — произнес он ровно. — Но знайте, что вы выбираете не битву, а бойню. Пламя не различает знамён. — Будет так, как пожелают Боги. — отрезал Эйгон. — И это последнее, что я скажу Королю через ваши уста. Дальше мы будем говорить языком стали и огня. Повернувшись, он пошел прочь, к своим позициям, спиной к стенам Гавани и к прицельным взглядам лучников на башнях. Каждый шаг отдавался в висках тяжелым стуком. Он ждал свиста стрелы в спину — это был бы достойный, простой конец. Но выстрела не последовало. Тишина, что опустилась за его спиной, была красноречивее любых угроз. Это была тишина перед драконьим ревом. А впереди его ждал лорд Талли с холодом стали в глазах.

***

Ночь опустилась на Гавань погребальным саваном, так и не даровав желанной прохлады. Дневной зной, невыносимый и липкий, застрял в каменных тисках узких улочек, не желая отступать. Он поднимался от раскаленных за день плит мостовых, отслаивался от стен, сочился из пересохших колодцев, висел в воздухе тяжелым, затхлым паром, перемешанным с запахами гнили, пота и страха. Город задыхался. В страхе и агонии никто не приметил фигуры, рассыпающиеся по узким улочкам. Тут две, там три… Кто поймет что творится?! Это Гавань! Знаешь, сколько сброда тут мается? И все крысками у стен жмутся, все недоброе замышляют. Окна и ставни домов, распахнутые в тщетной надежде на ветерок, зияли темными провалами. Изредка в них мелькали бледные тревожные лица. Не пели сверчки. Даже море у подножия Эйгонова холма казалось спящим, тяжелым и маслянистым, едва шелестящим о прибрежные камни. Зато за стенами, в долине, жизнь клокотала тихим, угрожающим гулом. Лагерь пришельцев раскинулся бесконечной темной кляксой, поблескивал чешуйками бесчисленных костров. Их пламя будто бы еще усиливало жару, добавляя к ней дрожащее марево. В зловещей тишине из тьмы доносились четкие, деловитые звуки: лязг железа о точильный камень, приглушенные команды, ржание усталых коней. Это не было хаосом недолгой стоянки. Войско Эйгона жило особой выверенной жизнью, подобно гигантскому механизму, методично готовясь к утру. Ветерок, едва шевеливший знамена с лютоволком Старков и форелью Талли, гнал в город запах древесного дыма, конского навоза и холодной стали — запах опасности. На стенах же Гавани царило напряженное безмолвие, нарушаемое лишь мерными шагами дозорных. Стража в золотых плащах и городские ополченцы, обливаясь потом, жались к горячим камням, не в силах отвести глаза от моря огней внизу. Руки их скользили по древкам копий, влажные от пота. Никто не говорил о завтрашнем дне вслух, но каждый думал об одном: о первом гуле таранов, свисте стрел и о том, выдержит ли камень. Жара превратила доспехи в орудие изощренной пытки, но снимать их никто не решался. В Красном замке, где каменным стенам кое-как удалось сберечь жалкие крохи прохлады, при свете дымных факелов и масляных ламп собрались командиры секторов в попытке согласовать то, что неизбежно должно было превратиться в хаос. Их лица, покрытые испариной, были жесткими, напряженными, усталыми. На столах ворохами лежали карты и списки: запасы воды, которыми следовало распоряжаться рачительно, баллисты на стенах, котлы со смолой. Каждое решение взвешивалось, ибо цена ему — жизнь сотен на стенах и тысячи в городе. Гонцы прибывали и отбывали бесшумно, их мягкие сапоги лишь шуршали по коврам, расстеленных для приглушения звука. Здесь был и Король. Напрочь пропахший драконьим духом, наблюдал, чутко вслушиваясь в напряженные перебранки, что вспыхивали то там, то тут. От жары, от нервов. А над всем этим висела ночь — густая, горячая, беспросветная. Даже луна, выглядывавшая из-за облаков, казалась тусклой и выцветшей, что старый медяк. Серебряный лик ее холодно и безучастно взирал со своей высоты на два мира, разделенных полосой камня: один — застывший в тревожном оцепенении, другой — методично готовящийся к первому удару. Последние часы мирной жизни текли медленно, один в один застарелый мед, и каждый в столице, от нищего в канаве до лорда в башне, чувствовал это тягучее движение секунд в собственных жилах. Лето, пиршество