Глава 34. Вкус пепла

***

— Твою ж мать… Альберт с силой потер лоб, взъерошил волосы, что и без того паклей торчали в разные стороны, и тяжко-тяжко выдохнул полной грудью, не оставив в легких даже граммулечки воздуха, чтобы медленно вдохнуть густое горячее варево. Обычный смрад многотысячного города смешался с вонью кипящей смолы, крови, приправился ароматом пыли, взбитой тысячами ног, копыт и колес, смердел страхом и смертью, доводя непривычных слабаков до тошноты. Но все заглушал запах гари. Дыма было так много, что он перестал быть просто запахом, обернувшись средой, ядовитой субстанцией, которой приходилось дышать. Это был густой, удушающий смрад, в котором горькая едкость горелого дерева сплеталась со сладковатой, тошнотворной вонью горелого мяса — где-то не успевали вытащить скот, а может уде и людей. Сквозь это пробивался острый, химический дух плавящейся черепицы и лопающегося от жара камня. Пламя пожирало квартал за кварталом, и с каждым следующим пожаром воздух насыщался новыми нотами. Вот горьковатый чад горящих тканей и соломенных матрасов, вот резиновый, липкий запах плавящейся кожи где-то в глубине Кожевенного ряда. Но главным был всепоглощающий, древний запах горящего леса — балок, стропил, дверей, мебели — превративший некогда живые улицы в один гигантский погребальный костер. Дым, черный и маслянистый, висел над городом одеялом, выедая глаза и царапая горло едким першением. Утро на глазах превращалось в ночь, вечер, Боги ведают во что еще! Сотни мелких пожаров, сливаясь, грозили превратить Королевскую гавань в преддверие Пекла. Еще немного, и сам Неведомый смело сможет прошагать по узким улочкам, не отличив царства земного от царства подземного. От тлеющих углей, еще дышавших под останками стен, тянуло сухим, золовым жаром, как из печи. От ярко полыхающих особняков богатеев ветер нес запах горящего воска, лака и дорогих масел — парадоксально-благоуханный, но оттого еще более чудовищный. А из лавок алхимиков и красильщиков вырывались клубы ядовитого дыма всех цветов радуги, пахнущие серой, медным купоросом и сгоревшей краской, заставляющие легкие сжиматься в тщетной попытке вытолкнуть обратно ядовитый смрад. Ветер, сухой и беспощадный, гнал эту смесь через узкие переулки, забивая ею каждую щель. Запах въедался в одежду, волосы, кожу. Он пропитывал штукатурку домов, еще не тронутых огнем, словно предрекая и их судьбу. Это был запах не просто разрушения, а стремительного, неостановимого превращения города в пепел, в прах, в черное ничто. В растерянности Альберт прижал к губам кулак, пытаясь отыскать хоть жалкую толику душевного равновесия, но внутри все колыхалось, тряслось, трепетало. Б*ядство! Он и не думал, что выйдет настолько чудовищно! Не думал, когда Эйгон впервые раскрыл свой план перед лордами Севера. Не думал, когда соглашался провести в город тайной, одной ему известной тропкой два десятка северян. И уж точно не думал, когда заказывал плащики золотой парчи. Один-в-один такие, в каких стража городская службу служит. Зубы до боли вгрызлись в нижнюю фалангу указательного пальца, и Альберт простонал. Не от боли — от ужаса! Боги! Своими руками… Почти своими… Сжечь город! А как хорошо звучало! Пожарами отвлечь защитников города, заставив их переживать о собственных домах и семьях, посеять панику за крепостной стеной и бла-бла-бла. Никто в ум не взял, что злое засушливое лето напрочь выпарило всю влагу из каждого уголка Гавани. До последней капли! Одна искра, и огонь превратился в неостановимый вал, подобный океанской волне. — Это моя вина. Не твоя. Голос Эйгона прошелестел над ухом глухой и хриплый. Устал! Штурм едва начался, а драконий выродок уже спекся! Альберту это даже немного польстило. Он не спал больше суток, но адреналиновая горячка трясла тело мелкой дрожью, и то даже не смело помышлять об отдыхе. — Брось. Мы все в дерьме. — хмыкнул мальчишка Пик, оборачиваясь. Взглянул и так и застыл. — Что?.. Что с тобой? Тревоги в его голосе позавидовала бы самая заботливая мамочка Вестероса. Да что уж там! Даже леди Старк едва ли была способна так филигранно добавить словам нежности, чтобы не смутить строптивого сына! — Все хорошо. — скривился Эйгон, отступая. — Я спросил: ЧТО С ТОБОЙ! Альберт шагнул вперед и силой подтащил Эгга к себе, вцепившись в лямку доспеха. По невозможно бледному лицу друга прокатилась болезненная судорога, изо рта вылетел невольный болезненный стон, прекрасные фиалковые глаза на миг заволокло пеленой, а на лбу выступила испарина. — Они пытались нас убить. — слабо прошелестел Эйгон, невольно опираясь на руки Альберта. — Сука! Б*ядь! — грязно выругался тот, придерживая друга. — Так и знал, что нельзя тебя оставлять! Мальчишка Пик сразу сказал, что милый Лорри не простит Эггу выходки у стены. «Эра Эйгона»… Хорошо звучит! Но называть себя Таргариеном перед этим выродком?! Заявлять в открытую о своих правах на Железный трон?! Безумие! Чистое, абсолютное безумие! — …перерезали охрану… Эд ранен… Повезло, что я не расстаюсь с мечом.. — Эйгон кое-как отлепился от Альберта и оглянулся, желая узнать не приметил ли кто его слабости, совершенно недопустимой в их положении. — Где рана? — По ребрам скользнуло. Не подохну… — криво усмехнулся Эгг, мельком коснувшись левого бока. Даже представить было страшно, как он чувствует себя по такой жаре в доспехе со свежей раной не пойми каких масштабов. Альберта от одного его болезненного вида мутило! Ну, и от гари немного. — Старик Сервин решил, что это он… — мальчишка мотнул головой в сторону города, весьма прозрачно намекая на Короля. — Пусть его. Скоро этому придет конец. Фиалковый взгляд Эйгона скользнул по небу, выдавая страх. У них не было оружия против дракона. В силу скорпионов не верили даже сопливые оруженосцы. И вся надежда была на то, что в город они войдут раньше, чем Эймонд их сожжет. Признаться, все ждали его появление вместе с началом штурма, но время шло, а небо по-прежнему оставалось чистым. — Уводи людей от Железных ворот. — голубые глаза Альберта, пронизанные красными прожилками, тоже поднялись в высь. — Они сами скоро откроют Королевские… — он кисло ухмыльнулся. — Смотри. Огонь идет дугой, отрезая ближайшие кварталы… Скоро им некуда будет бежать, кроме как наружу. Эгг всмотрелся в дымную завесу, пестрящую в подбрюшье искрами. Пес его знает прав мальчишка Пик или нет! Он видел пламя, но слишком плохо знал город, чтобы понять издали где и что горит. Но кому верить, если не Алу? И Эйгон кивнул, сглотнув ком в горле. Боль от раны пульсировала в такт ударам сердца, сливаясь с глухим гулом битвы у ворот. Звуки сражения долетали сюда, приглушенные расстоянием: сдавленные крики, лязг стали, треск ворот под натиском таранов, площадная брань. — Тогда вперед. — Эйгон выпрямился, собрав волю в кулак. Боль отступила на второй план, задвинутая холодной необходимостью. — К Королевским воротам. Но если дракон появится… — Если появится, будет х*ево. — грубо оборвал его Альберт. Он снова глянул на небо, пустое и равнодушное. — Пока его нет. Значит, у нас есть время. Иди. Я догоню. Эйгон кивнул и, прижав руку к ребрам, зашагал прочь, растворяясь в клубящемся дыму. Альберт проводил его взглядом, потом медленно повернулся лицом к городу. К тому Пеклу, что они разожгли. Боги! Он же не хотел этого. Не хотел, чтобы дети сгорали заживо в колыбелях, а старухи задыхались в своих лачугах. Он хотел… хотел… Мальчишка и сам не знал чего именно он хотел. Справедливости? Власти для Эйгона? Или просто впервые за всю жизнь почувствовал себя нужным, полезным, необходимым? Сейчас уже сложно было вспомнить, с чего именно все началось. Где-то недалеко, с оглушительным треском, обрушилась крыша какого-то здания. Над стеной взметнулся новый столб искр и черного дыма, и случайный порыв ветра донес до него новый звук — не брань и не звон стали, а высокий, пронзительный женский плач. Он резанул по нервам острее стали. Альберт зажмурился. Надо было идти. Стоять, вдыхая смрад своей вины, было невыносимо. Где-то у стены Эгг во всю раздавал приказы, ничуть не смущенный тем, что творилось по ту сторону. Будто посчитав этот безумный хаос разумной платой за достижение цели. Что ж… Не каждому Таргариену нужен дракон, чтобы повелевать огнем! Эйгон сам был пламенем.

