Глава 35. Трон

***

— Неееет! Неееет! Нет! — Эйгон кричал так громко, что казалось еще немного и все внутри порвется от безумных резонирующих вибраций. Кричал, но не слышал себя. Звук сливался с сотнями других голосов, становясь лишь надрывной жалкой нотой в общей мелодии хаоса. Сквозь гущу толпы он рвался вперед, к распахнутым Королевским воротам, и снова его относило прочь, точно щепку. Он противился, вновь бросаясь в самую гущу. Расталкивал, отбрасывал, царапал, а после и вовсе резал, сек… Но они не кончались. Бессмысленные пустые глаза, перекошенные черные провалы ртов… Безумная гора еще живого, так неосмотрительно дышащего, мяса отделяла его от той, что одна стоила всего мира — от Анны. Эйгон боялся потерять ее из виду — тонкую фигурку с растрепанными волосами в чем-то неприлично белом посреди этого Пекла, в которое он превратил город. В чем-то похожем на ту ночную рубашку, что расползлась под его пальцами той последней горькой ночью под сводами Харренхолла. Вокруг клубился пепел, крупными хлопьями опускаясь на головы, было черно от дыма и пыли, но она оставалась неестественно чистой, будто никакая скверна этого мира не могла пристать к ней. Опорочить… Запачкать… Очернить… Насмерть перепуганная, с глазами полными слез, Анна как могла противилась людскому потоку, но тот неотвратимо выталкивал ее к отрядам убийц с гадкими форелями на доспехах. Потом силы закончились, и Анна перестала сопротивляться. На жалкое мгновение толпа расступилась, и Эйгон увидел ее лицо. Не страх — пустоту, изнеможение, принятие. Она посмотрела на него — через всю эту дистанцию отчаяния, через пепел и крики — и ее глаза сказали все. Прости. И прощай. Крик в груди застрял, превратившись в удушающий ледяной ком. А потом толпа снова двинулась, и ее фигура исчезла, затопленная сплошной массой плечей, голов, взметнувшихся рук. Он увидел лишь вспышку белого — ночную рубашку, теперь уже запачканную, — и то, как она внезапно взмыла вверх, подхваченная неумолимым давлением человеческого потока. Белая ткань мелькнула у самого края, там, где уже слышался дробный, железный лязг копыт. Эйгон бросился, но его собственные ноги стали чужими, тяжелыми, словно вросли в землю. Он увидел высокого всадника на вздыбленном коне, форель на его пластине блеснула жирным золотом в угарном свете. Конь бил копытами, очищая пространство, и одно из них — широкое, плоское, неотвратимое — опустилось. Не было громкого звука. Лишь глухое, влажное похрустывание, словно раздавили подгнивший плод. Эйгон не видел подробностей — дым, люди, новые тела падали, закрывая ее. Он знал. Знание пронзило его не как боль, а как окончательное, абсолютное отсутствие чего-либо внутри. Сердце остановилось… … чтобы забиться с невообразимой силой. Пересохшие губы все еще шевелились, и Эйгон услышал собственный хриплый, совершенно чужой голос. … Анна… Нет… Тихо, но невыносимо громко в идеальной тишине покоев, где они провели один на один столько умопомрачительно сладких минут. Целовались до полного изнеможения, до трясущихся рук и расширенных до предела зрачков. Глаза в глаза. Кожа к коже. Часами танцуя на грани помешательства. Вдохи выходили поверхностными, рваными, болезненными. В груди кололо. И мальчишка с огромный трудом понял, что в приступе паники зацепил рану на боку, и та гадко постреливала в такт трепыханию сердца. Мутная голова гудела. — Пекло… — откинувшись на спину, прошептал в потолок Эгг. Измотанный донельзя, больной и опустошенный, он жестко сглупил, согласившись хлебнуть на ночь мак. Он знал, что сам не уснет. Может, только забудется на несколько минут в легкой дремоте. Тело болело, в груди было пусто. Победа не принесла ни капли удовлетворения, пеплом осев на коже, жирным ядом впитавшись в каждую клетку, проникнув в кровь. У нее был горьковатый привкус гари, которая проникла даже в самые укромные уголки Красного замка. Победа… Громкое слово, которое от чего-то хотелось оплакать. Долго-долго задыхаться, уткнувшись лицом в колени матери… Анны.. Мак был сладок до тошноты и пах забвением… … которого не случилось. Эгг закрывал глаза, чтобы снова, снова и снова проваливаться в кровавый чадный хаос у Королевских ворот. Там он терял мать, Анну, еще кого-то родного, кого не мог узнать за грудами тел, лиц. Он просыпался в агонии бесконечного макового кошмара, не разбирая где заканчивается сон, чтобы, заснув, вновь оказаться на том же самом месте. Он попытался подняться на локте, но мир поплыл, закружился в вязкой, сладковатой тьме. Ладонь бессильно шлепнулась на прохладные простыни. Мак не давал покоя, лишь притупил остроту, растянув один миг в бесконечность, превратив реальный кошмар в зацикленную пытку. Запах гари в ноздрях смешался с приторным ароматом мака, и от этого тошнило еще сильнее. Снаружи, за толстыми стенами, стояла тишина. Не мирная, а густая, мертвая, как в склепе. Город будто вымер. Он сделал это. Выпустил огненный хаос на узкие улочки. Теперь этот хаос горел у него в жилах, шептал на ухо в такт пульсации в висках. Он выиграл трон. Он потерял часть себя. Честь, принципы, человечность… Не раздумывая спалил все, чтобы оказаться здесь, в этой чадной тьме. А что еще предстоит потерять? Что останется от него завтра? Послезавтра? Останется ли хоть что-то? Эйгон застонал, с ожесточением растирая глаза основаниями ладоней, будто пытаясь выдавить навязчивые картинки, отпечатавшиеся на обратной стороне век светящимися ореолами. Но в глазах вспыхивало лишь яркое белое пятно — ее рубашка, последняя вспышка чистоты в самом центре грязи. Потом — золотистый отблеск на рыцарской пластине. И снова тот звук. Глухой, влажный, окончательный. Страшный. Он сбросил одеяло. Холодный воздух куснул разгоряченную кожу, но не принес облегчения. Ноги, дрожа, повиновались на этот раз, вынеся его к окну. Внизу, в предрассветной мгле, чернели очертания города — его города. Ни огонька, ни движения. Только далекий, одинокий крик ночной птицы. Победа. Он оперся лбом о холодный камень, чувствуя, как дрожь проходит сквозь все тело. Пустота внутри была настолько всепоглощающей, что в ней тонула даже боль от раны, даже ужас. Эйгон не думал, что это будет так страшно. Признаться, он вообще об этом не думал. Война была для него доской кайвассы с красивыми вычурными фигурками из плоти, но без крови. На юге был дракон и его крепость. Под боком тухла форель. Где-то точил когти орел. Фигуры, фигуры… Расклады, от которых рябило в глазах. Что нужно, чтобы выиграть партию? Лицемерить? Лгать? Плести интриги? Сложно, но он справился. Взять покрепче ненавистный меч? Зажечь город? Запросто. Сердце его отзывалось только на ту боль, что проходила через глаза, тело, душу. Эгг всегда смотрел внутрь, а не наружу. С самого детства его интересовало больше самочувствие собственного я, а уж потом остальное. Однажды, совсем мальчишкой, он видел, как на площади секут провинившегося. Вроде бы, вора, но кто теперь вспомнит? Пять десятков ударов по обнаженной спине… Почти смерть. Эйгон не жалел страдальца. Только себя. За то, что так неудачно попал на площадь. За то, что нет сил отвернуться. За то, что теперь не уснуть. За то, что день безнадежно испорчен. Только позже, в ночи, чужая боль достигла сознания. До рассвета Эгг думал о коже, лопающейся под очередным ударом, о неимоверной боли, что не закончится с последним щелчком. Стоил ли проступок того? Медленно! До него всегда доходило медленно. Теперь же жизнь и вовсе не давала остановиться. Вперед, быстрее, еще! Чтобы обогнать судьбу и ублюдка Визериса. Жертвы? Это война! Так или иначе кто-то умрет! Десятки, сотни. Может быть, тысячи. Мир привык к этому. Насилие — суть людской природы. Так было и так будет. А потом был кошмар, навеки засевший в башке смрадом паленой плоти, криками невинных, звоном стали. В толпе он был бессилен. Теперь — виновен. Осознание приходило постепенно, мучая гадко обострившейся совестью. И Эйгон не знал сколько эта пытка еще продлится.