жизни, готовилось завершиться кровавой жатвой. И первый луч нового дня, обещавший быть ослепительно-жестоким, должен был стать сигналом. Восходящие потоки перегретого воздуха шевелили ночное платье Люцерис, цеплялись за покатые плечи, унося в звездную темноту ее мысли. Внизу, у подножия башни, у самой кромки моря, дремал Каннибал. Огромный, как холм из плоти и чешуи, копил силы для утреннего полета. Его бока мерно вздымались, и с каждым выдохом из ноздрей вырывался слабый дымок. В безветрии он собирался безмятежным облачком, окутывая рогатую голову. Она знала его запах — серный, острый, с привкусом расплавленного камня и древней крови. Армия ее сына была там — позади Гавани. Беззащитная перед чудовищем, что откроет глаза с рассветом. Тысячи костров, затушенных к полуночи, оставили после себя невидимую дрожь в воздухе, смешанную с запахами страха, пота и холодного железа. Завтра Эйгон поведет их на стены. Завтра начнется резня. А послезавтра? Она пыталась представить вкус. Не мяса, нет — вкус мяса она знала прекрасно. … Пепла... Того самого, что оседает на губах после драконьего пламени, тонкий, как пыль, сухой и безжизненный. Он не горчит. Он на вкус как ничто, как полное отсутствие, и в этом была своя бездна. Смерть от клинка остра и конкретна. Смерть в огне — это растворение. Исчезновение крика в ревущем горне, плоти — в ослепительном свете, костей — в серой пыли, что потом месяцами будут выметать со дворов. Она отвела взгляд от спящего зверя и посмотрела на окна королевской опочивальни. Окна были темны. Эймонда не было. В памяти всплыл давний урок мейстера: тело человека на две трети — вода. Огонь дракона выпаривает ее мгновенно. Сначала испаряется влага из глаз, и те мутнеют и лопаются. Потом закипает кровь. Считалось, что боль длится миг. Люцерис сомневалась. Миг — понятие растяжимое, когда твоя собственная плоть превращается в факел. Она представила гвардейца с лютоволком на груди, застигнутого выдохом Каннибала. Не крик, а короткий, обрывающийся хрип. Затем силуэт, танцующий в вихре пламени, чернеющий, рассыпающийся. И тишина после. Внезапно ей стало холодно, будто вся кровь разом застыла, став холоднее льда, но Люк не двинулась с места. Этот холод был предвестником чего-то чудовищного... Того, что тенью бродило по кромке сознания, отдавая эхом старого вопроса: … Люк или Люси? Люк или… или… Она думала о тех, кто будет гореть. Не только о солдатах в доспехах. О служанках, прячущихся в подвалах. О стариках, что не смогут убежать. О детях. Огонь нельзя удержать. Несомненно, он войдет и в город. Неумолимый. Голодный. Жадный. Их пепел будет таким же безвкусным, как пепел воина? Или в нем останется привкус невинности, горький, как миндаль? Еще каких-нибудь пять часов и Каннибал взовьется не для защиты города — для защиты проклятого железного чудовища, дремлющего в недрах замка. Огонь падет на отряды, смешав в одном костре и преданных Эйгону мечников, и выходцев из Речных земель, коим повезло выжить в хаосе предыдущей войны. Сталь дает шанс, пламя неизбирательно. Принцесса сжала пальцы на теплом камне. Желал Эймонд того или нет, но, смешав свою демоническую кровь с ее, он поделил надвое и ответственность. И теперь Люк ощущала всю ее непомерную тяжесть. Она не отдаст приказа, не скажет страшного призыва к пламени, но в каждой смерти будет и ее вина тоже. В каждой смерти… В каждой… Всю жизнь Люцерис бежала от войны, но та все равно настигла ее, вонзившись в самое сердце, разрезая его на живую. Боги! Лучше бы это была сталь. Простая и честная. Один удар — смерть. Война же не остановила сердце — грубо и небрежно раздирала на части, намертво вцепившись бульдожьей хваткой. Больно! Невыносимо больно… Где-то в городе завыла собака. Каннибал шевельнул крылом, и чешуя блеснула серебром в призрачном лунном свете. Идеальная машина для убийства сейчас он казался едва ли опаснее котенка в своей безмятежности. Ночь опасна и лжива. Неверным серебряным светом заостряет внимание на слабостях тел и душ. Прячет в тенях клыки и когти. Люк помнила каким обманчиво ранимым казался Эймонд теми лунными ночами, что выпали