***

Кажется, он заснул… Прямо за столом, уткнувшись лбом в изгиб руки. Немудреная вещь! Час перед рассветом — самый тягостный, самый дремотный… Самый страшный. Болтают, что в это время души покидают тела да не все потом возвращаются. Некоторые так и остаются блуждать неприкаянными, пока с Небес иль из Пекла их не приметят да не утащат туда, к себе, на веки вечные. Последние дни лорд Анвин спал мало. Пара-тройка часов — все, что его милость, всемогущий десница, мог позволить себе в мире, где сумасбродство его Короля отпугивало одного союзника за другим. Когда-то мир нуждался в чудовище и получил того, кто силой поставил его на колени, клеймил раскаленным тавром драконьего пламени, как шлюху-грешницу. Все изменилось. Люди устали бояться, устали прятать глаза, гнуть спину, безропотно выполняя приказы. Все ждали перемен, а получили очередную бойню, где драконья воля единолично в одночасье отправляла в пасть Неведомому целые благородные дома, ничуть не различая виновных от невиновных. Кто это вытерпит? Кто не испугается? Милые пташки, бойкие детки его милости лорда Анвина, чирикали, мол, лорды и леди, те самые, что еще вчера возносили здравицы Эймонду Таргариену, теперь готовы предать его и лишь ждут подходящего момента. Носики по ветру, сучата, держат! Все рассыпалось, ускользало, что песок сквозь пальцы, пока Король безумствовал в своих страстях и бедах, закрыв глаз, зажав уши. Лорд Анвин был единственным цементом, столпом, на котором держалась власть. Боги… Он рисковал каждый день! Скользил по грани, пряча Джоннела и Денейру, протестуя против сумасбродных решений и резких жестов. Но новый день определенно сулил ему бесславную кончину за неслыханную дерзость воистину вселенских масштабов. … Лорд Анвин приказал убрать клетку с лордом Старком… Проступок, что должен был лишить его головы, ибо это было не просто непослушание — измена. Мятеж. Плевок на драконью волю, на веление Короля, на саму его власть. Но терпеть неуемное самодурство уже не было ни малейшей возможности. Эймонд рушил все мосты, рубил все нити, зацепившись за которые можно было прийти к миру. Криган Старк был не просто Великим лордом. Он был Королем Севера. Хотелось того Эймонду или нет. А Королей не сажают на цепь, как псов, не истязают, не вывешивают на потеху публике. Лорд Анвин вернул Старка в темницу под свою ответственность, чтобы никто больше не видел насколько безумен Король. Десница желал мира, но не знал как его получить при Эймонде, который планомерно рыл могилу и себе и ему, а заодно всем, кому не повезло оказаться рядом. Сознание возвращалось медленно. Только ощутив страшную сухость в глазах, десница понял, что те давно уж открылись. Сами! Чтоб их! Руки затекли, шею чудовищно ломило, а по телу пробегала странная дрожь… Словно тик нервический или еще что. Недовольно промычав, лорд Анвин выпрямился, размял занемевшие конечности, но дрожь никуда не ушла. Даже будто бы и вовсе усилилась. Мощная вибрация шла из самих стен, пола, точно кто-то огромный и злой желал разрушить замок, превратить в груду красноватого камня. Кто-то, кто ненавидел все живое… Кто-то… — Боги… — выдохнул Пик и, наплевав на протестующее сонное тело, устремился прочь из кабинета — туда, откуда открывался вид на королевского дракона. Он выбежал на узкий балкон-бойницу, вцепившись руками в толком не остывший за ночь камень парапета. Внизу, на узкой кромке пляжа, царил хаос. Расплавленные звенья тяжелой цепи, еще недавно державшей Каннибала, дымились, исходя белесыми облачками в предрассветной серости. Огненные капли жидкого металла, шипя, жгли камень. Чудовищный дракон был уже лишь тенью во мгле, быстро уменьшающейся точкой, устремившейся к востоку — к Драконьему Камню. Туда, где для него не было больше ни поводьев, ни приказа. Сердце лорда Анвина упало, больно кольнув. Это не было бегство. Это было возвращение домой. Только смерть драконьего всадника могла разорвать ту незримую узду, что держала зверя здесь, у подножия Трона. Эймонд мертв. Мысль была холодной и ясной, как лезвие. Не было ни ужаса, ни даже печали — лишь леденящая пустота факта. Боги наконец отвернулись, или, быть может, наоборот, смилостивились. Власть, которую Пик всеми силами удерживал от окончательного падения, рухнула в одно мгновение. Он медленно повернулся спиной к теплому ветру, несущему с моря запах гари и свободы. Провел ладонью по лицу, стирая остатки сна и немоту потрясения. Действовать. Нужно было действовать сейчас, пока известие не расползлось, как кровь из раны, порождая панику и безумную дикую резню. Первым делом — гвардия. Затем — печати, документы, контроль над Королевской Гаванью. И Старк. Всегда Старк. Теперь он был не узником, а ключом. Возможно, единственным ключом к тому, чтобы узел не затянулся мертвой петлей на горле государства. Лорд Анвин слишком долго держал мир на своих плечах и теперь не собирался позволить ему рухнуть в хаос лишь потому, что дракон умер… Но сперва нужно было убедиться.

***

… Эймонд был идеален… Десница стоял у ложа, глядя на то, что осталось от того огненного шторма, что ему случилось наблюдать годами. Эймонд лежал, запрокинув голову, и в полумраке опочивальни казался высеченным из ослепительно белого мрамора. Лицо, обычно искаженное холодной яростью или презрением, теперь было спокойным и прекрасным. Умиротворенным. Только темное, почти аккуратное отверстие в пустой глазнице нарушало его совершенную симметрию, да осколки сапфира, рассыпавшиеся по бледной коже. «Красивый финал…» — отрешенно подумал лорд Анвин. Король сам выбрал себе палача, сам вложил ему в руки оружие. Как символично. Как горько. Люцерис сидела на ковре, прижавшись к резной ножке кровати. Ее тонкие запястья были безжалостно исполосованы, а ночная рубашка пропиталась темной горячей кровью. Она не плакала. За нее плакали перебитые вены. Просто тихо покачивалась, обхватив колени, и смотрела в никуда пустыми, огромными глазами. Пик медленно опустился перед ней на одно колено. Его тень накрыла ее с головой. Он положил тяжелую ладонь на спутанные кудри, и ее покачивание чуть стихло. — Другого выхода не было, принцесса… — сказал он тихо, но твердо. Голос звучал устало, но без колебаний. — Он или Эйгон. Он или Криган. Он или все ваши дети. Он бы сжёг их одного за другим, чтобы доказать миру, что никто не смеет бросать ему вызов. Даже твоя кровь. Женщина медленно подняла на него взгляд. В ее расширенных зрачках не было ни понимания, ни даже страха — лишь глубокая, бездонная пустота, куда уже провалилось все, что было Люк Велларион. Пик не стал ничего добавлять. Истина — плохая повязка для таких ран. Не лечит, а лишь констатирует смерть души. Он осторожно снял плащ и накинул на ее дрожащие плечи, плотно запахнув темную ткань вокруг пропитанной кровью рубашки. Он поднял ее на ноги легко, почти без усилий, как пустую куклу. Люси не сопротивлялась, позволив вести себя к двери. — Вам нужен мейстер, принцесса… И покой. — шепнул лорд Анвин, обнимая хрупкие плечи. — Сегодня будет тяжелый день, но мы справимся. Люцерис с усилием перевела на него воспаленные глаза. — Ты все знал заранее… — шелестом сошло с изодранных до мяса губ. — Я — не Бог, миледи… Я мог лишь рассчитывать. — горько дернул десница уголком рта. Где-то вдалеке завыл горн. Другой. Третий. Оба вздрогнули и обернулись к окну. Над Гаванью поднимался дым.