***

Утро застало его напряженным и собранным, спрятавшим все свои слабости подальше, поглубже. Так глубоко, чтобы даже самый зоркий глаз не усмотрел бы в нем трещин, что ширились с каждым мгновением. Для слабости не было места. Может, когда-то потом будет шанс остановиться и выдохнуть, согнуть спину, уронить голову, но теперь нужно было думать о том, как удержать Гавань и не лечь головой на плаху. И если Эймонда Таргариена мальчишка полагал врагом больше вынуждено, деля с ним на двоих одну кровь и любимых женщин, то Визериса он ненавидел чистой лютой ненавистью. Горячей, как драконье пламя старушки Вхагар. Горят, оно плавило камни… О, Эйгон мог злиться на почившего Короля за метку бастарда, что ныла незаживающей раной, за все, что тот сделал с их семьей, но где-то внутри — там, где свет превращается во тьму — мальчишка знал, что сделал бы то же самое, доведись однажды узреть Анну об руку с другим. Забрал бы, присвоил, убил — все, что угодно! Только бы вернуть ее себе… Любовь не оправдывает ни опрометчивость, ни жестокость, но ее можно понять, пусть даже и не простив. Визерис же… Эггу было плевать чье право на Трон сильнее! На то сколько мечей за спиной дядюшки! Плевать на все! Выродок ударил его под дых с такой нечеловеческой подлостью, какую легкий на обиду мальчишка простить не мог. С того мига как лезвие коснулось кожи Эйниса земля разом стала слишком тесной для них двоих. — Милорд, вас ожидают… В дверь засунулся северянин, не пожелавший расстаться с полным доспехом несмотря на безопасность, обещанную лордом Анвином. Пику никто не поверил. Еще бы! Столько лет подтирать зад Эймонду Таргариену! Кто знает в какие игры играет этот проходимец?! А от того вся стража и прислуга была заменена на менее расторопную, но более верную. От того завтрак пришлось ждать дольше обычного, а умываться холодной водой, что, впрочем, по невыносимой жаре было скорее благом. Воин пристально осмотрел покои, словно за ночь здесь мог завестись некто опасный, и Эйгон невольно дернул уголком рта. Из опасного здесь были только ночные кошмары, мак и он сам. Новый день наступил, требуя от него решений, каждое из которых заранее рождало в душе сомнение. Верно? Или… Боги! Он ошибся уже столько раз, что еще один просчет сведет его в Пекло! Но пути назад не было — только вперед. Через ошибки, промахи, просчеты, смерти… Эйгон застыл на пороге зала Малого совета, ощущая, будто холодный камень стен давит со всех сторон. Точно в крипте! Он никогда не бывал здесь, не видел зарешеченных окон, сквозь которые просачивались скупые солнечные лучи. Воздух был густ от запаха старого дерева, напряженного ожидания и дыма. Конечно, дыма! Гавань за окном все еще тихо дымилась, напоминая умирающего дракона. За столом – лица, знакомые и незнакомые, ожиданием сплавленные в единую массу, что ожидала его, следила, ловила каждую эмоцию и каждый жест. Лорд Анвин, без броши десницы, но с той же непоколебимой твердостью в глазах; Криган Старк, сгорбленный, бледный и непроницаемый, как все снега Севера; лорд Сервин, лорд Фрей, командиры – все они ждали. Лорд Анвин поднялся, его движение было медленным и властным. – Ваше место здесь, милорд. – сказал он, указывая рукой на пустующее кресло во главе стола. … Не предложение — приказ… Долг… Эйгон почувствовал, как внутри все противится. Это место было для королей, для десниц, для тех, чьи решения меняли земли. Его же решения… Он видел их оборотную сторону – кровь, дым, горькую цену ошибок. Это было место Эймонда Таргариена — того, кто брал, не задумываясь, жег, не оглядываясь. Его отца. Не его… Эгг сделал шаг, ощущая, как каждая мышца протестует против этого движения. Потом другой. Он не смотрел на лица, не пытался читать в них одобрение или осуждение – он видел только дубовую поверхность перед собой и свою руку, которая медленно опустилась на темное дерево. На мгновение фиалковый взгляд Эйгона пересекся со стальным взором Кригана. Было видно насколько отцу нехорошо, но он был там, где был необходим и не собирался уступать слабости. Криган слегка кивнул Эггу, подбадривая, но едва ли тот понял. Разговор потек без него, как поток, ожидавший его присутствия, чтобы обрести направление. Лорд Сервин говорил о потерях и горящем городе, лорд Фрей – о поставках провианта и оружия, командиры – о дислокации сил. Слова были четкими, факты – сухими. Эйгон слушал, но сквозь этот шум отчетливо прорывался иной звук – внутренний гул собственной неуверенности. Каждый предложенный вариант, каждая озвученная цифра рождали в нем мгновенный вопрос: а что, если иначе? Он сжимал пальцы, чувствуя под ними холод дерева, теребил шрам… … Мальчишка… Он был всего лишь мальчишкой, возомнившим, что сможет управиться с целым Государством в пику неуемной жестокости одного отца и недоверию другого. Каждый за этим столом был вдвое, а то и втрое старше, разумнее, опытнее наконец… Каждый мог справиться лучше, но только он имел хоть какое-то право сидеть на месте Эймонда Таргариена. — Гавани несомненно нужна вода, пища, защита, но еще больше ей нужен Король… — голос лорда Анвина перебил монотонное жужжание докладывающих. — Как и всему Государству. Все замолчали. Воздух в зале загустел окончательно, горячий и липкий застрял в трахеях. Эйгон поднял глаза и встретил холодный, оценивающий взгляд Анвина. В нем не было ни вызова, ни поддержки — лишь спокойный, безжалостный расчет. Он произнес это не как предложение, не как надежду. Это была констатация самой насущной потребности разоренной земли, требовавшей центра, символа, единой воли. Той самой воли, которой у него, кажется, и не осталось вовсе. — Вы готовы принять это бремя, милорд? — вопросительно поднял брови лорд Анвин, не отрывая взгляд от Эйгона и на миг. — Или Железный трон перейдет в руки того, кто называет себя вашим дядей и сыном Рейниры Таргариен? Эйгон не ответил сразу. Вопрос не требовал слов — требовал действия, которое уже свершилось, когда он переступил порог этого зала… Замка… Города… Бремя? Он нес его с того дня, когда впервые почувствовал на плечах тяжесть собственного имени. Готов? Никто не готов к Трону. К нему приходят, как к необходимости, к долгу, как к вере в высшие силы. Он взглянул на свои пальцы, по-прежнему лежащие на дубовом столе. Они казались чужими, слишком слабыми для такого груза. Боги… Их даже меньше, чем положено! — Железный трон… — произнёс он, и голос звучал тихо, но не дрогнул. — … не переходит. Его берут. Как берут меч противника, поверженного в бою. Визерис… — имя вышло с горьким привкусом, будто отравленная вода. — Он думает, что Трон — это право. Но Трон — обязанность. Которая начинается здесь. С этого города, с этих людей, с каждого зерна, которое мы им дадим или не дадим сегодня. Он думает, что, нацепив Корону, достигнет цели, но власть не есть цель. Лишь инструмент, с которым едва ли управится тот, кто убивает детей. В зале стало еще тише. Лорд Фрей перестал перебирать бумаги. Криган Старк почти недвижимо смотрел на сына, и лишь в глубине его глаз, холодных как зимние озера, проступила тень чего-то, похожего на признание. Эйгон не видел этого. Он видел только Анвина. И в ту же секунду понял, что это не испытание. Это предложение руки. Не руки помощи — руки союзника, который способен провести корабль через любой шторм. — Вы лучше меня понимаете, лорд Анвин, что война должна закончиться. Не эта… — Эйгон мотнул головой в сторону страдающей Гавани. — Та, угли которой дремали восемнадцать лет, чтобы вспыхнуть вновь. Визерис — ее часть. Я — завершение. И да… Я готов. Забыв как моргать, Эгг смотрел прямо в глаза лорду Анвину, понимая, что именно здесь и сейчас решается его будущее, которое было в руках этого сильного человека, а вовсе не на кончиках копий северного войска. — Это главное, милорд. — слегка склонив голову, отозвался Пик. — Что ж… Ваше правление будет гораздо более легитимным, чем вы могли предположить. Вот бумаги, подтверждающие ваше законное право на Трон. Лорд Анвин почтительно протянул Эггу свиток, давно пожелтевший от старости. — Здесь написано… — Эйгон сглотнул, всматриваясь в строчки, начертанные незнакомой твердой рукой. — Да, милорд. — широко улыбнулся лорд Анвин. — Принц Деймон и Королева Рейнира желали передать Трон вашей матушке, в случае гибели их самих и последнего наследника мужского пола, принца Эйгона. Они знали о… Вас. Принцессе не нужен Трон, а значит вы в полном праве занять его. Эйгон медленно поднял глаза от пергамента. Буквы плясали сливаясь в невероятную, невозможную истину. Не право отвоеванное, не узурпация — завещание. Воля тех, кого он никогда не знал. Воля, которая все эти годы ждала его в темноте, как семя в сухой земле. Ждала также, как ждала Чаргос. Как сам Железный трон, так охотно принявший его в объятия стоило лишь коснуться его лезвий. Словно ледяная вода хлынула в жилы, а следом за ней — жар, от которого захватило дух. Он был не бастардом, убеждающим себя в избранности. Он был… предначертанным. Законным. — Они… знали? — невольно вырвалось у него, и голос прозвучал глухо, словно из глубокого колодца. Во всем зале истинный смысл вопроса поняли только двое — лорд Анвин и Криган Старк. … Знали чье дитя в животе у принцессы Люцерис… Дитя, унаследующее их Трон… — И все равно оставили это. — закончил за него лорд Анвин. Его улыбка смягчилась, стала почти человеческой. — Они оставили надежду. Не на Таргариенов, не на троны и драконов. На человека, который придет после бури. На того, кто выстоит. Вы выстояли, милорд. Бумага лишь подтверждает то, что вы уже доказали. Эйгон посмотрел на Кригана. Отец не улыбался. Его лицо оставалось гранитной маской, но в напряженных складках у рта, в чуть дрогнувшем веке читалось что-то большее, чем суровость. Облегчение? Гордость? Печаль о цене, которую заплатил сын за это «право»? Эйгон отвел взгляд. Он не мог выносить этот взгляд сейчас, когда сам чувствовал себя разорванным на части: мальчишкой, получившим нежданный подарок, и мужчиной, понимавшим, какая тяжесть теперь навечно ляжет на его плечи. Он разжал пальцы, отпустив дубовую столешницу, и выпрямился. Плечи сами собой расправились, спина стала ровнее. Не потому что исчезла тяжесть, а потому что он нашел точку опоры внутри себя. Трон был не наградой, не призом — началом. Местом, откуда начинается долг, который он, оказывается, нес в себе всегда – Гавань не выдержит осаду. – проговорил Криган Старк, и его голос, глухой и низкий, сталью прорезал воздух, возвратив всех к реальности. — Ворота повреждены, стены частично обрушены. Часть складов с провиантом сгорела. Город блокирован с моря. Часть речников признает Визериса и не подчинится Эйгону. Эйгон неосознанно коснулся шрама. Весьма отрезвляюще, чтоб тебя! Можно сколько угодно болтать о власти, но реальность такова, что эта власть может стоить головы. — Армия Севера останется под командованием Эйгона. — отчеканил лорд Старк. — Я, Хранитель Севера и лорд Винтерфелла, поддерживаю любые притязания моего сына Эйгона Таргариена и вверяю ему жизни и мечи своих людей и свою собственную жизнь. Слова лорда Старка отозвались в зале не аплодисментами, а молчанием — весомым, как свинец. Это было не обещание, а факт. Север не преклонял колени, он ставил свои условия. Армия Севера оставалась под командованием того, кто сейчас был сильнее, того, кто знал, как устроен этот многоголовый механизм, того, кто управлял им долгие месяцы. И именно Эггу нужно было дальше содержать эту прорву людей. И защищать город, который она теперь занимала. Эйгон медленно повернулся к Кригану. Шрам на руке пульсировал, будто вторил холодной логике отца. «Готов?» — спрашивал Анвин. Но готовность — не чувство, готовность — это запасы зерна в амбарах, это исправные ворота и остро заточены мечи. Он взглянул на пергамент, лежащий перед Анвином. Законное право. Красивые слова на старом листе. Они не остановят голод, не отремонтируют стену, не переубедят речников, готовых взметнуть флаг Визериса и походя вонзить меч в спину Эйгону. Внезапный сквозняк подхватил со столов бумаги, закружив их подобно маленьким белым дракончикам, погнал к окну, прочь от того, кто ворвался в зал свежим вихрем. — Плевать на Гавань! Мы встретим их в поле! — с ходу на всю распахнув двери, провозгласил Альберт, сияющий поярче новенькой медяшки. Ни доспеха, ни оружия! Одни только озорные глаза, улыбка и ямочки на щеках. — Баратеон покинул Штормовые земли! Он идет к нам! А его флот со дня на день разблокирует Глотку! Готовьте еще один стул для нового Мастера над кораблям! Скоро он будет здесь!