на их долю. В эйфорическом экстазе она не могла насмотреться на идеальный валирийский лик, будто сотканный из лунных серебряных нитей. В нем не было и капли земного. Земля не рождает такой красоты. Где-то Люк слышала, что Мелеис, богиня любви и плодородия, могла выбирать кем быть сегодня — мужчиной или женщиной. О, если в этом можно было сыскать хоть каплю правды, то живая сторона лица ее любимого смело могла бы посоревноваться с древним божеством. В то время как вторая… Жила своей особой жизнью. Пугающей и притягательной. Наблюдая ночами напролет за чернотой граненого камня, Люцерис уверилась в том, что не только она смотрит и видит. Она могла сколько угодно не признавать простой истины, но Боги все видят: Люк боялась той части его лица, где дремал сапфир. Страх этот был особенным — не леденящий, а согревающий, не отталкивающий, а зовущий вглубь. Под черной, непроницаемой поверхностью таилось движение. Не физическое, более тонкое — пульсация внимания, тихая работа нечеловеческого ума. Иногда ей чудилось, что камень и есть истинная суть Эймонда, для которой плоть — лишь временная, хрупкая оболочка. Днем Эймонд был Королем — резким, амбициозным, невозможно настоящим. Его живой глаз сверкал холодными планами, а уста изрекали слова, отточенные острее клинков. Но ночью, в их уединении, власть будто перетекала к другому. К тому, кто молчал. И Люк, прижавшись щекой к его мраморной груди, слушала стук сердца и думала, что слышит эхо двух разных ритмов: один — мерный, человеческий, второй — глухой, неспешный, будто доносящийся из-под толщи времени… Или воды. «Не трать на меня молитвы. Единственный Бог, оберегавший меня, мертв, а остальными я проклят.» — сказал он той ночью, когда впервые после расставания заявил права на ее тело и душу. Теперь Люк знала, что это ложь. … Он не был мертв. Все это время он жил под его кожей, перетекая по венам жидким черным ядом, смотрел на мир мертвым взглядом синего камня… Вхагар не умер. Он жил. Кажется, Люк забыла, что надо моргать. Жгучая резь заполнила глаза слезами, заставив очнуться от бредовых мыслей. В королевских покоях горел свет. Пора было возвращаться.

***

— Сир Лотар думает, что главный удар примут Железные ворота. Стена там ниже и старше. Если у них есть мозги, они ударят там. Первым бросился в глаза доспех вороненой стали, занявший свое место в углу комнаты. Черная поверхность его маслянисто блестела, делая трехголового дракона на грудной пластине практически живым. Созданный специально для драконьего всадника, доспех имел гибкие сочленения и был достаточно облегчен, чтобы в нем было удобно даже тому, кто летал без седла. На фоне него обнаженный торс Эймонда, украшенный платиновой роскошью рассыпавшихся волос, казался обманчиво уязвимым. Почти как тело дремлющего Каннибала под стенами замка. Люцерис застыла в дверях, не в силах отвести от него глаз. До крови кусая губы, следила за каждым движением мышц под атласной кожей. — Их встретят… — недобро хмыкнул он. — Поцелуй меня. — почти шепотом попросила Люк, жалко и сдавленно, почти не слышно. — Прошу. Он обернулся, и в единственном глазу вспыхнуло что-то дикое, нетерпеливое. Секунду Эймонд просто смотрел на нее, стоящую в дверном проеме в легком ночном платье, с лицом, омытым лунным светом и слезами, которых Люк и сама не заметила. Потом, не сказав и слова, шагнул к ней. Его руки, грубые и стремительные, впились в ее плечи, притягивая ближе. Тело к телу. Это было не про нежность, как и все меж ними. Поцелуй вышел столкновением, попыткой напрочь стереть все мысли, все то время, что она провела наедине с невыносимыми мыслями. В нем был вкус ледяной мяты, стали, вина и чего-то безысходно горького... Эймонд оторвался, держа ее так близко, что Люк чувствовала жар его кожи сквозь тонкую ткань. — Боишься? — его голос был низким, хриплым от напряжения. — Да. — выдохнула Люк, не в силах лгать. — Боюсь завтрашнего дня. Боюсь пепла. Боюсь… … Тебя… Слово застряло в горле горячим шипастым комом, но Эймонд понял и усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего человеческого. Удивительно отрешенно