***

Гул перерос в нестройный, дикий рев толпы. Ворота Королевской Гавани, те самые, что должны были стать для северян путем к Красному замку, теперь корчились в муках. Их тяжелые дубовые створки, обитые железом, трещали под невообразимым давлением изнутри. То была не сила тарана, а слепая, животная мощь тысячеголового зверя, обезумевшего от ужаса. Ворота дрогнули, приоткрылись на жалкий дюйм — и их тут же отшвырнуло, словно щепку, хлынувшим потоком людей. Это уже не были солдаты или горожане — единое, обезумевшее существо. Впереди, давя и топча слабых, неслись те, кто успел взглянуть в глаза смерти: обгорелые, с безумием в глазах, в дымящихся лохмотьях. За ними — те, кого гнало не столько пламя, сколько паника. Матери с визжащими младенцами, старики, ремесленники с узелками, вилами, лопатами, топорами — все смешалось в один клубок, который с дикой силой выплеснулся прямо на копья и мечи ожидавших снаружи. Волна встретила волну. Воины Эйгона, закованные в сталь, приготовившиеся к сомкнутому строю и четким приказам, оказались смяты первыми же рядами беженцев. Рыцари лорда Талли, стоявшие на флангах, действовали иначе. Их командиры, тупые и исполнительные, видели только одно: врата открыты, а из них валит сброд. Приказ был ясен — ворваться в город и бить стражу узурпатора. И они били. Длинные копья, предназначенные для конных лавин, нашли новую цель — спины и бока выбегающих горожан. Раздался нечеловеческий визг. Давка у ворот превратилась в бойню. — Стоять, мать вашу! Стоять, я сказал! Опустить мечи! — крик Эйгона, хриплый от боли и дыма, пропал в безумном хаосе. Он пытался пробиться вперед, к самым створкам, но людская река отбрасывала его, как щепку. Кто-то из северян, молодой парень с лицом в веснушках, попытался перегородить дорогу всаднику Талли, замахнувшемуся на старика. Последнее, что увидел Эйгон, — это сверкнувший в дыму топор и отлетевшую в сторону голову. Кровь брызнула фонтанчиком, горячей и соленой, смешавшись с гарью. Он даже не понял чья. — Лорд Талли приказал очищать путь! — проревел, проезжая в двух шагах, рыцарь в синем плаще с серебряной форелью. Его конь встал на дыбы, копытом рассекая воздух над головой сгорбленной женщины. — Вы исполняете приказ или мешаете, ваша милость? В этом «ваша милость» было столько ядовитой насмешки, что Эйгона передернуло. Фиалковые глаза метнули молнию. Он рефлекторно схватился за меч, и боль в боку вспыхнула ослепительным огнем. Но он уже не чувствовал ее. Он видел только кровавую кашу у ворот, где солдаты и горожане, перемешавшись, давили и резали друг друга в тщетной попытке спастись — одни от пламени, другие от этой бессмысленной бойни. — Мой приказ — остановить резню! — голос Эйгона взлетел вверх, полный отчаянной злобы. — Пропустите людей! Пропустите их, Пекло вас забери! Но его никто не слушал. Рыцари Талли, словно загнанные в узкий загон, рубили направо и налево, пробивая дорогу внутрь. Его собственные люди, теряя строй, либо отступали под натиском толпы, либо втягивались в хаотичную схватку. Эйгон с отчаянием понял, что контролирует не больше дюжины бойцов вокруг себя. Остальные растворились в дымном, кровавом кошмаре. Он видел, как мальчонка лет семи выскользнул из-под ног коня и упал, и как следующее копыто обрушилось ему на спину с глухим, костоломным хрустом. Видел, как солдат с лютоволком на груди, с перекошенным от ужаса лицом, вонзил кинжал в шею выбежавшему из города мастеровому, приняв того, наверное, за стражника. Это было крушение всего. Крушение плана, крушение разума, крушение той самой «Эры Эйгона», которая должна была начаться со справедливости, а началась с ада у открытых ворот. — Где эта мразь?! Где Талли?! — что было мочи заорал Эйгон, пытаясь вырулить к краю. Милый Лорри вовсе не прятался — стоял на пригорке в стороне от главного месива, в окружении десятка своих рыцарей, и наблюдал. Его точеное породистое лицо было спокойно, даже удовлетворенно. — Талли! — хрипло крикнул Эйгон, пробиваясь сквозь кольцо стражников. Альберт, все же нацепивший доспех, с кучкой верных людей шли за ним, сбивая с толку охрану лорда. — Твои люди режут беженцев! Останови это! Лорд Талли медленно обернулся. Его прекрасные, как чистое небо, глаза скользнули по бледному, залитому потом лицу Эйгона, по его руке, невольно прикрывающей больной бок. — Они мешают штурму, милорд. — четко отрезал Талли, и в его голосе не было и тени сомнения. — Пропустить сброд — значит дать укрепиться остаткам гарнизона на улицах. Мы очищаем путь. — Это не путь! Это бойня! Ты убиваешь тех, кого нужно просто выпустить! — Эйгон шагнул вперед, игнорируя протестующую рану. Рыцари Талли взялись за рукояти мечей. — Я приказываю тебе остановить это! — Здесь ваши приказы не имеют власти. Это мои люди. — холодно отрезал лорд. Насмешка вернулась в его голос. — Или вы думаете, что непомерные амбиции и лиловые глазки дают вам право учить меня войне? Ваш папаша тоже любил раздавать приказы. Чем кончил — все видели. Вас ждет та же участь. Лорри указал туда, где накануне болталась клетка с лордом Старком. Тишина, повисшая после этих слов, была гуще дыма. Альберт увидел, как по лицу Эйгона пробежала судорога, а фиалковые глаза потемнели до цвета грозовой тучи. Мальчишка Пик молча обнажил клинок. Толку от того было мало, но вполне достаточно для его людей. — Повтори. — тихо, но с такой ледяной яростью проговорил Эйгон, что Талли невольно отступил на шаг. — Я сказал, что вы такой же идиот, как и ваш отец. И закончите так же. Железный трон не для… Он не договорил. Эйгон сдвинулся с места не как ианенный человек, а как пружина. Стражники Талли бросились вперед, но северяне уже врезались в них сбоку, отсекая от лорда. Завязалась короткая, жестокая, тихая потасовка — больше хрипов, глухих ударов и лязга стали, нежели криков. Эйгон не стал обнажать меч. Длинный! Что с него толку? Рука метнулась к поясу, и в следующий миг узкий клинок кинжала уже вошел в кадык лорда Талли. Не с размаху, а точно, почти аккуратно, как вставляют ключ в замочную скважину. Милый Лорри захрипел, глаза его полезли из орбит, полные невероятного удивления. Он схватился за горло, из-под тонких аристократичных пальцев хлынула алая струя. Эйгон наклонился к самому уху захлебывающегося алым лорда. Его шепот был слышен только умирающему и, может быть, Альберту, прижавшемуся едва не вплотную к спине Эгга. — Это за принца Эйниса. За моего брата. Он выдернул клинок. Лорд Талли рухнул на землю, судорожно подергиваясь. Вокруг стихло. Охрана лорда была перебита. Его люди у ворот, увлеченные резней, даже не заметили гибели своего командира. Эйгон стоял над телом, тяжело дыша. Казалось, вместе с кровью Талли из него самого вытекали последние силы. Он посмотрел на Альберта. В голубых глазах мальчишки Пика не было укора, лишь усталое понимание и готовность держать ответ за этот новый, страшный шаг. Отныне война шла не только с Красным замком, но и с бывшими союзниками.

***

Альберт успел отыскать в хреновом хаосе лорда Фрея, успел сказать ему, что лорд Талли пал у Королевских ворот, и теперь честь возглавлять войско Речных земель принадлежим оному Фрею, успел вернуться к Эйгону, успел войти с ним в город плечом к плечу… И только потом проблевался. Он, вроде как смотрел на улицу, стрелой уходящую вглубь города, забитую взбесившимися горожанами и людьми Эгга, а видел как кинжал снова и снова входит ровнехонько в кадык милого Лорри. И кровь… Кровь… Боги… — Дыши! Дыши, чтоб тебя! Медленно дыши, говорю! — преклонных лет северянин со шрамом во все лицо ткнул Алу в рожу какую-то тряпку и его же собственными руками прижал к носу. И, будь все проклято, помогло! Уже через минуту стало легче. Паника отступила, и мальчишка Пик смог осознать то, что говорил Эйгон. Да приказы он раздавал! Что ж еще? Кому ворота держать, кому в город продвигаться… Пекло! Да у драконьего выродка даже глаза не слезились от проклятого вездесущего дыма! Мать его! Нет, не пустой звук эта кровь драконья! Совсем не пустой! — Альберт. — голос Эйгона, жесткий и хриплый, должно быть, сорванный, прорезал гул, доносившийся со стороны ворот. Он стоял, опираясь о стену горящего дома, и его лицо в отсветах пламени было похоже на лик какого-то древнего, беспощадного божества. — Возьми коней. Ты и трое моих. Прорвись к Красному замку. Найди десницу. Или самого Короля. Скажи: Гавань пала. Ворота снесены, Талли мертв, мои люди и речники Фрея уже в городе. Пусть сдадут замок. Условия обсудим. Сохраним жизни всем, кто сложит оружие. Кто не сложит… — он дернул щекой, но договаривать нужды не было. Альберт кивнул, сглотнув ком в горле. Приказ был ясен. Заявление о смерти лорда Талли звучало как простая констатация незначительного факта. Эх… Жаль, что сам Ал так не мог! Он уже разворачивался, чтобы бежать, но Эйгон снова окликнул его, схватив за плечо. — И ещё. Передай ему... Скажи, что… — в фиалковых глазах мелькнуло что-то растерянное, больное, что никак не могло оформиться в слова. — Скажи, что… Я не… Не его… Эгг моргнул и закусил губу совсем как это делала мать в минуты душевных страданий. Мальчишка Пик кивнул снова, не понимая до конца смысл сказанного, но отложив в памяти, и рванул прочь, сквозь толчею солдат, выкрикивая имена тех, кто должен был следовать за ним. Эйгон смотрел ему вслед секунду, а затем обернулся к своим капитанам, уже столпившимся вокруг. Его взгляд скользнул по их закопченным, усталым лицам. — Серый Доннел, твой отряд — зачистка вдоль Улицы Стальных Молотов. Без грабежа. Живых — гнать к реке. Сопротивление — уничтожать. Окли, ведешь людей навстречу речникам Фрея у Речных ворот. Они тоже пали. Координируйте. Не хочу стычек по ошибке. Остальные со мной! Эгг говорил отрывисто, без лишних слов, и в его тоне не оставалось места вопросам. Боль в боку тлела ровным, привычным огнем, и он игнорировал ее, как игнорировал липкую кровь на рукаве, не свою. Вокруг царил хаос, но теперь это был хаос, который он должен был обуздать, укротить, направить в нужное русло. План рухнул, но война продолжалась. И он больше не был просто претендентом. Убийство Талли перечеркнуло последние условности. Теперь он был либо королем, либо трупом. — Милорд? — старый северянин со шрамом, тот самый, что помог Альберту, пристально смотрел на него. — А гарнизон замка? Если не сдадутся… — Тогда мы возьмём его. — плоским, лишенным эмоций тоном ответил Эйгон. Он взглянул вверх, на башни Красного замка, едва видные за пеленой дыма и отсветами горящих кварталов. — На стенах полно людей, чтобы обороняться от штурма снаружи. Но их не хватит, если бой будет идти и на улицах у их ног. Там это понимают. Он взял щит у одного из воинов и двинулся вперёд, в раскаленное горнило улицы. Его люди послушно поплыли за ним, оттесняя обезумевших горожан и добивая разрозненные кучки солдат в золотом. Дым ел глаза, под ногами хлюпала грязь, смешанная с чем-то темным и липким, отвратительным. Эйгон шёл, не оглядываясь, чувствуя, как за его спиной из хаоса медленно, с трудом, рождается новый порядок. Его порядок. Ценой, которую он только что заплатил у ворот.