***

Вот все думают, что любовь сладкая… Врут! Горькая она, как полынь. Горше даже. Оставляет на губах гадкий привкус пепла и соли от слез, которые прячешь даже от себя самого, понимая, что счастье — миг, а пустота после тянется часами, сутками, годами. Это пепел от сожженных мостов, от слов, что уже не вернешь, от доверия, рассыпавшегося в пыль. Ты пьешь горечь любви каждый день, маленькими глоточками, будто лекарство, которое не лечит, а лишь напоминает о болезни. Гадкая! Мучительная! Она требует всего тебя — каждую клетку, каждую мысль, каждую ночь. Ты отдаешь ей себя целого, а она сует тебе в руки осколки, смешанные с осколками другого человека. Больно! Больно, чтоб тебя! Не тогда, когда режешься об острые сколы, а когда пытаешься собрать из них что-то целое, прежнее, и понимаешь, что это уже невозможно. Ты навсегда другой, с трещиной посреди души, куда задувает холодный ветер одиночества, даже если рядом кто-то есть. Любовь ядовитая… И сколько ни бейся, яд ее не выйдет из тела. Будет блуждать в крови, медленно, неотвратимо проникая в каждый уголок, в каждую клеточку. Ты пытаешься жить обычной жизнью, но ее ядовитая горечь проступает сквозь всё. Самые простые вещи становятся испытанием: утренний свет в окне слишком резкий, потому что он не разделен с тем, кто должен быть рядом; смех во дворе слишком громкий, потому что он не твой… не его... Тошно… Больно… Тоскливо ужасно… А не откажешься! Анна вот ни за что на свете не отказалась бы от своей дурной любви к Эйгону. Как отказаться от части себя? Да девчонке одного взгляда хватило, чтобы весь мир на нем одном клином сошелся! Как тут откажешься? Как отречешься? Что бы там ни было, Анна до смерти до самой только его любить будет! Только вот беда: не судьба им вместе быть. Как ни поверни, а все одно выходит, что порознь они теперь. Любовь из сердечка не вырвешь, но и обиду оттуда тоже не достать! По капельке там всякого накопилось… Одно к одному, одно к одному, и уже комок в горле дышать мешает. И Джей, и Нейрис, и убийство брата… И то, что ей все это дерьмо предпочел… Да Анне в жизни никто так больно не делал! Да и кто может ударить больнее того, перед кем душа нараспашку? Никто! Только он… И здесь только он. Хочется его возненавидеть, а не можется. Губы по-прежнему хранят вкус его поцелуев. Ничуть не невинных! Жарких. Страстных. С горчинкой безумства. Носик помнит дивный аромат его кожи. Подумать только! Вишня и мята… Сладкий холод. Терпкий дурман, от какого не грех последний ум потерять. А стоит немного забыться, и кожа почти реально ощущает запретные касания обалденно красивых пальцев… Что с того, что их меньше, чем надо?! Они ж от того дурнее не стали! Все такие же длинные, красивые, сильные. У Анны еще толком синячки не сошли от того, как страстно Эйгон в забытьи сжимал ее кожу. И тут, и там… А главное, что уж точно никогда из памяти не выветрится — гармония слияния тел. Напряженных и одновременно безвольным. Твердых и мягких. Стоило Анне немного уступить слабости и скользнуть мыслями к сладкой прощальной ночи, тело мигом наливалось жаром. Не могло оно забыть каково это — чувствовать его… Снаружи. Внутри… Везде. Все чаще, поддавшись слабости, девчонка в ночи пробиралась в покои Эйгона. Не просто так! А чтобы всласть надышаться запахом, что жил в складках его одеяла, на воротнике позабытого камзола. — Люблю тебя… — бредово шептал в самое ушко его красивый томный голос, которому даже теперь хотелось верить ничуть не меньше, чем раньше. От нечего делать Анна перелистала книги, какие читал Эйгон, забрала себе пару фигурок, что он успел выточить, пока не спалось от нервов. Кривые и некрасивые они точно хранили в себе его сердечную боль, весь раздрай и хаос, что мальчишка носил в сердце. Душой он их делал! Без разметки, без правок. Пилил, как пилилось. И вышел дракончик со сложенными на спине крыльями и что-то странное… Похожее на Харренхолл, а может на уродливую руку с узловатыми пальцами. Еще достались ей письма старые. Ерунда в основном! Отчеты, что теперь уж и медяшки не стоили. Пара строчек от леди Старк, в которых она писала сыну как сильно любит его и просит быть разумным. А еще вот свиточек, замацанный, с альбертовыми каракулями, где весьма недвусмысленно говорилось что именно желает получить лорд Баратеон за свою помощь. То, се и ее — Анну!!! Чтоб этого ублюдка в темечко молнией долбануло! Девчонку аж в жар кинуло от такой наглости! Ее! Ее ему надо! Словно она вещь какая или девка дворовая! Рабыня! Ни на миг не задумалась она о том, что мог Эгг на это ответить. Он же ревнивый! А она сильно глубоко под кожу ему вошла, чтобы просто так отказаться. Не… Ерунда полная! В общем, изорвала Анна ту бумажечку и помнить забыла. Когда ей о ерунде такой думать? У нее на руках Джей, и Хелли, и Нейрис. И всем уход нужен! Всем помощь! Анна теперь малышку Ней на руках чаще, чем мамочка, держит! Точно это она ее народила. А сестренка ей улыбается. Хорошенькая ужасно! Вроде на Джей похожа, а вроде и на отца… А Хелейна так толком и не отошла от смерти братика. Не говорит. Глаза чуть что на мокром месте. Может есть чуть лучше стала… И только… Больше всех Анну Джейхейра радовала. Она ее узнавать начала! Имя вспомнила! И деток будто заново полюбила. Видно, что не в себе, а все ж не так, как раньше. Тогда все во тьму смотрела, живых полагая за призраков, а призраков наоборот — за живых, а теперь поменялось все. С головы на ноги обратно стало. А на днях кузина спросила про Эймонда. Мол, когда он за ними приедет… Анна возликовала прям! Джей же любит папочку, а он — ее… А любовь все лечит, сращивает, склеивает! Даже души треснувшие! За любовь надо держаться, тогда только и выкарабкаешься. Анна ее даже выводить на улицу начала. Чаще все в богорощу — к чардреву. Там людей поменьше и воздух чище. Минуло ровно тридцать дней, как армия Эйгона покинула Харренхолл, а похолодало только сегодня. С самого утра дышалось заметно легче, жара отступила. Анна вела Джейхейру на прогулку, как всегда, в богорощу. Кузина послушно шагала рядом, изящные пальцы ее в отрешенной задумчивости перебирали складки платья. Хорошо было! Пока… Странная благоговейная тишина, воцарившаяся над замком, не пала под натиском пошлых, совершенно неуместных звуков — гогот мужской да грубые, радостные крики. Северяне, что тут остались, обсуждали новость, горячую и страшную: Эйгон взял столицу. Узурпатор Эймонд Таргариен убит. Голову его, патлатую, говорят, отрезали, насадили на пику и выставили перед замком. Вот радость-то! Вот счастье! Войне, значит, конец! Анна замерла, будто вся кровь ее внезапно превратилась в лед. Она резко повернулась к кузине, схватила ту за руку и почти бегом потянула к чардреву, глухой, древней сердцевине рощи. «Не слышь! Не понимай! Не помни!» — изо всех сил молилась она про себя, уводя Джей подальше от этих жутких жизнерадостных голосов. Кузина покорно шла, дивные глаза ее были широко распахнуты, но пусты, что два озерца пасмурным днем. Анна ласково прижала ее безвольную ручку к могучему стволу, надеясь, что дерево поможет, заберет боль, прикроет. Оно ж волшебное! А им волшебство ой как нужно… Джейхейра щупала кору чардрева, задумчиво сведя бровки на высоком идеальном лбу. Пальцы ее скользили по гладким, кожистым складкам, выписывая неведомые руны, пока Анна стояла рядом, чувствуя, как внутри нее что-то огромное начинает трескаться, разламываться на куски. Может, душа то? Не знаешь?.. Горе подступало к горлу, горячее и густое, затмевая зрение. Она не могла разрыдаться, не перед Джей. Не сейчас. С трудом выдохнув, Анна поманила тощую млужанку, что неизменно таскалась следом, шепнув ей присмотреть за кузиной, будто оставляла самое дорогое и самое хрупкое на этой проклятой земле. Анна ушла. Не побежала, а просто ушла. Неторопливо переставляя ватные бессильные ноги, ничего не видя, не слыша. Бесцельно бродила она по Харренхоллу, оглушенная потерей, не разбирая дороги. Башни и стены мелькали вокруг, как декорации в жутком бесконечном спектакле, где все они были марионетками, глупыми безвольными куклами, призванными страдать на потеху публике. В памяти всплывали обрывки детства: сильные руки отца, поднимающие ее высоко над землей, его смех, глухой и редкий, но всегда теплый, когда она нагло забиралась к ему на колени во время советов. Он любил ее сильно, без условий, без этой всей придворной шелухи. Он был ее частью... Ее опорой. А теперь его голова гнила где-то там… На пике. Чудовищная необъятное чувство потери росло так стремительно, что Анна не могла с ним совладать. Она знала… Знала, что так будет. … Или сын… Или отец… Этого было не миновать. С самого начала Они стремились друг к друг, чтобы стать мишенью и оружием. Чтобы умереть для нее навсегда. Кто бы ни нанес удар, для Анны умирали оба. Ее большое чистое сердце не могло простить убийства, не могло биться рядом с тем, кто наживую отрезал от нее половину. Анна прижалась спиной к ледяному камню в одной из нежилых галерей проклятого замка, что голодно взирал на ее корчи. И силы окончательно оставили ее. Девчонка медленно сползла вниз, на холодный каменный пол, и сжалась там в маленький комок боли. Горечь любви, которую она пыталась пить маленькими глоточками, теперь переполнила ее целиком, вышла из берегов, затопила весь мир. Пепел сожженных мостов смешался с пеплом от ее собственного сердца. Она сидела, не плача, просто сжавшись, пока холод от камня и холод от пустоты внутри не стали одним целым.

***

Сколько нужно времени, чтобы начать дышать? Не знаешь? Никто не знает… Анна очнулась на закате, когда последний луч солнца багряной киноварью затек в недра ее убежища. Алый отсвет медленно сползал по неровному камню, и казалось, будто тот сочится кровью. Невыносимо! Она поднялась, движимая чем-то, похожим на инстинкт. Тяжелое, точно не свое, тело почти не слушалось. Галереи, коридоры, полуразрушенные переходы — все слилось в одно безразличное пространство. Анна шла, не видя, но ее ноги помнили замок, помнили дорогу к свету и воздуху. Каменная арка вывела ее во двор, к старому конному водопою. Там стояли люди. Много людей. Очень много. Слуги, северяне Эйгона, кто-то еще. Они молчали, и эта тишина была плотной, густой, словно вязкий туман. Когда Анна шагнула вперед, на свет, все взгляды метнулись к ней, но почти сразу же опустились, непривычно робко и даже стыдливо. Она пошла вперед, и толпа послушно расступаласт, тут же смыкаясь за ее спиной. В самом центре двора путь ей преградил Кривой Хант. Эйгон оставил того единственного, кому мог доверять, как себе, чтобы беречь Анну и Королеву. Лицо его, обычно грубое и простое, сейчас было причудливо искажено странной, почти детской жалостью. — Вам не стоит на это смотреть, принцесса. — сказал он глухо, протягивая руку, как будто мог ее остановить. Анна не ответила. Просто обошла его, взглянув пустыми глазами, в которых не осталось ничего — ни вопросов, ни сопротивления, только холодная готовность встретить то, что уже ожидало ее там, в центре этого молчаливого круга из людей и камня. На ледяной серой мостовой двора лежали тела. Маленькое — Хелейна, разбившаяся о камни, как крошечная птичка, выпавшая из гнезда. И второе — Джейхейра. Она лежала рядом, странно и мягко изогнувшись, будто уснула, а на груди ее, все еще прижатая к материнскому сердцу, покоилась малышка Нейрис. Джей была еще жива. Глаза ее, огромные и прозрачные, остановились на Анне. Она пыталась что-то сказать, но из горла выходил лишь хриплый, пузырящийся кровью звук. Анна присела рядом, не касаясь, просто склонившись, чтобы услышать. — Зачем… Зачем же… — растерянно прошептала девчонка, вопрошая скорее Богов, нежели ту, что уходила во тьму. — Джейхейрис сказал так надо… — выдохнула Джейхейра, и в прекрасных глазах ее вспыхнуло последнее, чистое понимание, без тени безумия. — Теперь мы все… всегда… будем с Эймондом… С мамой… Больше она не сказала уже ничего. Глаза застыли, смотрящие вверх, в вечернее небо, где уже зажигались первые звезды. Анна наблюдала, как жизнь покидает их, медленно и неотвратимо, превращая любимое лицо в маску, холодную и прекрасную, как изваяние. И тут на груди Джейхейры, под ее уже безжизненной рукой, малышка Нейрис шевельнулась. Тихо, почти незаметно. Анна протянула руку и осторожно, будто снимая драгоценность с алтаря, взяла младенца. Она была теплой. Живой. На крошечных ресницах еще дрожали слезы, яркие и свежие, как роса. Анна прижала младенца к себе, к тому месту под сердцем, которое теперь было лишь пустотой, продуваемой ветром пещерой. Никто не сказал ни слова. Она просто повернулась и ушла, шагая через двор, через толпу, которая молча расступалась перед ней и крошечной теплой жизнью в ее руках, единственной, что осталась от всего, что девчонка была бессильна спасти. Она уходила внутрь замка, в его каменное, бесконечное сердце, где теперь будет жить на две тени больше.