и холодно Люк подумала, что ему плевать на ее боль. Он умел только брать, а ей оставалось только смириться. Бессильная слеза скатилась по щеке, притянув взгляд Эймонда. — Тшшш… — змеем прошипел он, скользнув невообразимо длинными пальцами по влажной дорожке, потом опустил ладонь к основанию ее горла, где бешено стучал пульс. Его большой палец слегка надавил. Это не было угрозой. Это было напоминанием: здесь, в этой комнате, они все еще живы. Здесь и сейчас. — Я боюсь… Я безумно боюсь, Эймонд… — исступленно зашептала она, теряясь в своем отчаянии. Руки слепо зашарили по его мощному стальному торсу, острящемуся костяными выступами, подобно драконьим шипам. — Я не смогу жить… Не смогу… Она тянула его на себя, жалкая, слабая, но невозможно отчаянная. Он промолчал, наслаждаясь ее мучением, но пальцы его впились в легкую ткань сорочки у плеча, раздался резкий звук рвущегося полотна. Холод ночного воздуха коснулся кожи, но следом накатила волна жара от его тела, от его дыхания. Люк не противилась. Она всегда полностью принадлежала ему, и он мог делать с ней, что пожелает. Тонкие горячие губы обожгли чувствительную шею, оставив отметины, челюсть, снова нашли ее рот, заглушая любой возможный стон или протест. Эймонд увлекал ее к постели, и в этом движении не было ласки, только потребность, острая и безоговорочная, как удар кинжала. Когда спина Люк коснулась шелков, он оказался над ней, заслонив собою весь мир. Потерявшись за воздушным пологом его волос, она думала только о том, что так было всегда. Она могла лгать, изворачиваться, пытаться забыть, но Эймонд по-прежнему оставался ее миром. Они были одним целым, криво сшитым грубыми болезненными стежками, притянутыми друг к другу стальными нитями. И каждый прокол бесконечно кровил, истекая алым, металлическим, живым, причинял страдания… В живом фиалковом глазе Люк не находила его — только себя, разорванную на части, но все еще живую, дышащую. Она приняла его с тихой обреченной жадностью, впитывая каждый жест, каждый вздох. Шероховатость его ладоней на ее ребрах, вес тела, приглушенный стон, вырвавшийся из груди Эймонда, когда она обвила его ногами, — все это складывалось в последнюю, бесценную мозаику. Она целовала его с безумной силой, будто пыталась вдохнуть в себя часть его души, его силы, его тьмы, запечатать все это где-то в глубине, где утро уже не имело власти. Он был стремителен и безжалостен, как всегда, но сегодня в его движении Люк ловила отзвук той же самой горечи, что отравляла ее собственное сердце. Может, он тоже что-то знал, что-то чувствовал? Или это была лишь игра лунного света на остром лике? Она впилась пальцами в стальные плечи, следя, как под кожей играют мышцы, как напрягается шея, как мерцает в полутьме живой синий сапфир — немой свидетель и равнодушный соучастник. Боль и наслаждение сплелись в один тугой узел, неумолимо тянущий ее в бездну. В их жарком единении не было места будущему, только животная, всепоглощающая реальность настоящего. Каждое прикосновение, каждый вздох отпечатывались в памяти с болезненной четкостью. Она ловила его губы снова и снова, пробуя на вкус соленую кожу, чувствуя, как бьется его сердце в унисон с ее собственным — бешено, отчаянно, словно в попытке нагнать утекающее время. Когда волна накрыла, Люк глухо застонала, прижавшись лицом к его шее. В этот миг не было ни драконов, ни армий, ни пепла. Было только это: тепло, близость, и раздирающая душу нежность, острая, как лезвие ее ножа. Она чувствовала, как содрогается тело Эймонда, и держала его крепче, зная, что вот сейчас, в эту секунду, он полностью ее. — Я всегда буду тебя любить. Только тебя. — беззвучно прошептали искусанные до мяса губы. Себе — не ему. Как молитву, как обещание. Потом он замер, тяжело дыша, его вес все еще давил на нее, а волосы, пахнущие холодным металлом, щекотали щеку. Люк закрыла глаза, слушая, как утихает его дыхание. Она мысленно рисовала этот образ: серебряные пряди на темной ткани, изгиб плеча, тень ресниц на щеке. Картина на память. Единственное, что она сможет унести с собой в грядущую зиму, что будет длиться вечно.