***

Маленький отряд Альберта рванул вперед, отрываясь от основного месива у ворот. Знание города, выученного до последнего закоулка за долгие разгульные годы, теперь было его единственным преимуществом. Он вел людей не по широким прямым улицам, где уже шли бои и полыхали пожары, а по узким переулкам, торговым проходам, по дворам-колодцам. По полнейшим, абсолютнейшим е*еням, где сам Неведомый бы заплутал и ноги враз переломал бы! Хаос здесь был иным, более гнусным. Основные силы – и их, и королевские – сцепились на улицах, ведущих к замку и реке. В боковых же улочках орудовал шакалий сброд. Альберт видел, как трое оборванцев с окровавленными топорами волокли за волосы кричащую женщину в изодранном платье. Чуть дальше мародеры тащили тело ребенка в дорогой одежке из-под обломков кареты, очевидно, в поисках ценностей. Здесь уже не было линии фронта, шла простая резня и охота на слабых. Воздух гудел не только от криков боя, но и от визга, плача, пьяного хохота и треска ломаемых ставней. Альберт знал, что к главным воротам Красного замка не подступиться – их наверняка забаррикадировали, а подъемный мост давно поднят. Прямой путь был бы самоубийством. Но в его голове, поверх ужаса и тошноты, будто бы сам собою всплыл план города. Была другая дорога. Длинная, извилистая и рискованная, она выводила к самому берегу, а там только крыски знали где надо шмыгнуть, чтобы попасть на нижние ярусы Красного замка. Крыски, он и Анна, конечно… Мальчишка Пик резко свернул в переулок, заваленный трупами и горящими обломками, заставляя коня прыгать через препятствия. Твою ж мать! Даже не свалился! С ишака свалился, а тут просто как влитой в седле! Аж дух перехватило! Один из его людей, молодой Карстер, не справился с поводьями и его лошадь, поскользнувшись на зловонной жиже, рухнула на бок с жалобным ржаньем. Альберт даже не оглянулся – остановиться означало разделить его участь. Выбора не было. Он мчался дальше, почти припав к шее коня, и через пару десятков минут, сбив с толку пьяную банду, тащившую бочку с вином, вывел отряд куда надо. Никто бы не вывел! Только он! — Дальше я сам. — безапелляционно заявил мальчишка Пик, царапаясь в глухой на первый взгляд камень в конце кривого зас*анного по самое не могу проулочка. — Мне ничего не будет. А вас, если поймают, точно вздернут. Тут будьте. Или валите. … Не будет… Или будет! Пес его знает! Может папаша с ходу прикажет его в карцер бросить! А Король?… Ой, мамочки! От одной мысли об Эймонде и его ледяном взгляде меж лопаток выступала испарина! Жуть жуткая! Такой и дракону в пасть швырнуть может… И не то чтобы не за что было. Идеальный камень вдруг пошел ровными трещинами, превращаясь в лаз, высотой примерно по пояс взрослому мужчине. Северяне так и переглянулись! С ума сойти! — Эх, вы! Все здесь Мейгор строил! У него мозгов поболя вашего было! — усмехнулся мальчишка и пропал в сырой затхлой тьме… … чтобы десятью минутами позже выползти из стены прямо посредь королевского сада. Чтоб тебя! Будто и не уходил вовсе! Все такое же — и тропиночки, и розочки, цветочки там всякие, а сам другой… Будто больше стал, а все вокруг — меньше. Беседки эти, столики, диванчики… Для людей разве? Здесь только в игрушки играть детишкам балованным! Настоящая жизнь вон она — дымом черным идет, сталью звенит и кровью… Кровью так смердит, что кишки подводит! Распрямив спину, Альберт пригладил рукой растрепанные волосы, что тут же стали торчком, как и были. Страшно! Колени так и норовили изменить, подогнуться. Гнев драконий — это вам не шутка! Но еще хуже того было оказаться лицом к лицу с собственным папашей. Ага! После всего вот этого смотреть ему в глаза и не просить — требовать открыть ворота. Недостойный сын, слабак, местный клоун, пропойца, а теперь еще и изменник… — Б*ядь… — под нос буркнул Альберт и, вдохнув побольше воздуха, шагнул вперед. Он шел по замковым коридорам так, словно возвращался с очередной гулянки — с высоко поднятой головой, со знакомой каждому стражнику чуть небрежной походкой. Только взгляд был незнакомый: жесткий, взрослый. И пахло от него вовсе не перегаром, а гарью и железом. Стражники у дверей в зал Малого совета заколебались, но мечи не обнажили. Он был все еще Альберт Пик, сын десницы. Ал толкнул дубовую дверь плечом. Зал замер. За длинным столом, устланном картами и разрозненными свитками, сидели командиры и лорды, сновали прислужники и гонцы. А во главе он — его отец. Что мигом вскинул взгляд ему навстречу да побледнел так, будто увидел призрак. — Прошу прощения за вторжение, милорды. — голос Альберта прозвучал хрипло, но четко. Он поклонился отцу. — Мне необходимо говорить с лордом десницей. Наедине. Ошеломленные неслыханной дерзостью лорды замерли, не в силах пошевелиться. Лишь после того, как Анвин Пик медленно поднялся с места и кивнул, они начали нехотя покидать зал. Последним вышел Великий мейстер, бросив на Альберта взгляд, полный холодного презрения. Дверь захлопнулась, и в огромном зале стало тихо. Удивительно, но сюда практически не доносились звуки побоища, казавшиеся оглушительными там, внизу, и даже дым будто бы обходил замок по душе, не рискуя портить здешний воздух. Несколько бесконечно долгих ударов сердца лорд Анвин стоял на месте, грузно опираясь о стол. Постаревший и будто бы сломавшийся. Он смотрел на сына пустыми не верящими глазами, будто узрел привидение — на альбертово чумазое, закопченное лицо, непривычный доспех, меч на боку, на глаза, в которых не осталось и следа прежнего легкомыслия. Казалось, он пытался сопоставить этого человека с тем мальчишкой, которого знал, и не мог. Тишина длилась целую вечность. Потом лорд десница резко обошел стол, оказался рядом с Альбертом и… Обнял. Крепко, до хруста в костях, прижал его вихрастую голову к своему плечу. Запахло дорогим мылом, воском и старой кожей — бесконечно уютными ароматами, напоминающими о детстве. — Ты жив… — прошептал Анвин. — Боги, ты жив… Но объятие так же внезапно оборвалось. Отцовские руки, только что такие родные и цепкие, разжались. И следующее, что почувствовал Альберт, была оглушительная пощечина. Удар вышел сильным, жестоким, от него зазвенело в ушах и потемнело в глазах. — Изменник! — голос Анвина прозвучал уже не как шепот, а как скрежет металла. Он отступил на шаг, и в его глазах не осталось ничего, кроме ярости и боли. Альберт скривился, лениво стер кровь с уголка рта тыльной стороной ладони, взглянул на кровавую полосу на перемазанной сажей коже. Ярко, чтоб тебя! — Должно быть, тебе отсюда не видно… — начал мальчишка, уголком языка примеряясь к трещине. — … но город пал. Там, внизу, гребанное Пекло! Передай Королю… — Король мертв. — осек сына десница. … Мертв… Альберт замер, его мозг, только что лихорадочно строивший планы и диалоги, на миг опустел. Мертв. Значит, не драконий гнев грозил им всем, а… что? Хаос? Безвластие? Воспаленные глаза, почти неосознанно, скользнули по картам на столе, по пустым креслам лордов, по суровому лицу отца. Пока наконец мальчишка не осознал простую очевидную вещь, что лежала на самой поверхности. Власть не ушла в никуда. Она здесь. В этой комнате. Она, как и прежде, в руках десницы. Как была на протяжении последних десяти лет. Анвин Пик держал королевство на ладони, точнее — на острие меча. А весь этот совет, вся эта суета с картами — все это было уже не подготовкой к обороне, а управлением падением. Или спасением того, что еще можно спасти. Боги, но кто… Кто мог осмелиться?! Не Талли, не Эйгон… И уж точно не Визерис! Никто не мог проникнуть в замок так просто! Короля мог убить только… — Ты?.. — Альберт удивленно вскинул брови, испытующе уставившись на отца. Тот не дрогнул ни одной мышцей, не выразил удивления или негодования, точно подобная догадка ничуть не зацепила его. — Леди Старк. Лорд Анвин констатировал факт, но сын знал его слишком хорошо, как знал и Эймонда. … Они не смогли его остановить иначе… — Твою ж мать… — Альберт запрокинул лицо к потолку, пытаясь собрать мысли в кучу. — Эйгон в городе. — выдохнул он наконец, заставляя себя говорить, силой пробиваясь сквозь оцепенение. — Не претендент. Победитель. Его люди на улицах. Скоро он будет здесь. И если ты не откроешь эти долбанные ворота сам, он вынесет их. А потом… потом не будет никаких переговоров, отец. Будет только пламя и кровь. Начав говорить, мальчишка Пик с удивлением обнаружил, что вовсе и не робеет перед отцом — грозным лордом десницей, что не так давно гонял его будто шелудивого пса по всему охотничьему лагерю его милости. Доверие Эйгона свершило чудо: позволило Альберту поверить в собственные силы, почувствовать себя взрослым, нужным, значимым. День за днем он делал то, на что, казалось бы, и вовсе не был способен! И теперь мог смело смотреть в лицо лорда Анвина не как непутевый мальчишка, позорящий имя рода, а как равный. Челюсти отца напряглись, под кожей перекатились желваки. Было видно, как холодный ум политика быстро работает, набрасывая новые и новые варианты. — Он казнит тебя.— Альберт сделал шаг вперед, и в его голосе впервые зазвучала не детская дерзость, а тяжелая, мужская убежденность. — Не как десницу. Как человека, который обрек его людей на бойню в узких улицах, когда все было уже решено. Он не простит. Север не простит. А мне… — он горько усмехнулся, снова почувствовав привкус крови. — Мне придется смотреть. Анвин Пик отвернулся, глядя в высокое стрельчатое окно, за которым клубился багровый от пожара дым. Его плечи, всегда такие прямые, сгорбились под невидимым грузом. — Если я так просто сдам трон… Это будет стоить поддержки знаменосцев Эймонда. — будто бы про себя проговорил десница, прицениваясь. — Ланнистеры, Хайтауэры, Тиррелы… Весь Простор отвернется от нас. Сейчас они формально мои. — Да чтоб тебя! — взвился Альберт, неосознанно сжимая кулаки. — Кому ты хочешь отдать трон? Эйгон — его единственный сын! Единственный! Пусть бастард, но он достоин! Он не Визерис, чтобы резать детей! И не сам Эймонд! Он — не чудовище! Он не сжег бы Дрифтмарк… На Севере знают, что есть невинные… Те, кто не должен страдать! Что-то в его лице, а может голосе дрогнуло, выдав глубокую страшную боль, которую мальчишка Пик всеми силами не впускал в сознание. Но отец на то и отец, чтобы понять с полуслова, с полунамека… С не к месту дрогнувшей мышцы… С сорвавшегося на тоскливую ноту голоса… — Леди Денейра жива. Она здесь, в городе. — тепло коснувшись плеча сына, скрытого сталью доспеха, сказал лорд Анвин, читая мальчишку, как раскрытую книгу. Милая Дени так запросто выложила половину мозаики, а Альберт прямо сейчас достраивал вторую, в шоке глупо вытаращив глаза. — Где она? — голос Альберта сорвался, потеряв всю свою недавнюю твердость и превратившись в панический писк. Он шагнул к отцу, забыв и про пощечину, и про мертвого Короля. — Отец, где Денейра?! — В нашем доме. — тихо ответил Анвин. — Я приказал доставить ее сюда, в замок, как только понял, что ворота падут. Но… Это было хуже, чем удар под дых. Их дом — старый, надёжный особняк Пиков в Верхнем городе — стоял как раз на пути яростного натиска северян, на одной из тех узких улиц, что стали ловушкой и для защитников, и для нападавших. Там сейчас резались в тесноте, горели постройки, и каждая секунда промедления была смертным приговором. Леди Дени, прекрасная, как роза в королевском саду, хрупкая и не приспособленная к жестокости мира, осталась одна посреди этого пекла, ожидая, что за ней приедут по приказу десницы, который уже ничего не значил. Альберт не думал. Тело отреагировало раньше сознания. Он резко развернулся и бросился к двери, сапоги гулко застучали по каменному полу. Сзади раздался резкий окрик отца, но мальчишка Пик его уже не слышал. Он вылетел в коридор, снося с пути ошеломленного стражника, и помчался вниз по лестницам, туда, откуда только что поднялся. В ушах стоял оглушительный звон, но теперь он был не от пощечины, а от одного лишь имени, что колотилось в висках в такт бешеному сердцебиению: Дени, Дени, Дени. Отец остался далеко за спиной, разглядывать Гавань, что пылала едва ли хуже Дрифтмарка.