***

Анна встретила рассвет в действии. Сил смотреть как горят пустые оболочки тех, кого она любила всем сердцем не было. И сердца самого не было. В ночи девчонка простилась с Джей и крошкой Хелли, остывшие тела которых обихаживали трепетные руки Молчаливых сестер. Ночь прошло быстро и тихо. Анна толком и не прилегла — все смотрела в оконце на поблескивающее в ночи Божье Око, пытаясь вместить в себя чудовищные утраты. Не получалось! Боль была слишком велика. Душила, выжигала, опустошала… Боги… Еще одна такая ночь, и она следом выскочит из окна, утопится в Озере, вскроет вены… Что угодно! Лишь бы не чувствовать. А может и сейчас бы выпрыгнула. Вот даже вниз смотрела. Дооооолго так… Вдумчиво. Держала ее только Нейрис. Крошечный комочек, так отважно боровшийся за жизнь с самого первого вдоха, у которого не было теперь никого, кроме Анны. Ну, и Серебринки, конечно! Едва горизонт заалел, как девчонка пришла в движение, сбросив оцепенение, точно могильный саван. Быстрее! Быстрее! Еще! Останавливаться никак нельзя! Думать нельзя! Оглядываться! … Оглянулся — пропал… Движения были точными и бездумными, как у отлично слаженного механизма: крошечная сума, несколько склянок козьего молока, пеленочки, платьишко попроще, платочек, прикрыть голову, немного золота, гребень. Она не смотрела на покои, не оставляла ничего на память. Здесь уже не было ничего ее. Зеленая чешуйчатая кожа костюма всадницы приросла, как родная, удивительным образом распрямив спину и придав сил. Под сердцем, где была пустота, теперь сладко и тягостно спала Нейрис, надежно привязанная к телу широкой полосой мягкой ткани. В коридоре, душном и безлюдном, томился Кривой Хант. Он не спал, казалось, всю ночь. Его глаза, уставшие и печальные, встретили ее без удивления. — Он… Эйгон приказывал тебе удерживать меня силой? — спросила Анна. Голос был спокойным, почти бесцветным. — Нет, принцесса. Охранять. Беречь, пока… пока он не вернется… — ответил старик, и его грубые руки сжались в беспомощности. — Я улетаю. Спасибо тебе… За все. Она сказала это тихо, искренне. Он был последним человеком здесь, к которому можно было сказать хоть что-то. Он молча опустил голову, не пытаясь остановить. Его долг был выполнен — она жива. Все остальное уже не в его власти. Анна прошла мимо, ее шаги отдавались неожиданно чистым эхом в бесконечной высоте каменных сводов. Никто не попытался преградить путь. Слуги, северяне — все исчезли, растворились в дремотном забвении утра. Замок был мертв и пуст, как она. Всадница и дракон встретились под стенами проклятого замка. Среброкрылая опустила огромную голову, ее горячее дыхание коснулось Анны, словно прикосновение живого мира. Девчонка прижала к себе Нейрис, проверяя крепость узлов, и взобралась в седло. Движения были старой, забытой музыкой — застегнуть ремни, найти упор, ощутить под собой могучее дыхание жизни. Она не давала команд. К чему? Серебринка и так все знала. Ее умная девочка… С первыми лучами солнца, немилосердными жгучими остриями вонзившимися в землю, Среброкрылая взмыла в воздух. Замок, двор, озеро — все уменьшилось, превратилось в серое пятно, в печальную гробницу памяти. Анна не смотрела назад — только вперед, на разворачивающийся перед ними мир: леса, реки, поля, еще дремлющие в сизой дымке. Свобода открылась перед ней, огромная, безграничная и ужасно пустая. Пугающая. Теперь у нее было только это: ветер в лицо, тепло маленького тела под сердцем и верная, безмолвная громада дракона под ней. Все дороги были открыты, но ни одна не вела к чему-то, что могло бы называться домом. Она была одна в небе и на земле. Одна, с двумя чужими, но единственно оставшимися ей жизнями. И этот полет был не бегством, а странным, бесконечным началом, где каждый новый восход будет встречать только их — три потерянные души в слишком большом мире.

***

Войско Долины невыносимо медленно ползло по Королевскому тракту, бесконечной пыльной змеей, сверкая на солнце стальной чешуей доспехов и копей. Над головами воинов на иссушающем ветру реяли знамёна: небесно-голубые Арренов и чёрные с алым драконом Таргариенов. Пыль, поднятая тысячами ног и копыт, висела в воздух, густая и коричневая, пологом застилая даль, прилипая к губам, зубам, впитываясь в одежду, в кожу. Солнце, белое и безжалостное, палило, превращая дорогу в раскаленную ленту, над которой колыхалось знойное марево. На холме, у стремительно пустеющего лагеря, стояли двое — леди Рейна, высокая и прямая, как древко знамени, в светлом чепце, защищавшем лицо от палящих лучей, и Визерис Таргариен, ее брат, в черном дублете. Его серебряные волосы, казалось, впитывали сам свет. Они молча наблюдали, как последние ряды их армии — рыцари Долины, пешие копейщики, лучники и вольные мечники — скрываются в пыльном мареве, направляясь на юг, к Королевской Гавани. Лагерь вокруг них опустел. Остались лишь колья палаток, следы кострищ да щепотки вытоптанной, напрочь объеденной травы. Тишина, непривычная после долгих недель сборов, шумела в ушах, нарушаемая лишь отдаленным гулом уходящей армии. — Они примут тебя как освободителя. — голос Рейны был тверд и спокоен, лишен сомнений. — Город пал. Эймонд повержен. Железный Трон ждет своего законного Короля. Лорд Талли исполнил свой долг, расчистив путь. Визерис кивнул, не отрывая взгляда от уходящего войска. Сердце его билось часто — от жары, от предвкушения, от давней мечты, вот-вот готовой сбыться. Королевская Гавань. Красная крепость. Железный Трон, выкованный из мечей врагов Эйгона Завоевателя. Он чувствовал его холод под пальцами, еще не касаясь. — Да. — просто сказал он. — Трон ждет. Но в глубине души, под слоем торжества, копошился червь сомнения. Небольшой, но назойливый. После падения Дрифтмарка он чувствовал себя уязвимо, лишившись поддержки леди Бэйлы, что верила в него и его право больше, чем он сам. Ее ненависть питала Визериса, как материнское молоко, давая сил жить и бороться за то, что принадлежало только ему. — Странно… — задумчиво произнес он, глядя, как покачивается на ветру стяг с драконом. — Эйгон Старк. Его отказ принести присягу… Он слишком много возомнил о себе. Рейна повернула к нему точеное личико, и тень от полей чепца скользнула по лицу. — Северяне. Они медлительны в решениях и чтут старые клятвы. Криган Старк обещал тебе поддержку. Его сын не посмеет нарушить эту клятву. Наверняка он просто ждет нашего вступления в столицу, чтобы преклонить колено уже в Тронном зале. Гордость, не более. — Возможно. — Визерис не спорил. Он помнил письма лорда Талли, где говорилось, что Эйгон — мальчишка, который боится брать на себя ответственность, утверждая, что подобное — удел лорда Винтерфелла. Не его. Это не звучало как отказ. Но чутье подсказывало, что не стоит питать столь горячей уверенности, как это делала леди Рейна. Он отогнал мысли. Не время для сомнений. Армия Долины, закалённая в боях с горными кланами, одна из сильнейших в Семи Королевствах, была на его стороне. Его знамя реяло рядом с арреновским. Гавань пала. Узурпатор умер. Путь был свободен. Визерис вздохнул, впуская в легкие больше воздуха, пропахшего пылью и сухой травой. Скоро! Скоро он вдохнет влажный соленый воздух Черноводного залива. Увидит башни Красного замка. Визерис поднял глаза к небу, будто ища в бездонной синеве знак или подтверждение своим надеждам. И застыл, впившись взглядом в едва приметную точку на горизонте. Сначала она была крошечной, как мушка на солнце, но вдруг начала расти с невероятной скоростью, обретая форму, величину, осмысленные очертания. Дыхание перехватило. Серебристая громада разрезала воздух, и солнечный свет играл на мощных перепончатых крыльях, отливая перламутром и сталью. Это было невозможно прекрасно и так же невозможно страшно. Визерис никогда не видел дракона, но не могло быть никаких сомнений. Сердце его остановилось. Не от ужаса — от благоговейного трепета перед древней силой своей крови, воплощенной в плоти и чешуе. — Визерис! — резкий, как удар хлыста, голос Рейны вырвал его из оцепенения. Ее пальцы впились ему в руку с такой силой, что боль пронзила предплечье. — Смотри! На спине! Он всмотрелся, щурясь от слепящего блеска. На широкой шее чудовища, впереди у оснований крыльев, виднелась небольшая темная фигура, прикованная к седлу цепями. … Девчонка… На спине огромного дракона сидела девчонка с длинной темной косой, затянутая в темно-зеленую кожу. — Dracarys! — донеслось с неба нежно, почти безобидно, точно колокольчик прозвенел. И в тот миг, когда сознание Визериса, отринув мистический восторг, наконец сообразило, что серебряный дракон — опасность, чудовище изменило курс. Оно спикировало вниз, не на холм, а на самую гущу уходящей армии, растянувшейся по тракту. Тишину разорвал звук, которого Визерис никогда не слышал и не мог вообразить, — рев, от которого задрожала земля под ногами и сжались внутренности. За ним пришел огонь. Не просто пламя, а река жидкого солнца, шипящий поток, хлестнувший с небес. Столб пламени прошелся по колонне, и там, где секунду назад были люди и лошади, осталась лишь полоса черного, дымящегося пепла и расплавленного металла. Крики, такие далекие и слабые после драконьего рева, донеслись с запозданием. Второй заход был чуть левее. Знамена — и голубое, и черное — вспыхнули, как сухая солома, и исчезли в клубах едкого дыма. На холме засуетились. Кто-то, заглушая панику, скомандовал развернуть скорпионы. Механизмы заскрипел, огромные стрелы дрогнули в желобах. Выстрел был отчаянным и на удивление метким. Снаряд просвистел в небе, едва не задев перепонку левого крыла. Серебристый змей взметнулся вверх, издав пронзительный, оскорбленный вопль, круто развернулся и, набрав высоту, стал быстро уменьшаться, уносясь на Юг, к Гавани. — Почему?.. — прошептал Визерис, обездвиженный ужасом, глядя, как дракон превращается в блестящую точку. Его ум, оглушенный зрелищем, отказывался понимать. — Она могла… Она могла сжечь нас здесь. Или догнать армию и обратить ее в пепел. Почему остановилась? — Она не остановилась. Сейчас она — не воин.— сухо сказала Рейна. Ее лицо было бледно, но взгляд, прищуренный, цепкий, был устремлен в пустоту, где только что витала гибель. — Когда она развернулась, прежде чем спикировать… Я увидела. К ее груди, поверх доспехов, был примотана перевязь из темной ткани. В таких простолюдинки носят детей. Визерис медленно повернул к ней голову. Смысл ее слов доходил через чадный туман шока. Младенец. На спине дракона, в вихре огня и смерти. И тогда отчаяние, острое и холодное, сменило миг благоговения. Это была не просто месть. Это была декларация. Принцесса Анна, дочь Эймонда, только что показала им, что у нее есть не только дракон, но и дитя с чистой кровью Таргариенов в венах. Будущее. И она была достаточно умна — или достаточно осторожна — чтобы не рисковать им, выискивая его самого, предпочла нанести ужасающий, деморализующий удар по армии и скрыться. Она оставила их в дыму и пепле, с почерневшей дорогой на юг и с неизбывным ужасом, который теперь будет ползти вперед их знамен. Визерис почувствовал, как подкатывает тошнота, и она была не только от едкого запаха гари, доносившегося с тракта.