***

— Тебе надо поспать… — ласково сказала Люцерис, перебирая влажные спутанные пряди. Серебро под луной… Удивительный цвет. — Хочешь, я спою тебе? Эймонд не ответил. Только глубже уткнулся лицом в изгиб ее шеи, будто ища спасения в знакомом тепле кожи. Его дыхание, еще недавно прерывистое и жаркое, начало выравниваться, становиться глубже, медленнее. Люк, не переставая водить пальцами по его волосам, запела. Тихий, почти невесомый напев, старую колыбельную с Драконьего Камня, из самой Валирии, которую когда-то пела ее мать, а до этого бабушка. Голос срывался, звучал сипло от слёз и нежности, но мелодия лилась в полумрак, окутывая обоих покрывалом хрупкого утешения. Люк пела, а сама вглядывалась в темноту за пологом постели, туда, где на стуле лежал его камзол, в кармане которого дремала смерть. Песня смолкла, растворившись в тишине. Эймонд спал, тяжелый и неподвижный, его рука все еще властно лежала на ее талии. Люк осторожно, чтобы не разбудить, прикоснулась губами к его виску, к тонкому шраму у границы сапфира. Камень был холодным, абсолютно чуждым теплоте спящего тела. Она закрыла глаза, пытаясь заглушить холодную истину, рвущую разум: этот холод — и есть его подлинная суть. А всё остальное — лишь краткий, обречённый сон плоти. Небо за окном начало бледнеть. Синяя тьма уступала место свинцовому серому свету, предвещавшему не рассвет, а бесконечный жаркий день. Эймонд глухо вздохнул во сне, бессознательно притянув ее ближе. В этом движении была привычная, почти грубая собственность, от которой у Люк перехватило дыхание. Он был ее… … Любовью… Королем… Мужчиной… Божеством… Самой ее сутью… Скоро. Очень скоро. Она закрыла глаза, прижалась лбом к его груди, слушая ровный, мощный стук его сердца. Оно билось так уверенно, будто ему предначертано биться вечно. В самой темной глубине души, там, где жила Люси Старк, там, куда не проникал даже свет любви, шевелилось холодное, чужое понимание: чтобы спасти стук другого сердца, бьющегося где-то там, в долине, это, под её щекой, должно остановиться. Это не была мысль — только холод, нарастающий внутри, предвестник вечной зимы, что ждала ее за порогом этих покоев. В мутном сером свете наступающего рассвета пальцы безошибочно нашли то, что недавно она держала совсем для другого. Рука слилась с холодной костяной рукоятью, будто никогда и не расставалась. Также ладно, как и годы назад в холодном подземелье Дрифтмарка. На удивление рука почти не дрожала, как не дрожала она и в первый раз. Приближаясь, Люцерис не чувствовала ничего. «У дракона три головы…» — шептал в самое ухо теплый голос лорда Анвина. — «Только у вас есть власть решать какие из них уцелеют…» Лезвие вошло не в горло и не в грудь. Бессмысленно для того, в чьих жилах демоническая кровь Вхагар. Со всей силы вонзилось прямо в холодную синеву сапфира. Раздался звук, непохожий ни на что — не хруст, не звон, а оглушительный, сухой треск ломающегося мира. Эймонд вздрогнул, но не проснулся. Не успел. Живой глаз широко распахнулся, уставившись в потолок, но в нем уже не было ни ярости, ни понимания — только пустая, стремительно темнеющая глубина. Из-под лезвия, глубоко засевшего в глазнице, поползла не кровь, а что-то чернон, едкое, густое, как старая смола, смешанная с осколками мертвого камня. Оно стекало по его виску, впитываясь в серебро волос, пачкало кожу — липкое, ледяное, окончательное. Люк — нет, Люси — ждала, что тело под ней содрогнется в последней судороге, что пальцы вопьются ей в шею, вырвут трахею, разом прекратив все мучения. Но ничего не произошло. Он просто затих. Тело его стало неподвижным, каменным. Давящим грузом, который теперь ей предстояло нести вечно. Она вынула нож. Рука наконец дрогнула, и костяная рукоять выскользнула из пальцев, бесшумно упав на шелк. Люси сползла с постели, встала на холодный камень пола. Стояла и смотрела. На то, что было Эймондом Таргариеном. На то, что им больше не было. Внутри что-то щелкнуло, и мир перевернулся, соскользнув с привычной оси. Звуки из сада, доносившиеся в окно, запахи воска и кожи — все это стало плоским, чужим, мертвым. Кажется, она дышала, и с каждым вдохом внутри нее что-то ломалось, рассыпалось в прах, обнажая пустой, вымороженный чертог. Люси Старк. Дочь Зимы. Та, что заплатила за жизнь сына… Не им. Собой. Собственными руками вырезала сердце из груди глупышки Люк Велларион, оставив гнить подле ее вечной любви. Силы покинули Люцерис, и она покачнулась, прислонившись лбом к холодному камню стены. Из горла вырвался сдавленный, хриплый звук — не плач, а тихий, беззвучный вой, который застрял где-то в груди, не в силах вырваться наружу. Ни одной слезы. Глаза горели сухим жаром, но внутри все было сковано льдом. Она вся была изо льда.