***

Дом был пуст. Альберт не помнил, как пронесся через полгорода, петляя по улочкам, переулкам, тупичкам, что заяц на свежем снегу. На одних только голых рефлексах! Рассудок другим был занят. Совсем другим. Он вспоминал, как впервые увидел ее на балу в честь двойняшек. Безумно красивую в нежно голубом с жемчугом. Боги! Альберт никогда не видел такой идеальной красоты. В каждой черте, в каждом грациозном жесте сквозило божественное утонченное начало, настолько женственное, что в глазах помутилось. Леди Денейра вышла квинтэссенцией валирийского наследия. Валирия пала в огне и пепле, вложив всю красоту своих дев и женщин в юную леди Велларион. Пропал мальчишка Пик! Один взгляд и все! У подножия Железного трона сновали десятки милых девиц, в городе того больше, а уж в борделях и вовсе пруд пруди! Бери любую. Альберт и брал. Не стесняясь. А чего стесняться?! Раз уж уродился с золотой ложкой во рту — грех не пользоваться! Кто на титул велся, кто — на монетку, кто — на болтовню звонкую. К каждой девице свой подход нужен! Ну, и что с того, что рожей не вышел? Если бы девки только красавчиков выбирали, род человеческий загнулся бы на корню! Ибо сам Альберт из красавчиков знал только Эйгона, а остальные… Ну, такое себе! Любви не было. Так, одни лишь забавы. Любовь — это ж для дурачков да фантазеров там всяких! Для тех, кто вздыхает по углам томно и картиночки угольком малюет. А Альберт таким отродясь не страдал! Может только, когда с Анной связался, но тогда сильно мал был и переболел быстро. Анна ж она… Как болезнь! Под кожу любому мужику залезет и ныть там будет, пока сердце само не излечится. Можно сказать, Альберту повезло, что зараза эта кольнула его, когда он еще соплячком был. Чувства к Анне бродили, бродили, пока не превратились в нежную привязанности, считай братскую. Только брата от прелестей сестринских воротить должно, а мальчишка Пик нагло ею любовался, но скорее как на произведение искусства. И тут бах! Утром проснулся с бодуна: морда опухшая, горечь во рту, башка раскалывается, а на столе они… Стихи, бля*ь! На валирийском! Мальчишка даже глаза три раза протер, водой ледяной умылся и еще раз протер, а кривые выспренние до тошноты строчки не испарились. Ну, по пьяни чего ни бывает! Юная Денейра все ж таки его типаж… Ала всегда такие девицы с ума сводили! Губки пухлые, волосы — серебро, еще глаза эти безумные… Фиалковые! Смотришь и не веришь, что такие вообще бывают. Будто кукла фарфоровая! Скомкал, в общем, бумажку и выбросил. А потом снова увидел ее. А вокруг ахи-охи чередой непрестанной! Мол, красоте такой особая огранка нужна! Принц ей нужен или сам Король. Альберт не был ни принцем, ни Королем. Матерь святая! Да с его репутацией на милую Дени и смотреть то грешно было. Того и гляди взглядом запачкаешь! Не пара они… Как ни крути! А она возьми да поймай его за руку со всеми этими глупостями! Со стишками нелепыми, с камушками. Альберт чуть со стыда не сгорел под витражами теми жуткими! Сердце чуть на миллион осколков не разбилось! И теперь грозило разбиться вновь. От ужаса. Прошло недолго совсем, как дом опустел, а по виду словно год минул! Полы скрипели, в воздухе роилась пыль. И тишина. Тишина такая… Зловещая. Будто покойник где лежит. В септах еще так бывает. Жуть просто! Осознание приходило медленно: если Денейры не было здесь, то быть она могла только там… В городе… В долбанном огненно-кровавом хаосе, который они сотворили на пару с Эйгоном. Возможно, уже мертва. — Пекло! Е*анное Пекло! — прорычал Альберт, впечатываясь кулаком в стену. Больно что б его! Прямо все тело насквозь прострелило! Да так, что мозги живо на место стали! Зажмурившись и тяжело дыша, мальчишка живо прикидывал как и куда могла потащиться карета. Она ж не иголка — абы куда не втиснешь! Напрямую — невозможно. Там все в завалах да баррикадах. На востоке уже горит. С севера перли люди Эйгона. Оставался только запад… Западные ответвления оказались напрочь завалены обломками и трупами. Альберт, пришпорив коня, почти не замечал их, его взгляд выхватывал только то, что было нужно: цвет королевского герба и очертания кареты. И нашел. Разбитая карета лежала на боку, словно мертвый жук. Красивые холеные лошади с перебитыми ногами корячились рядом, бессильные подняться. А дальше в плотном кольце бородатых северян в потрепанных доспехах были люди — сварливая дура Бэтти, какая-то баба в сером, Джоннел и она… Денейра. Джоннел, весь в крови и пыли, пытался подняться, выставляя перед собой сломанную руку в жесте защиты. — Ублюдки! Я — Старк! Сын вашего лорда! — хрипел он, но в ответ получал лишь грубый смех и очередной толчок. — Сынки Старка по эту сторону ворот не шляются, щенок! — рычал один из солдат, занося руку для удара. — Милорд Эдрик там! Мужик бил наотмашь, но все равно с чудовищной силой. Голова Джо мотнулась, и он рухнул в пыль под дикое глумливое ржание. Из носа хлынула кровь, но холодные злые глаза мальчишки так и рыскали по зазнавшимся выродкам, будто запоминая каждого. Ее голос, тонкий и чистый, прорезал гул битвы, как сталь. — Оставьте его! Не трогайте! Денейра бросилась вперед, вставая между Джоннелом и его мучителями, ее серебряные волосы выбились из прически, платье было в пыли и копоти, но в глазах горел огонь, которого Альберт в ней никогда не замечал. — Девочка тоже хочет?.. — ударивший Джо северянин жестко потянул Дени на себя, поймав за руку. У Ала потемнело в глазах. Он даже не запомнил, как спрыгнул с коня. Весьма ловко, надо признать! Его узнали мгновенно. Затихли, и руки потянулись к оружию, но не для атаки. Обычная реакция на командира. Еще бы! Весь лагерь знал правую руку Эйгона! Альберт был везде! В каждой бочке торчал затычкой. Не узнать его мог только слепо-глухо-немой. — Пик — хрипло проговорил самый крупный детина, с секирой на плече, что вышел раза в два выше Ала. — Ты что ли? Альберт шагнул в круг, отталкивая одного из солдат плечом без всякой церемонии. Его собственное лицо было искажено не гневом, а ледяной, сконцентрированной яростью. — Отойти. От них обоих. — даже не смотрел на солдат, его дикий взгляд был прикован к Денейре, ищущий и оценивающий — цела, жива, ранена? Потом скользнул к Джоннелу. — И он — Старк. Кровный. Спросите у Эйгона, если рыла раззявили. Денейра замерла, глядя на него, будто на призрак. В ее фиалковых глазах смешалось потрясение, немыслимое облегчение и что-то еще — осознание, что тот, кто явился, был не просто спасителем. Он был частью этой бури. Он командовал этими людьми. Он был в доспехах, в саже, и в его осанке