***

Пепел был снегом. Черным снегом вечной зимы, без остатка поглотившей душу Люцерис. Он падал на горячие плиты Красного замка, на плечи стражников, на ее сложенные ладони, но тепла не нес. Тепла больше не было. В городе стояла невыносимая духота, воздух был густым и сладковатым от запаха гари и гниения, но Люцерис мерзла изнутри. Ее била дрожь, пока она сидела у окна, укутавшись в шерстяной плащ цвета ночи, одинокая и разбитая. Дрожь шла из самой глубины, из той пустоты, что зияла на месте вырезанного сердца. Дни сливались в один беспросветный бредовый туман. Она просыпалась от крика в собственной голове, что неизменно превращался в тонкий хрустальный звук, каким звенит лед, когда его пронзает сталь. Потом приходили слезы, тихие и безостановочные, тоже холодные. Она оплакивала не только его, Эймонда с его исступленной яростной нежностью. Она оплакивала и глупышку Люк Велларион — ту часть себя, что верила в пламя, ту, что могла любить без оглядки, не вспоминая об измене и долге, ту, что помнила матушку и Деймона. Та девушка умерла вместе с ним в тот миг, когда лезвие вошло в синюю сапфировую бездну. Ужас, острый и холодный, как тот самый нож, пробуждался в ней каждое утро вместе с легкой тошнотой. Она носила в себе его последний дар, его самое отчаянное желание. «Ты родишь мне наследника…» — шептал он, прижимаясь губами к ее животу. Она знала. Знала уже тогда, чувствуя под сердцем знакомое едва уловимое распирающее тепло, когда ее рука сжимала рукоять, чтобы отнять жизнь Эймонда. Это знание превращало каждый миг в пытку. Ребенок рос, питаемый ее плотью, холодной и неуютной, и ее горем, которое вышло чернее ночи. Как она сможет взглянуть на этого младенца? Увидеть в его чертах отца? Полюбить живое напоминание о том, как она… Иногда, в редкие мгновения ясности, сквозь апатию пробивался ледяной луч рассудка. Она вспоминала лица других своих детей: Эйгона с его юной серьезностью, Джоннела и Эдрика, Брандона, ждущего ее в далеком Винтерфелле. Она видела их мертвыми — такими, какими они бы непременно стали, если бы Эймонд вступил в войну. Этот выбор был между одним ребенком и всеми остальными. Между любовью и долгом. Но разум не мог растопить лед в груди. Логика не могла зашить рану. Не могла излечить душу, заставить сердце вновь биться. Она спасла свою семью, уничтожив себя, и теперь была лишь сосудом для пепла, падавшего черным снегом в нескончаемую, беззвездную ночь. Криган не приходил более. Быть может, нашел в себе достаточно гнева, чтобы наконец отказаться от нерадивой жены, или же просто не имел достаточно сил, физических и моральных. Тем лучше… Видеть его после всего было худшим наказанием. Вечерами Люцерис, повинуясь скорее долгу матери, чем естественному желанию, навещала сыновьев — Джоннела и Эдрика. Оба были в разной степени травмированы. Джо маялся перебитой рукой, а Эд едва ходил, заработав рану на бедре во время ночных разборок с выродками лорда Талли. Она интересовалась их самочувствием, гладила головы, целовала в лоб, совершенно ничего не чувствуя, будто связь меж ними оборвалась навсегда. Будто не она привела их в этот беспощадно жестокий мир. Она чувствовала, что превращается в тень. Тает. Истончается. Исчезает. Знала, что нельзя постоянно смотреть назад. Обернулся — пропал… И не могла отвести взгляд, снова и снова опуская нож. Видела, как распахивается фиалковый глаз Эймонда, чувствовала сопротивление сапфира. плоти и хряща под клинком, слышала хриплый, захлебывающийся выдох. Можно ли жить, вырезав сердце?.. Можно ли хоть что-то почувствовать вновь?… — Мама… Голос за спиной заставил вздрогнуть. Люцерис не обернулась, лишь замерла, крепче сжимая ладони, чтобы те не тряслись. Но он подошел ближе, и в поле зрения, на краю подоконника, легла тень — резкий точеный профиль — точная копия той, что совсем недавно перекрывала для нее весь свет. — Я скучал… Лорд Анвин запретил мне беспокоить тебя. — сказал Эйгон. Невыносимо жестоко! Больно… Его голос. Голос Эймонда, только без той тихой, пробивной силы, еще не до конца огрубевший, но уже не детский. Он говорил о том, что все будет хорошо, что она сильная, что справится. Говорил, что знает — она отдала слишком много ради него. И что она любила его отца, Короля… Эймонда… По-настоящему. Люцерис медленно подняла голову. И увидела его. Фиалковые глаза, тот же разрез, тот же пронизывающий взгляд, лишь чуть мягче. Да, упрямо спадающие на лоб волосы были темными, вьющимися, но остальное... Скулы, линия подбородка, даже то, как Эйгон стоял, слегка склонив голову. В каждом движении, в каждом звуке — призрак. Перед ней был не ее мальчик — видение. Плоть от плоти... Кровь от крови… Эймонд просил о сыне, но он у них уже был. Взрослый, сильный, умный. Невозможно… Невероятно похожий и… Другой. Люцерис знала, что другой. Раньше. Теперь нет. Воспаленное больное сознание цеплялось за сходство, балансируя на грани безумия. В горле встал ком, густотой похожий на пепел за окном. Она вспомнила вес рукояти в ладони. Вспомнила, как его тело обмякло после удара. Вспомнила вкус его губ — нежная мята и грубая сталь. Шелк кожи под пальцами и силу мышц. Каждую по-юношески угловатую выпуклость. — Завтра меня коронуют. — произнес Эйгон, и в его голосе мелькнула торжественная, тревожная нота. Эгг не был уверен, что имеет право тревожить мать в ее горе, но она должна была быть с ним рядом на церемонии — подтверждением его права. Жестоко, но необходимо. Он пришел, чтобы вырвать ее из мрака хотя бы на миг — увидеть в ней хотя бы призрак радости от его появления. Или гнев. Хоть что-то! Но на него смотрела незнакомка с пустым выжженным взглядом. Некогда прелестное лицо ее исхудало и заострилось, глаза потускнели и ушли глубоко в темные круги, волосы, собранные в простой узел, казались безжизненными, как пепел. Эйгон смотрел и не узнавал мать. Слова обрушились на нее, как удар. Всё внутри сжалось, похолодело еще больше. Люцерис резко поднялась, плед соскользнул с колен. — Нет. — с силой выдохнула она. Голос её был тих, но резал, как лезвие. — Нет. Ты не сядешь на этот проклятый Трон. Эйгон удивленно смолк, его глаза расширились, губы поджались, сложились в знакомую до боли гримасу недовольства. Но мать уже не могла остановиться. Холод внутри сменился внезапной, яростной волной жара. — Он отнял у меня всех! — голос сорвался, стал громким, надтреснутым. — Сожрал всю мою семью! Мать, Джейса… Они менялись. Они умирали. Их губила жажда! Они становились чудовищами! Или их разрывали на части другие чудовища, которых порождал трон! Я не желаю этой участи тебе. Слышишь? Никогда. Она сделала шаг к нему, и её взгляд, полный ужаса и ярости, впился в его лицо — лицо отца. — Тем более тебе. — прошептала она уже почти беззвучно, содрогаясь всем телом. — Ты — его сын. Ты уже… ты уже сотворил чудовищные вещи. Ты спалил половину Королевской Гавани. Ты видел, к чему это ведет. Чем это заканчивается. Эйгон побледнел. В его глазах мелькнула боль, затем — вызов, та самая упрямая, гордая искра, которую она знала слишком хорошо. — Я делал то, что должен был! Чтобы защитить нашу семью! Чтобы закончить войну! — Война никогда не кончается! — крикнула она. — Она только меняет форму! Она въедается в тебя, пока ты не станешь ее частью! И этот трон… он высосет из тебя все человеческое. Оставит только пепел. Как этот. — она махнула рукой в сторону окна, где медленно падал черный снег. Они стояли друг против друга, мать и сын, разделенные одним ударом, одной чудовищной жертвой. В глазах Эйгона мать видела не мальчика, а Короля, которым он вот-вот станет. В его напряженной позе, в сжатых кулаках читалась та самая яростная решимость, что когда-то заставляла биться и её собственное сердце. Решимость от крови дракона… От пламени, что погасло в ее венах навечно. — Я не стану чудовищем, мама. — сказал Эгг твердо, но в голосе отдалась надломленная нота. — Он тоже так думал… — безнадежно произнесла Люцерис. Она больше не кричала. Энергия ярости иссякла, оставив лишь леденящую пустоту. Истерзанные руки опустились бессильными плетьми, голова поникла. — Я — не он, мама. — шепнул мальчишка и обнял, прижал к широкой груди. И… Боги… Он не пах мятой и сталью — только вишней. Густой и холодной, как ранняя весна. Люцерис сломалась. Обхватила руками торс, что с каждым днем становился все мощнее и шире. Скользнула ладонями по спине, но под под ними не оказалось выпирающих, острящихся позвонков — лишь обтекаемая мягкая сила. Та же, что была в ее собственном отце, Харвине Стронге, на память от которого не осталось лица, только ощущение беспредельной защищенности. — Я люблю тебя. — раздалось у самого уха тихим шелестом. Она не знала кто сказал это. Эйгон? Или это был он… Ее любовь… Ее сердце… Ее жизнь… Люцерис зажмурилась, до боли вцепившись в Эйгона, и снова увидела тот самый миг — безумный фиалковый глаз, хруст сапфира. Выбор между одним ребенком и всеми остальными. И теперь ее сын, тот самый, ради кого был сделан этот выбор, по собственной воле приносил себя в жертву проклятой твари сплошь из остряков и лезвий, а она… бессильна изменить хоть что-то. Она уже отдала за него все, что имела. Больше у нее ничего не было.