читалась не мальчишеская бравада, а тяжелая правота победителя. — Альберт… — только и смогла выдохнуть она растеряно, и это одно слово, произнесенное ею, прозвучало для него громче всех сегодняшних криков. Оно смыло весь угар боя, всю ярость и страх, оставив лишь острое, жгучее чувство облегчения. Денейра моргнула один раз, другой, и бросилась ему на шею, едва не опрокинув навзничь — Живой… Ты живой… — причудливо повторив лорда десницу, зашептала она, бесконечно касаясь его грязных щек, шеи доспеха. Альбер обхватил ее лицо руками, грубые пальцы вплелись в спутанные серебряные пряди, чувствуя биение крови у висков. Мир сузился до этой одной точки, до ее расширенных фиалковых глаз, где отражалось зарево пожара и его собственное лицо. — Avy jjoraelann… — вырвалось у него хрипло и нечленораздельно, будто его душили. — Пекло, Денейра… Avy jjoraelann… Мальчишка Пик больше не думал о том достоин ли он ее, о толпе бородатых мужиков, что окружили их плотным кольцом. Не думал ни о чем, кроме влажной кожи ее щек под большими пальцами и дрожи, что шла откуда-то из глубины ее тела. Он притянул девчонку к себе и прижался губами к ее губам, жадно, безрассудно, запирая в этом поцелуе все несказанное — стихи, написанные пьяной рукой, страх найти ее мертвой, дикую, неистовую радость, что она жива. На миг Денейра застыла, и он уже готов был отпрянуть, ожидая пощечины, отвращения, отказа. Но вместо этого ее пальцы впились в его шею, и Дени ответила на поцелуй с такой же отчаянной силой, будто хотела через него вдохнуть воздух после долгого удушья. Это был не поцелуй благородной леди. Это был поцелуй уцелевшей.

***

Силы закончились. Пять минут назад? Час или может два? В тот момент, когда клинок вошел в шею милого Лорри? Или ночью, когда мейстер заливал рану кипящим вином, а потом наспех латал толстой черной нитью? Может в тот момент, когда Эгг, прямой и ровный, повернулся спиной к лорду Анвину? Или когда последний раз вдохнул чистый, ни с чем несравнимый аромат Анны? Ответа не было. Еле живой Эйгон стоял под стенами Красного замка, привалившись плечом к перегретому камню какого-то дома. Вокруг роем роились командиры, ожидая приказов. Грязные, потные, выдохшиеся, израненные — такие же, как сам Эгг. — Чтооооо… прикажете… ажете…ажете… — эхом перекатилось под сводами черепа, заставив мальчишку вяло перевести взгляд на… Кого? Он не узнал лица. Все вокруг будто бы слились в одного знакомого, но неузнаваемого человека. Эйгон почти не помнил как оказался здесь, прорываясь сквозь дым, неимоверный жар все новых и новых пожарищ, по колено в крови… Своей или чужой? Скорее своей… Рана на боку вскрылась, и алый металл успел пропитать исподнее, что теперь отвратительно липло, прикипало к распаренной коже. Легкие жгло. Сознание путалось. Тошнота застряла в горле раскаленным комом. А они все смотрели… И ждали. Чего? — …атаковать… ать… ать… за… мок…? Слова рассыпались бессмысленными звуками, пока Эйгон плыл и покачивался в странном чадном мареве. Он закрыл глаза, а открыть их уже не смог. — Эй, мальчик! Мальчик! Не смей! Слышишь?! Где-то над ухом гремел до боли знакомый голос. Затем на голову полилась вода. Теплая и мерзкая она воняла кожей дорожного бурдюка и едва ли принесла облегчение. Его принесла пощечина. Сильный, отлично выверенный удар влетел в одну щеку, затем в другую, и в башке немного прояснилось. Он должен был принять решение. Отдать приказ. Атаковать, чтобы довести до конца весь этот ужас, к которому Эгг столь опрометчиво полагал себя готовым. Но в черепной коробке, будто напрочь забитой пеплом, не находилось ни одной цельной мысли. Только обрывки: запах гари, хруст костей под сапогом, стон Лорри, переходящий в бульканье... Он стоял здесь, у самой цели, и проиграл — не Эймонду, а самому себе. Потому что хороший лидер не доводит своих людей до полного, тотального измождения, не превращает освобождение в бойню, где уже не разобрать, кто прав, кто виноват. Лорд Сервин, постаревший за этот день будто бы на тысячу лет, еще раз сильно, но вместе с тем осторожно, встряхнул его за плечо. Эйгон едва удержался на ногах, и мир на миг проступил во всей своей гадкой четкости: он увидел в глазах друга не преданность, а панику и разочарование. Они шли за силой, за железной волей, а нашли сломленного мальчишку, истекающего кровью у вражеских ворот. Стыд, острый и жгучий, пронзил глубже любого кинжала. Эгг открыл рот, чтобы произнести хоть что-то — приказ, извинение, проклятие, — но вместо слов из горла вырвался хриплый, бессильный, абсолютно недостойный звук. И в это мгновение полнейшего позора скрипнули массивные железные петли. Ворота Красного замка, те самые, которые он готов был штурмовать ценой сотен жизней, медленно и торжественно распахнулись изнутри. В проеме, в обрамлении алого камня, стоял лорд Анвин Пик. Один. Без стражи, без оружия в руках, без доспеха. Его лицо было маской ледяного спокойствия, но в глазах, устремленных на Эйгона, читалось все: тяжелая оценка, горечь, понимание. Он видел. Видел кровь, дым, истощение и позор бастарда у его порога. И делал свой ход. — Вы можете войти, милорд. — голос десницы прозвучал гулко и четко, перекрывая гул толпы. Он не сказал «победитель». Он сказал «войди», как говорят гостю, или как приглашают к подведению итогов. — Город пал. Дальнейшее кровопролитие бессмысленно. Эйгон попытался выпрямиться, оттолкнуться от стены, но тело не слушалось. Его поддержали под руки, почти понесли, потащили вперед. Он прошел под сводами ворот, мимо неподвижной фигуры десницы, и ощутил не триумф, а унизительную жалость. Это не была капитуляция, дарованная силе. Это была милость, поданная слабому. Лорд десница сдавал не Железный трон, который и так уже лежал в руинах, а брал на себя тяжесть окончания непомерно жестокой мясорубки, которую затеял этот окровавленный юнец. И в этом жесте было больше власти, чем во всех мечах Эйгона. Они вошли во внешний двор. Северяне, остолбенев, сгрудились за своим предводителем. Анвин медленно обвел их взглядом, его слова падали, как камни: гарнизон сложит оружие. Город переходит под контроль войск Севера. К уцелевшим жителям — снисхождение. Каждое слово было взвешенным, ясным, законченным. Это был не крик побежденного, а холодный приказ правителя, переводящего управление в новые руки. Эйгон, почти теряя сознание, понимал последнюю страшную ясность: все, что он отвоевал — позор и пепелище. А Трон, пусть и окровавленный, теперь ему просто передали. Как передают тяжелую ношу тому, кто и без того едва стоит на ногах.