***

Утро вышло неестественно тихим. Тяжелый, влажный туман пришел с залива, укутав город белым покрывалом, приглушив звуки. Будто сами Боги желали прикрыть обугленные раны, оставленные на теле Гавани ее будущим Королем. Люцерис поднялась с постели, движимая одним лишь долгом. Сил не было, и служанкам пришлось потрудиться, туго укладывая непокорные волосы и облачая принцессу в серебристое платье цвета утреннего тумана. Она смотрела в зеркало, не видя в нем себя — лишь безмолвную ледяную статую. Вместо лица — бледная, почти прозрачная маска. На дне агатовых глаз, обведенных тенями бессонницы, мерцал темный, неподвижный ужас. Она собирала себя по осколкам, скрепляя фрагменты не волей, а ледяным безразличием. Кусочек к кусочку… Неважно к месту или нет… Неважно, что какие-то утеряны уже навсегда. Тронный зал не был пуст, но все равно как-то тягостно безмолвен. Люцерис вошла неслышно, словно ее серое платье действительно было соткано из тумана. Она остановилась у первой ступени дороги, ведущей наверх сквозь лес оплавленных мечей. Железный Трон вздымался перед ней грубой, уродливой грудой металла — тысяча клинков, сплавленных драконьим пламенем в нелепое подобие сидения. Острые, рваные края, неестественные изгибы. Он не сиял. Он поглощал свет, отдавая лишь тусклые, болезненные отсветы там, где лезвия криво отражали мутный свет нового дня. Что в нем было особенного? Почему Джейс, Эймонд, ее мать, Деймон — все они жаждали именно этого — вонзить в собственную спину эти шипы, разрезать ладони об острые кромки? Неужто он стоил жизни? Трон смотрел на нее. Леди Старк ощущала всем телом недобрый поток внимания. Боги! Какая мерзость! Тварь не была просто куском железа. Он был памятником, надгробием, хищником. Он вобрал в себя жадность, амбиции и страх всех, кто к нему приближался. Люцерис почти физически чувствовала холодное дыхание прошлого. Вот здесь, на этой ступени, споткнулся Мейгор. Там, на том выступе, осталась царапина от доспехов Эйгона Завоевателя. Каждое лезвие помнило каплю чьей-то крови, чей-то последний вздох. Ей казалось, что Трон шевелится — не явно, где-то на грани зрения, так, как мерцает воздух над раскаленными камнями. Скорее, это блики играли на зазубренных краях, но ее воспаленному сознанию виделось иное: Трон медленно дышал, ожидая новую жертву. … Ее мальчика… Шаги за спиной заставили вздрогнуть, но не обернуться. Какое ей дело до того кто там, если это… не ОН?.. Теперь уже навсегда. Зал начал наполняться. Лорды, рыцари, септоны — все пришли взглянуть на нового дракона, нового Короля. Их шепот гулом отдавался под сводами. Она стояла неподвижно, осколок льда в людском потоке, не видя лиц, не слыша слов. Все ее существо было приковано к распахнутым дверям, в которые сейчас должен был войти ее сын. Ее Король. Жертва, которую она не смогла отвратить. Люцерис не заметила, как рядом плечом к плечу стал Криган. Постаревший на целую вечность, он тяжело опирался на трость, ибо не имел сил выстоять всю церемонию без опоры. Для жены он стал тенью — бледным призраком, сотканным из тумана, в который превратилась жизнь. Заиграли трубы, и Люцерис все же закрыла глаза. Не могла смотреть. Лишь когда тяжелые шаги зазвучали по каменным плитам рядом, она заставила веки подняться неимоверным усилием. Эйгон шел к трону один. В черных одеждах с трехголовым драконом Таргариенов кроваво-алого тона, он казался одновременно и юношей, и мужчиной, взрослым и совершенно чужим. Его профиль, освещенный тусклым призрачным светом, был суров и непроницаем. В нем не было ни страха, ни ликования — одна только сосредоточенная решимость. У подножия Трона Эйгон обернулся. Фиалковые глаза отыскали ее в толпе. Должно быть, он желал поддержки, но сил Люцерис едва хватало, чтобы оставаться на месте, терпеть весь этот кошмар. И все, что она могла, — не отводить взгляд. Стихли последние аккорды торжественной музыки, и из тени ближайшей к Трону колонны появился Анвин Пик. Бывший Десница мертвого Короля, самый сильный человек государства, шагнул к подножию Железного Трона и к Эйгону. Его пронзительный взгляд обвел собравшихся лордов, леди, рыцарей и септонов, породив в зале напряженную тишину. О, он знал о них все — все грехи, черные мыслишки, проступки. Видел каждого, как на ладони, и они знали, что он может прихлопнуть любого, как муху, и трепетали перед ним. — Милорды! Миледи! Верные подданные Семи Королевств! — торжественно начал лорд Пик, сложив на животе руки. — Мы собрались сегодня в этом великом зале, чтобы стать свидетелями не простой смены власти. Мы собрались, чтобы узреть рождение новой эпохи под сенью законности и права. Смерть – неумолимый садовник. Она обрезала династическое древо дома Таргариенов. Со смертью Короля Эймонда Первого и его сына, юного принца Эйниса, зелёная ветвь Дома Дракона угасла, не оставив законного, признанного всеми наследника. Железный Трон опустел, и его холодная сталь стала угрозой для каждого из нас. Ибо пустой трон есть вакуум, который жадно всасывает хаос, междоусобицу и кровь. В такие времена взоры наши должны обратиться не к силе меча, но к силе пергамента и слова. К последней воле тех, кто правил нами ранее. Воля покойной Королевы Рейниры Таргариен, нашей доблестной правительницы, чья память да пребудет в благословении, была ясна и засвидетельствована. Ее единственным законным наследником и преемником была названа ее дочь – принцесса Люцерис Велларион, она же — леди Старк, Кровь Черной линии, кровь драконов, текущая в ее жилах, дала ей неоспоримое право. И сегодня она стоит среди нас — живое доказательство преемственности поколений. Лорд Анвин повернулся и почтительно склонил голову в сторону леди Старк, что не слышала ни единого слова, погрузившись в созерцание первенца. — Но право – не только бремя, возложенное на нас предками. Это и выбор. Выбор, который делает правителя – правителем. И принцесса сделала свой выбор. Выбор, достойный ее матери и ее дома. Сознавая, что сила Короля должна быть едина с сердцем Королевства, и что новое начало требует новой крови, воспитанной в духе Севера и Юга, она, в акте величайшего смирения и государственной мудрости, добровольно отрекается от своих прав на Железный Трон. И передаёт их – по закону, по праву и по материнской любви – своему сыну. Эйгону из дома Старк. Лорд Анвин жестом указал на Эйгона, стоящего подле него с отрешенным видом. Рядом с Пиком он казался совсем мальчишкой и едва ли Таргариеном со своими черными ресницами и вьющимися каштановыми волосами. — Кровь его – река, в которой слились два величайших рода Вестероса. По матери – он прямой потомок Королевы Рейниры и сира Лейнора Веллариона, законный наследник дома Таргариенов. По отцу – наследник древних традиций дома Старк, где честь, долг и верность не пустые слова, а суть бытия. Таким образом, его право проистекает из трёх незыблемых источников: От крови – как внук Королевы. От закона – как наследник по её воле, подтвержденной отречением его матери. От необходимости – как единственная фигура, способная объединить расколотые трагедией королевства и принести столь нужную нам стабильность. Поэтому сегодня мы венчаем не узурпатора. Мы венчаем законного короля. Эйгона Таргариена, Третьего Его Имени, из дома Таргариен и дома Старк, Защитника Семи Королевств! Анвин Пик отступил на шаг, благоговейно пригнув голову перед величием юного Короля. И Люцерис, наконец оторвав взгляд от сына, прошлась по лицам присутствующих. Она возненавидела лорда Анвина всей душой, всем сердцем. Он лишил ее выбора, толкнув в объятия Эймонда. Запер их один на один, ожидая пока они перегрызут друг другу глотки. Неминуемо… Непоправимо… Но не отдать честь его холодному рациональному уму было невозможно! Речь Пика, выверенная и жесткая, как клинок, сделала свое дело. Грамотный политик он обосновал претензии нового Короля перед лицом Богов и людей так умело, что, похоже, ни у кого не осталось сомнений в легитимности наступающего правления. Они кивали головами и дружно били в ладоши, точно марионетки, управляемые опытным кукольником, что мог поставить представление хоть бы с сотней тысяч глупых пешек. Теперь очередь была за верховным септоном, живо устремившимся к Эйгону с лицом настолько благоговейным, будто старик жизнь прожил ради этого часа. Верховный септон воздел очи к сводам Тронного зала, собираясь с мыслями. Его голос, старческий и дрожащий, внезапно обрел силу, эхом отразившись от стен. — Боги взирают на нас с высоты! — провозгласил он, и его слова повисли в благоговейной тишине. — Они даровали нам правителя, в чьих жилах слилась кровь двух великих династий, что веками несли миру и огонь, и лёд. Эйгон, кровь Старков и Таргариенов, преклони колени в знак смирения перед ним, единым в Семерых… Фарс! Боги! Бесконечный мучительный фарс… Люцерис знала, что если Эйгон и вспоминает Богов, то уж точно не этих — слепых и глухих к любым мольбам и стенаниям, позволяющим вершиться жестокости и беззаконию сплошь по всем Семи Королевствам. Его Боги были холодны и справедливы. Те самые, что когда-то давно накрыли своей благостью глупышку Люк и защитили ее и ее дитя, сохранили им жизнь, дали сил дышать и бороться, чтобы теперь… … Эйгон опустился на колени перед стариком с грациозностью дикого кота. В каждом его движении ощущалась скрытая сила, тугая и страшная, как стянутая пружина. — Клянешься ли ты править не как повелитель, но как слуга? Слуга закона, слуга справедливости, слуга самого малого из своих подданных? — задавал один за одним ритуальные вопросы септон. Должно быть, то же самое иные уста спрашивали у мамы… У Эймонда. И они клялись — лгали без содрогания сердца, только бы поскорее опуститься в объятия монстра, затаившегося под этими сводами. Только бы поскорее нацепить Корону. Почувствовать власть. Упиться ею, пока тварь глотает их кровь… Люцерис моргнула, и поплывшее сознание с готовностью заменило неудержимо раздающуюся ввысь и вширь фигуру Эйгона на нечто более изящное… тонкое… хищное… На его отца. Сердце забилось сильнее, будто пытаясь вырваться из клетки ребер и улететь прочь, туда, в тот идеальный, навеки потеряный мир. Она видела, как Эймонд склоняет голову под тяжестью короны Завоевателя, и слышала ликующий рев толпы. Его единственный глаз ловил ее взгляд с высоты Трона, и в нем читалось не презрение, а холодное, властное удовлетворение. Ее Король. Ее любовь. Ее сердце. Живое… Бьющееся… Трепещущее… Она могла бы стоять рядом, в платье цвета молодой травы, с кроткой улыбкой на устах, принимая поклонение как должное. Ее рука покоилась бы на его руке, ее тело помнило бы жар его исступленных ласк, а не содрогалось бы как теперь от одного воспоминания. Она родила бы ему дочерей с серебристыми волосами и сыновей с фиалкой в глазах. Эйгон рос бы среди них – не тихим, пожираемым внутренним огнем, изгоем, презренным бастардом, а гордым наследным принцем, чье будущее ясно и неоспоримо. Люцерис представляла, как годами смотрела бы на лицо Эймонда и видела в нем не рок, не погибель, не грех, а мужа. Как оправдывала бы каждую его жестокость государственной необходимостью, каждую казнь – высшей справедливостью. Она убаюкивала бы себя мыслью, что смягчает его, что ее присутствие сдерживает его худшие порывы. И все это время ее сын, сын Люк Велларион, а вовсе не Люси Старк, превращался бы в точную копию отца – не по крови, но по духу, вылепленную его волей и ее молчаливым одобрением. — Клянешься ли ты помнить, что Корона сия — из железа, и она будет вечно давить твою голову и выпускать ростки жестокости? На мгновение Люк прикрыла глаза, и память услужливо выдала ей прекрасные лица их детей из бредового видения на Драконьем камне. Боги… Она могла бы быть счастлива целую вечность, касаясь живота, тугого, огромного, не умеющего вместить всю их любовь… Рука потеряно скользнула вниз, прижавшись там, где дремала его частичка. Она могла бы… — Клянешься ли ты быть щитом для слабых, судьей для неправедных и миротворцем для враждующих, даже если это лишит тебя друзей и наполнит зал недругами? Сознание мутилось, и Люк до боли прикусила губу в нелепой попытке совладать с собой. Рот залило металлом. Сладковатым, горячим, с легкой горчинкой… Эймонд любил этот вкус. Он любил ее. Всю… Полностью… Со всеми шрамами и недостатками. С ножом… — Клянешься ли ты отречься от личной мести, ибо месть Короля — война, а война — это смерть невинных? Силы неумолимо заканчивались. Глаза наливались слезами. Пол под ногами поплыл, а стены внезапно приблизились, сжимаясь вокруг нее. Люцерис невольно покачнулась. Она закрыла глаза на секунду, пытаясь успокоиться, но тьма за веками стала только гуще. Колени подкосились, когда рядом раздался негромкий шепот, холодный и четкий, как удар стали о камень. — Держись за меня. Криган. Он не смотрел на нее. Стальной взгляд его был прикован к фигуре Эйгона. Но локоть его, твердый и непоколебимый, как ствол векового чардрева, оказался в дюйме от ее дрожащей руки. Невозможно. Люцерис не могла коснуться его, очернить, испачкать вновь… Не могла сбежать. Уйти сейчас, когда все взгляды, казалось, выжигали ей спину? Это было бы признанием. Признанием слабости, вины, неспособности вынести тяжесть того, что она создала. Это было бы поражением. Горло сжал спазм. Но рука — предательски слабая, холодная, мокрая от пота — поднялась. Пальцы нащупали жесткую ткань его рукава, а под ней — твердую мышцу и сталь. И Люцерис ухватилась. Не изящно, не как благородная леди, принимающая помощь супруга. Нет. Вцепилась отчаянно, как утопающий хватается за обломок в бескрайнем море. Ее вес почти целиком лег на эту опору. Криган даже не дрогнул. Лишь чуть сместил стойку, приняв тяжесть, скрывая ее слабость своим телом от любопытных глаз. Она стояла. Дышала. Каждый вдох обжигал легкие. Но она стояла, чувствовуя, как холод от рукава Старка расползается по ее руке, напоминая: зима близка. И она уже здесь, в ее собственной крови. И сбежать от нее не получится. Никуда. И уже никогда. — И, наконец, клянешься ли ты, что в день, когда возжелаешь этой Короны для славы и для почета — ты сам снимешь ее и бросишь в грязь, ибо она станет тогда позором, а не долгом? — Когда все закончится, мы вернемся домой. В Винтерфелл. Забудем все и начнем сначала. В голосе Кригана не было ни обвинения, ни прощения. Только плоское, безжизненное утверждение факта. Но для Люцерис оно вышло горше любого упрека. … Забудем все... Как будто ее грех, ее предательство — можно стереть, замести снегом. Как будто можно забыть тяжесть ножа в руке и жар чужой кожи под пальцами. Как будто жизнь, что зрела у нее под сердцем — не вечное напоминание, не живой, дышащий плод ее падения. Он говорил о новом начале, а она слышала лишь приговор — вечное молчание о том, что было. Заточение в ледяной тюрьме его невыносимого блядского благородства. Ярость всколыхнулась внутри мутной, тлетворной волной. Она хотела вырвать руку, влепить пощечину и хрипло надсадно закричать в это непроницаемое лицо: «Забыть? Ты хочешь, чтобы я забыла, что он был во мне? Что я убила его? Что я ношу его ребенка и буду носить этот стыд каждый день в твоем проклятом Винтерфелле, пока мы оба не умрем?» Люцерис сглотнула ком в горле, густая горечь наполнила рот. Ее пальцы, все еще вцепившиеся в его рукав, задрожали от желания оттолкнуть, разрушить это ледяное спокойствие. Но тело ее было всего лишь пустой скорлупой. Душа выжжена дотла горем, которое она сама и сотворила себе на мучение. Не было сил ни на крик, ни на бунт. Осталась только тяжесть — во всем: в костях, в сердце, внизу живота. Тяжесть Короны на голове сына. Тяжесть незаслуженного милосердия мужа. Тяжесть маленького, нежеланного чуда внутри. Вместо слов с губ сорвался едва слышный, надломленный звук — что-то среднее между стоном и смешком. Ее подбородок дернулся в слабом, резком кивке. … Да… Да, мы вернемся. Да, начнем все сначала. Да, я приму эту тихую пытку твоей доброты… Это было не согласие, а капитуляция. Полное, безоговорочное опустошение. И тогда Криган положил свою большую, шершавую ладонь поверх ее пальцев, все еще сжимавших его локоть. Для него этот жест был нежностью. Для нее… утверждением. Как печать на договоре. Его тепло, такое чуждое и невыносимое, обожгло ее холодную кожу. Люцерис не отводила взгляда от сына. Ее сильного красивого мальчика, так похожего на отца. А по щеке катилась одинокая, предательски горячая слеза, которую невозможно было сдержать. Она упала не на каменный пол, а на рукав Кригана, впитавшись в темную ткань, оставив на ней лишь маленькое, невидимое для других пятно соли и позора. — Пусть Воин даст тебе сил… Пусть Старица наградит тебя мудростью… — говорил септон, размеренно выводя елеем на высоком лбу Эйгона символ веры. — Пусть правление твое будет мудрым! Пусть меч будет крепким! И пусть под твоей защитой Вестерос вновь обретет мир и величие! Да здравствует Эйгон Таргариен, третий этого имени! В момент, когда Верховный септон возложил на темные кудри Эйгона корону Завоевателя, Люцерис задержала дыхание, иррационально глупо ожидая, что сталь вонзится в плоть, что воздух прорежет крик. Но раздались лишь мерные возгласы и звон мечей, поднятых в салюте. — Король Эйгон Третий! — гремело под сводами. Она смотрела, как ее сын медленно оборачивается, принимая эту власть, и не чувствовала ни гордости, ни страха. Лишь всепоглощающую пустоту. Он спас своих братьев и отца, а она спасла его, заплатив своим сердцем. Цикл жертв замкнулся. Сквозь пелену неизбывного страдания, на миг ей показалось, что она видит не призрак Эймонда, а черты маленького мальчика Эгга. Того самого, что всегда нуждался в ней — в ее силе, ее защите, ее любви. Но миг прошел. Мальчик исчез, растворился в облике юного Короля. Она освободила свою руку и посмотрела в глаза Кригана, где не было ни пламени, ни тепла, только вечная, беззвучная зима.