***

— Я хочу видеть мать. — кое-как очухавшись, с ходу заявил Эйгон, едва ступив под своды Красного замка. Лорд Анвин смерил его, грязного, бледного, едва стоящего на ногах, длинным пристальным взглядом. Болезненный вид лишь подчеркивал сходство с Эймондом, что теперь уж было совсем неуместно. — Сейчас не самое лучшее время. Принцессе сейчас… непросто. А вам нужна помощь. — ровно проговорил десница. — Мне не нужна помощь! — ощерился Эйгон, цепляясь на повороте плечом за выступ каменной кладки. Боль прострелила с новой силой, заставив задержать дыхание. — Мне нужна мать! Лорд Анвин остановился, ничуть не пасуя перед озлобленным мальчишкой. Боги, он видел всякое под этими сводами, и Эггу нечем было его удивить. Недовольно скривившись, будто перед ним буйствовало неразумное дитя, десница шагнул ближе, нарушая личное пространство Эйгона. Его губы замерли в дюйме от уха мальчишки. — Я могу понять вас, милорд. Вы проделали большой путь ради своей семьи, но… — вкрадчивым шепотом проговорил Пик, кося по сторонам. Лишние откровения сейчас были совершенно ни к чему. — … ваша матушка нездорова. Ей пришлось совершить непоправимое, чтобы вы оказались здесь. Пощадите ее… И себя… Эгг отшатнулся. Кусочки мозаики наконец сложились, ударив под дых невыносимой жестокостью откровения. Он много раз думал что сделает, если доведется оказаться лицом к лицу с Эймондом. Казнит? Помилует? Отправит на Стену? Невозможная задача для того, кто имеет ту же кровь… Для того, чьи любимые женщины были крепко накрепко связаны с Королем. Эгг помнил слезы Анны там, посреди лагеря. Их противостояние убивало ее, рвало крепкие нити любовной связи, разрушая все, что они имели. Он помнил руку матери, скользнувшую по щеке Эймонда с невыразимой искренней нежностью. Пекло! Навредить ему значило погубить их! Непомерная тяжесть легла на плечи, придавив к земле еще больше, чем раньше. … Мать сделала это ради него… Просто, чтобы жил он, Эйгон… Лорд Анвин, видя, что слов недостаточно, сделал шаг назад и мягко, но неумолимо направил Эйгона дальше по коридору. — Но здесь лорд Старк. Он изранен, но жив. Вам обоим сейчас нужен мейстер. Эгг больше не сопротивлялся. Внутри будто что-то надломилось, и он позволил себя вести, спотыкаясь на неровном камне. Запах крови и сушеных трав ударил в ноздри раньше, чем они достигли кельи мейстера. Дверь была приоткрыта. Оттуда несло вонью горячего металла и медвяной мази — знакомым, тошнотворно-успокаивающим ароматом всякой больницы на поле боя. Лорд Анвин молча отступил, дав понять, что дальше Эйгон должен идти один. Эгг шагнул внутрь, разом вбирая взглядом все что можно. На низком табурете посреди комнаты, согнувшись, сидел лорд Криган Старк, будто бы постаревший на целую вечность. Спина его представляла собой сплошное кровавое месиво, будто его драли не то когтями, не то раскаленными крючьями. Мейстер, бледный и сосредоточенный, ловко орудовал иглой с длинной черной нитью, стягивая рассеченное мясо. Каждый прокол заставлял могучее тело Кригана непроизвольно вздрагивать, но тот упорно не издал даже жалкого стона. Только белые костяшки пальцев, впившихся в края табурета, говорили о нечеловеческом усилии. … Живой… Эйгон, если и не смирился, то давно разуверился в том, что вновь увидит отца живым. Пусть сломанным, изувеченным, растоптанным, но живым. Живое всегда найдет путь к свету, к будущему. Возродится, окрепнет, станет сильнее, чем было. После того, что Эгг видел вчера… После этой жуткой клетки… Поверить в то, что Криган рядом, живой, дышащий, было невозможно. Лорд Старк услышал шаги. Медленно, превозмогая нечеловеческую боль, он повернул голову и замер, увидев сына. В его запавших глазах, помимо физических страданий, была такая глубина усталости и горя, что Эйгону показалось, будто он заглянул в бездонный колодец. Но потом, сквозь пепел, пробился слабый, едва заметный свет. Искра. Узнавание. Облегчение. — Эгг… — прошептал лорд Криган хрипло, голос был сорванным, чужим. Эйгон не помнил, как пересек комнату. Он рухнул на колени перед отцом, не в силах вынести тяжесть егт взгляда. Осторожно, чтобы не задеть страшные раны, он обнял Кригана за бедра, прижался щекой к суровой ткани штанов. Сильные, дрожащие руки отца легли на его дурную голову, сжимая с такой нежностью, на какую только были сейчас способны. — Прости. — жалко выдавил из себя Эйгон. Он не уточнил, за что. За все. За то, что имел в венах чужую кровь — гадкую жижу с привкусом серы. За то, что был плохим сыном — обижался, ревновал, не верил искренности отцовской любви. За то, что не пришел раньше. За то, что принес победу, которая пахла лишь стыдом и пеплом. За то, что был слаб. Лорд Старк не ответил сразу. Его пальцы медленно водили по спутанным волосам сына, напрочь пропахшим гарью. В тишине комнаты было слышно лишь тяжелое, прерывистое дыхание двух изможденных мужчин. Мейстер тактично отошел в сторону, делая вид, что возится со склянками. — Ты здесь… Ты пришел… — наконец произнес Криган, словно не до конца веря в вещественность сына. Эйгон закрыл глаза, и впервые за бесконечно много дней заплакал. Не от боли в боку, не от злости. Просто потому что здесь, рядом с отцом, мог на миг стать по-настоящему слабым.

***

Старик мейстер живо привел в порядок рану Эйгона, что разошлась от жары и усилий, пока лорд Старк отдыхал от изуверской пытки. Подшил, смазал, перевязал. И Эгг даже отыскал в себе немного сил отмыть копоть с лица. — Значит теперь ты — Таргариен? — шипя, поинтересовался Криган. Мейстер вернулся к игле, и говорить ровно не выходило. Сил смущаться не было, и Эйгон просто кивнул. — Или я, или эта мразь, Визерис… — нехотя проговорил он, опираясь здоровым плечом о стену. Дыма за окном меньше не становилось. Хотя десница обещал как можно скорее остановить сопротивление и направить силы туда, где они были нужны. — Война не закончилась тогда… — Эйгон махнул рукой за спину, обозначая годы собственной жизни, что отделяли их от кровавых передряг прошлого. — Черные и зеленые снова здесь. Жестокие, беспринципные выродки… Эймонд Таргариен мертв, но Визерис такое же чудовище. А я… Я могу прекратить это раз и навсегда. В моих венах кровь обеих ветвей. — Эгг смело поднял глаза на Кригана, впервые в открытую говоря о своем происхождении. — Я — завершение войны, отец. Криган застонал, когда мейстер стянул очередной шов. Он долго молчал, и Эйгон уже думал, что отец не ответит. Но тот заговорил глухим от боли и усталости голосом. — Ты, не имея дракона, запалил пол-города. Чтобы достичь цели. Не так уж ты и отличаешься от них в этом. Слова ударили хуже пощечины. Эйгон замер, ощущая, как в жилах стынет кровь. Он видел лишь ярость, отчаяние, необходимость. Мысль о том, что его поступок можно поставить в один ряд с жестокостью Эймонда, никогда не приходила ему в голову. Он хотел лишь забрать свое. Но пламя не разбирало правых и виноватых. Оно просто пожирало. — Я… Я не хотел этого. Просто делал, что мог… То, что был должен. — тихо, почти беззвучно сказал Эгг, но в голосе прозвучала гадкая неуверенность, которую он сам в себе ненавидел. — Хотеть и делать — разные вещи. — отозвался Криган. — На троне не будет места сомнениям. Каждое твое решение будет пламенем. Для кого-то спасением, для кого-то — гибелью. И оправдания «не хотел» никто не услышит. Там слышат только приказы. Эйгон смотрел на могучую, изуродованную спину отца и чувствовал, как почва уходит из-под ног. Его праведный гнев, его уверенность в своей правоте таяли, обнажая голый, неприглядный расчет. Он поступил так же, как они: принес в жертву тысячи, чтобы получить желаемое. Разница была лишь в масштабе и в оправданиях в собственной голове. — Ты поддержишь меня? — спросил он, и голос его сорвался, выдавая невозможную почти детскую слабость, на которую настоящий правитель не имел права. Криган устало взглянул на него полными любви глазами. — Я — твой отец. Я поддержу тебя в любом случае. Даже если тебе взбредет в голову уйти за Стену или податься в менестрели. Но не спрашивай у меня, править ли тебе. Спроси у себя. Готов ли ты нести этот груз каждый день? Готов ли ты, чтобы твои поступки, даже самые благие, кого-то калечили и убивали? Готов ли ты быть не героем, а инструментом? Не мальчишкой, жаждущим справедливости, а источником закона, который тоже может жечь? Подумай крепко, Эгг. Не о том, чего ты хочешь сейчас. О том, кем ты станешь через год, через десять лет. Хочешь ли ты этой участи.

***

— Десница… Лорд Анвин… Он не велел… — замямлил мейстер Ланс, не до конца понимая имеет ли теперь лорд Пик былой вес в этих стенах или вся власть его пошла прахом. — Миледи нездорова… И вы… Вам лучше отдыхать.. — Она — моя жена. Я должен увидеть ее. — голос Кригана звучал хрипло и безжизненно, но в нем четко различалась стальная струна приказа. Он стоял, опираясь на стену, бледное лицо его было искажено не столько физической болью, сколько отчаянием. На висках виднелась испарина, а бледность казалась и вовсе предобморочной. — Отведите меня к ней. Мейстер Ланс беспомощно заюлил. — Милорд, умоляю… Принцесса… Она не в себе. С того часа… Я опасаюсь за ее рассудок. Любое волнение может… — он не договорил, видя, как в глазах Кригана гаснет последняя искра терпения. Муж застал ее на узком балконе, что продолжал в сад их былые покои. Горячий ветер гнал по темнеющему небу густые облака дыма. Несло пеплом и горелым камнем. Люцерис стояла неподвижно, будто изваяние, в тонком траурном платье, плотно обхватив себя руками. Ее запястья были туго перетянуты белыми бинтами. В лице не осталось ни тени былой свежести и красоты, столь любимых Криганом — одни только острые скулы, синева под глазами и пустой, устремленный за стену взгляд. Безразличная ко всему она не обернулась на скрип двери и размеренный звук шагов. — Люси… — тихо позвал он, делая шаг вперед. Реакция вышла молниеносной, животной, дикой. Люцерис отшатнулась, прижавшись спиной к парапету. Ее бездонные глаза нашли его. В них не было ни любви, ни ненависти — только первобытный, дикий ужас. — Ты?.. Убирайся. — прошипела она, подрагивая всем телом. Но Криган шагнул вперед. Рука его невольно дернулась к ней. Опустилась. — Не смей касаться меня! Запачкаешься! Ты… Я убила его ради детей. Ради них! Не ради тебя. А ты… катись в Пекло! — Успокойся, ради всех Богов. — Криган попытался приблизиться снова, протянув руку, не для объятий, а просто чтобы остановить этот кошмар. — Ты не виновна. Это война. Он сам начал это. Он разжег пламя. Но ее будто прорвало. Она кричала, захлебываясь рыданиями и словами, которые, должно быть, копились годами. — Виновна! Всегда была виновна! Рядом с тобой, со всеми вами… такими правильными, благородными, чистыми, до тошноты праведными! Почти святыми! Я всегда была грязной. Недостойной. Помнишь? Я вытерла ноги о твою честь! О сраное старковское наследие! Выносила и родила бастарда! Я любила только его. Всегда! Только Эймонда. Всегда только его! Не тебя… Каждый проклятый день думала о нем. Прогибалась, подстраивалась, лицемерила годами! Годами, Криган! Лишь бы мои дети были в безопасности, а ты… ты смотрел на меня как на святую. С меня хватит твоего благородства! Я сыта по горло! Ты же знал, что он — отец Эйгона! Знал какой он! Знал и притащил меня сюда… Сам! Чего ты теперь от меня хочешь? После того, как он трахал меня месяцами… После того, как женился на мне! Люцерис дернула бинт, обнажив заживающий ожог-порез на ладони — след брачной церемонии, что останется с ней навсегда. — Я не могу больше, Криган! Не могу! Она билась в истерике, слезы текли по щекам ручьями, стирая все, кроме боли. Криган, забыв о собственной немощи, попытался обхватить ее, прижать к себе, заглушить этот безумный крик. Но Люцерис оттолкнула его с силой, на которую, казалось, и вовсе не была способна. Он пошатнулся, едва удержавшись на ногах от приступа внезапной слабости и силы удара. В ее аоспаленных диких глазах он видел не жену, а загнанного зверя, разъяренного и несчастного. Слова здесь были бесполезны. Не сказав больше ни слова, он развернулся и вышел, захлопнув за собой дверь. Лорд Старк шагнул во тьму, ощущая, будто каждый шаг отдаляет его не от комнаты, а от всего, что некогда составляло смысл его жизни. Раны горели, но пустота за грудиной жгла сильнее. В ушах еще стоял ее хриплый, сорванный крик, слова, которые резали глубже валирийской стали. Он оперся плечом о холодный каменный выступ в коридоре, пытаясь перевести дух. Воздух пах дымом и тленом, как и все в этом проклятом городе. Из-за поворота высунулся мейстер Ланс, что, судя по всему, и не отходил далеко. — Дайте ей мак. — глухо произнес Криган, не глядя на лекаря. — Чтобы уснула... Чтобы не чувствовала. Мейстер покачал головой, и в его жесте была неподдельная жалость. — Не могу, милорд. В ее положении… с ее потрясением души и тела… сонное зелье или мак могут навредить. Риск слишком велик. Ребенок может не перенести. Принцесса беременна. Криган закрыл глаза, ощущая, как холодная каменная стена сбоку — единственное, что не давало ему рухнуть, — впитывает в себя последние остатки его воли. Суть слов старого лекаря доходила с трудом, пробиваясь сквозь туман боли и ярости. … Люцерис была не просто безумна от горя. Она носила в себе ребенка. Его ребенка. Ребенка Эймонда Таргариена….

***

Бездушный глаз Бога бельмом таращился на Королевскую Гавань. Мертвым взглядом скользил по остывающим пожарищам, по черным остовам некогда богатых домов, по улицам, усеянным позабытыми трупами. Жаркий ветер, гуляющий меж развалин, не приносил ни запаха моря, ни грохота волн — лишь тонкий пепельный снег, оседающий на лицах статуй и в складках знамен, забытых на стенах. Город не стонал — лежал, как выпотрошенная рыба, и око в небе равнодушно впитывало его жуткую неподвижность. Мертвый глаз, холодный и безразличный, заглянул в тронный зал Красного замка. Его бледный отсвет не проникал вглубь — лишь скользнул по кромке гигантской черной махины, застывшей на возвышении. О, это никогда не было просто Троном! В лунном сиянии он казался спящим зверем — спинка из перекрученных клинков вздымалась ощетинившимся хребтом, подлокотники, усаженные стальными зубьями, напоминали когти. Трон дремал. Сном хищника, чутким и обманчивым. Он впитывал тишину, пустоту зала, запах старой пыли и новой смерти, доносившийся из города. Он ждал привычного гула — шагов по мрамору, звона доспехов, шёпота интриг. Эти звуки были для него как дыхание. Он признавал только одно — силу. Тотальную. Подавляющую. Жестокую. Он не слушал речей о праве, не внимал песням о чести. Словно хищник, он жадно принюхивался ко всякому, рискнувшему приблизиться к нему. И лишь когда неумолимая сила насыщала пространство вокруг, стальные шипы подавались чуть вперёд, готовые вонзиться в живую трепещущую плоть, чтобы принять её — сделать высшим символом власти. Соединиться. Срастись. Изменить. Искалечить. Трон был алтарем, а жертвой — тот, кто на него садился, собственной волею жертвуя часть своей сущности, своего милосердия, своей души. Взамен получая право повелевать. И потому Трон ждал не Короля. Он ждал того, в ком холод твёрже железа, в ком желание власти пересилит страх быть изрезанным в кровь. Он ждал того, кто смотрит на мир так же, как он сам — как на сырье, на топливо. … Он ждал чудовища... В лунном свете тень от шипастой спинки ползла по полу, длинная и уродливая, цепляясь за трещины в камнях, — единственное существо, что осмеливалось двигаться во всем проклятом замке. Она тянулась к дверям, как щупальце, нащупывая того, кто, преодолев пепел и руины, в конце концов, откроет их. Ждать оставалось недолго.