***

Стоя за плечом папаши, Альберт подмигнул Эйгону самым озорным образом. Боги милостивые! Столько пафоса… Аж блевать тянет! Ему там наверху, похоже, челюсть от важности свело уж полчаса как. Мальчишка Пик так-то думал, что Корона на Эгге попроще смотреться будет. Оно ж всяко трудно представить вершителем судеб вестеросских того, кого видал и больным, и голым, и пьяным и вообще всяким! А вышло, прямо скажем, ошеломляюще. Эйгон зад на Железный трон примостил и все — будто тут всегда и был! Даже цвет волос кстати пришелся… И глаз. Да он брутальнее любого белобрысого Таргариена вышел! Эх… Альберта даже зависть мимоходом куснула, что сам он таким не удался. Ну, да и хрен с ним! Зато его утром целовала самая красивая женщина во Вселенной! Ага! Никакой власти не захочешь, никаких тронов не возжелаешь, когда она рядом… Мальчишка Пик заглянул предложить локоть милой Дени, чтобы об руку на церемонию прошагать, а она зырк по сторонам, хвать его за ворот камзола и в покои свои втащила. Ой, опасно… Альберт хоть и дурачок, а о чести о женской печется. По тому и не целовал ее ни разу после той встречи посредь пылающей Гавани. Б*ядь! Да он уж и не верил, что тот поцелуй правда был. Может просто гари надышался и привиделось, а? Не могла она его целовать… Не чета он ей вовсе. Но Денейра считала, что вполне себе могла, а от того живенько дурочка этого к двери приперла и томно так шепнула в самые губы: — Прячешься? — губы почти касались его, пока фиалковый взгляд нежно пересчитывал веснушки на носу и щеках Альберта. Самые прекрасные веснушки, к слову сказать! — Каждую ночь снится, как я целую тебя. А просыпаюсь — пусто. Несправедливо. Мальчишка так и замер, боясь дохнуть. Мыслей не было вовсе, только запах ее кожи — сладкий, цветочный, чуть пряный. Тот самый, что впился в память еще на балу. Руки его безвольно повисли плетьми, не смея коснуться. Да где это видано, чтобы Альберт Пик робел перед девчонкой?! А тут прям не пошелохнуться, не дернуться. Но Дени сама прижала его ладонь к своему бедру, к тонкому шелку платья, под которым не было больше ничего. Альберт аж застонал от этого прикосновения, глухо, как раненый. — Дени… нас увидят… — крайне разумно выдавил он, но та лишь усмехнулась, капризно скривив губки. — Пусть видят. Пусть весь замок видит. Король сжег мой дом. Могу я взамен получить то, что хочу, мммм? И Альберт сдался. С облегчением и с каким-то диким восторженным отчаянием вцепился в ее дивные волосы, в эти серебряные как лунный свет косы, что пахли летней грозой, и ответил на поцелуй со всем яростным голодом, что копился в нем с самого первого взгляда… слова… касания... Денейра не отпрянула — наоборот, впилась в него, коротко выдохнув ему в рот. Пекло! Мальчишке доводилось целовать многих дам, и всегда это была лишь механика. Приятная, чувственная, но… Пустая! Чтоб ее… Но с ней… От каждого движения губ за грудиной распускались цветы. Да точно вам говорю! Приятно, щекотно и жутко нежно. Голова кружилась без вина, и Альберт был уверен, что еще немного и он прямо тут околеет от счастья. От того губы скользнули на линию челюсти и ниже там — по шейке… — Пекло… Ты… Я… — Альберт терял дар речи совершенно непривычным для себя образом, пока милая Дени ловко зеркалила его ласки, скользнув смелым язычком по бешено трепещущей вене в основании его шеи. — Я люблю тебя… Девушка остановилась, последний раз нежно чмокнув разгоряченную кожу, чтобы обнять Ала крепко-крепко. — Кажется… Я тоже… Люблю… — смущенно шепнула она, пряча порозовевшее лицо у него на плече. — Но Я… я не король… — хрипло проговорил он. — Я даже не рыцарь. Я… — Идиот! — отрезала Денейра, сжимая его еще сильнее. — Ты — идиот. Ты… Ты знаешь какой? Смелый, верный, отважный… Настоящий… Ты настоящий, Альберт! Все сердцем делаешь. От того люди идут за тобой… И стихи у тебя красивые… И веснушки… Веснушки! Веснушки красивые?! Еб твою мать! Так и сказала! Мдааа… Такие дела! Альберт всю Коронацию глаз от нее оторвать не мог. Надо на Эйгона смотреть, на Корону… Когда еще такое своими глазами узришь?! А он только ее видит! Улыбка до ушей глупая… Но счастлиииииваяяяяя…. И в башке пусто. Ну, короче, завершилось все это. Лорды и леди выстроились бесконечной вереницей, дабы принести присягу в верности новому Королю и уверить его в своей преданности. И первым здесь, конечно, был лорд Пик со всем своим благочестивым семейством. Встал перед Троном и Эйгоном на одно колено и давай болтать. Альберт аж глаза в мозг закатил! Можно подумать, что вовсе это не папаша Анвин легитимизировал право Эйгона, что не он ему обещал привести на коротком поводочке всех, кто раньше за Эймондом стоял. Да, да! Не послышалось! Что с того, что знамена у Эгга черные?! Кровь-то зеленая! А значит все эти хайтауэры, ланнистеры и прочий сброд от отца ему перейти должен! А как перейти то папаша уладит! Знаешь как ему, лорду Анвину в смысле, мира хочется? Ой-ей! Мира и адекватного правителя под Короной! А Эгг он как раз такой… Если уж худо совсем, то скорее руки в кровь расшибет, но Дрифтмарк, всяко ясно, палить не будет! Если только опосля, подумав крепенько. — Встаньте, лорд Пик. – проговорил Эйгон, его голос зазвучал по-новому, словно металл, отточенный холодом. – Ваша верность Короне и Государству известна всем. И ваша служба не должна быть забыта. Оторвавшись от Трона, Эгг шагнул вниз, и стук его каблуков оказался единственным звуком во внезапно застывшем зале. Эйгон остановился перед коленопреклоненным слугой, что на самом деле был здесь хозяином, взял его руку – не жестко, но с неожиданной, почти бережной твердостью – и вложил в ладонь тяжелую золотую брошь — знак десницы. – Возвращайтесь к своим обязанностям, лорд Пик. – сказал Эйгон, и его слова не были громкими, но каждое ухо в зале услышало их четко. – Теперь вы будете служить мне. Альберт расцвел. Заулыбался, что дурачок! И исподволь показал Эггу гордо оттопыренный вверх большой палец — знак величайшего одобрения. Признаться, мальчишка был уверен, что плакало папашино место! Займет его лорд Старк и наступит пи*дец… Ну, то есть северный порядок. Но Эйгон оказался умнее и дальновиднее. Мальчишка покосился на брошь, что покоилась в ладони папаши как влитая. Как же здорово – тот же знак, тот же пост! Все возвращается на круги своя! А Эйгон уже совсем не мальчишка — расчетливый правитель, восстанавливающий механизмы власти, которые он сам же разрушил, взяв Корону. Похоже, он нашел нового союзника в самом очевидном месте – у подножия собственного Трона. — Слушаюсь и исполню, ваша милость. — лорд Анвин опустил голову ниже, и на мгновение шея его показалась сыну уязвимой и старой, но в голосе не было колебаний, лишь привычная, выверенная годами верность. Под аплодисменты всего зала следующее до тошноты благородное семейство сменило Пиков, затем еще одно и еще. Здесь были и Старки, и Фреи, и многие другие, что испокон веков жили подле столицы или пришли с войском Эйгона. Позже других к подножию Трона шагнула Денейра. Альберт в тревоге метнул взгляд на папашу, но тот ободряюще улыбался девчонке, и сын понял, что это очередная игра. Все же Дени была последней наследницей внезапно угасшего рода Велларионов и наследовала Дрифтмарк, несмотря на подпольные обещания Баратеону. — Я, Денейра Велларион, приношу клятву верности вам, Эйгон Таргариен, и вашему Дому. — её голос, чистый и высокий, лишь немного дрожащий, разрезал тишину зала. Она не опустилась на колено, лишь склонила голову. Серебряные косы, будто тронутые пеплом Высокого прилива, лежали на плечах неподвижно. — И молю о справедливости для тех, кто пал в пламени Дрифтмарка. Молю вас помочь возродить мой дом и помиловать всех, кто… — Дени совсем смутилась и покраснела, не рискуя смотреть Эггу в глаза. Он всегда казался ей слишком холодным, а теперь, на Железном троне, и вовсе почти небожителем. — … кто впал в заблуждение… поддержав вашего дядю… Эйгон смотрел на неё сверху вниз, и лицо его было подобно резной маске из слоновой кости — красивой, бесстрастной и холодной. Одно упоминание Визериса вызывало у него тошноту и изжогу разом, а миловать заочно его приспешников он и вовсе не был настроен. Все они были виновны… Во всем! В смерти Эйниса. В начале войны. Пекло! В том, что ему пришлось сесть на остряки Железного трона, что именно в этот момент больно упирались в спину, а задница непрестанно съезжала с сидения и приходилось держать в напряжении бедра, чтобы не соскользнуть на пол. Всю жизнь… Он должен проторчать здесь всю жизнь, непрестанно разгребая дерьмо за все Семь Королевств, что непрестанно норовят скатиться по наклонной в очередную мелкопоместную заваруху. — Я соболезную вашему горю, миледи. — кивнул мальчишка, неосознанно напрягая уголки рта в гримасе, которую многие здесь наблюдали слишком часто, чтобы не узнать. — Дрифтмарк, несомненно, восстанет из пепла. Я обещаю вам это. Но остальное… Поддержать сталью достойного — ошибка. Поддержать самозванца — предательство. Не Короля и Короны. Отнюдь. Люди вашего дяди предали все Семь Королевств и мир на нашей земле. Нервно сглотнув, Денейра медленно подняла глаза, чтобы обжечься об холод фиалкового взгляда нового Короля, в котором невозможно было разглядеть и капли милосердия. — Я не виню вас, миледи. — чуть смягчившись, произнес Эйгон. — Вы, как и я, пришли в мир, не переживший войну. Затаившись, она тлела углями без малого два десятилетия, но вместе мы завершим ее навсегда. Я… Вы… Все, кто сегодня преклонил колено в этом зале… — он мимолетно очертил рукой многоголосую бессловесную толпу, глотающую каждое его слово. — Мы завершим эпоху безумных кровопролитий. Мы сможем. — Да здравствует Король! Да здравствует Эйгон! — завопил полупьяный охрипший голос откуда-то из глубины зала, и сотни глоток подхватили клич. Безумный вопли оглушили Денейру. Еще раз поклонившись и пролепетав «Благодарю, ваша милость….», она поспешила скрыться в тени колонны, пытаясь сообразить чему так рьяно рукоплещет толпа. Молодой Король не даровал прощения даже в столь важный для себя день. Он желал карать… наказывать… казнить тех, кто просто выполнял приказы лорда Аллина и леди Бэйлы. Казнить невинных.

***

После церемонии, когда зал начал пустеть, Эйгон слез с острых шипов Железного трона и подошел к матушке, чтобы взять ее холодную, безвольную руку в свои. — Спасибо, мама. — тихо сказал он. Пальцы сжались чуть сильнее, пытаясь передать тепло, которого у него, казалось, было в избытке. Люцерис кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она не ответила на его пожатие. Просто не нашла в себе сил. Она подняла на сына взгляд, и он увидел в ее глазах скорбь, разочарование и бесконечную боль потери. Ни искры былой любви, нежности… Мать будто выгорела изнутри. — Простите мою слабость, ваша милость. — тихо сказала она, и от этих слов в груди у Эйгона что-то остро оборвалось и с грохотом провалилось в ледяную пустоту. — Мне нужно… побыть одной. Она высвободила руку движением плавным и окончательным. Потом потянулась, чтобы поцеловать его в щеку. Губы коснулись кожи сухо, быстро, без тепла. Чмок. Звук был таким же пустым, как шелест опавшего листа. И в тот миг, когда ее дыхание смешалось с его, Люцерис уловила знакомый, леденящий душу запах — тонкую, почти неуловимую ноту ледяного холода, маскирующегося в пряных вишневых оттенках, горьковатую и странно металлическую. Тот самый аромат, что витал в покоях Эймонда, пропитывая его одежды, его доспехи, самый воздух вокруг него. Сын унаследовал его, как яд. Собрав все силы в кулак, Люцерис отстранилась, развернулась и пошла прочь, не оглядываясь, ее светлое платье растворилось в полумраке боковой галереи, уводящей в глубины замка. Эйгон стоял неподвижно, глядя на удаляющуюся спину матери, пока холодный след ее поцелуя на щеке не растворился, сменившись жжением. В носу все еще стоял призрачный жасминовый аромат, от которого щемило в груди, но его уже перебивало что-то острое, металлическое, исходившее от самого Трона. Он повернулся и увидел Альберта, который, сияя, пробирался к нему сквозь редеющую толпу. — Эгг! Видал? Я же говорил, что всё обойдётся! — Альберт хлопнул друга по плечу, но рука его встретила каменную напряжённость. Улыбка сникла. — Что с тобой? — Это невыносимо, Ал. — Эйгон говорил тихо, почти беззвучно, его фиалковый взгляд был прикован к остриям Железного трона, отбрасывающего на пол искаженную уродливую тень. — Я не вынесу этого в одиночку. Без нее. Без Анны. Если ее нет рядом… то все это — просто бессмысленная суета вокруг стула, который режет. Альберт хотел сказать что-то ободряющее, но слова колом стали в горле. Он только что видел, как ушла леди Старк, и понял больше, чем хотел бы. В этот момент к ним приблизился лорд Анвин. Его шаги были бесшумны, а лицо — маска служебной серьёзности, лишь брошь десницы на его груди сверкала непривычно ярко. — Ваша милость, прошу простить. Тревожные вести. — лорд Пик склонил голову, отчеканивая слова. — Флот лорда Баратеона три дня и две ночи сражался в Глотке с кораблями наемников Визериса. Они очистили пролив ценой собственной гибели... Эйгон медленно перевел на него взгляд, будто выныривая из далеких глубин. Новость была важной, но никак не желала коснуться сознания. «Ценой гибели». Ещё одна жертва, положенная к подножию этого проклятого стула. — И? — глухо спросил он. — И теперь Глотку занял новый флот. — Анвин сделал многозначительную паузу, давая Королю оценить значение этих слов. — По слухам, им командует леди Хейзел Велларион. Мать леди Денейры. Считалось, что она погибла при падении Дрифтмарка. Теперь уже и Альберт замер, уставившись на отца. Леди Хейзел жива. И она командует флотом в долбанной Глотке, заняв которую можно пережать горло любому правителю на Железном троне. Эйгон закрыл глаза на секунду. Война не отпускала ни на миг. Коронация не стала концом или победой. Проблемы вставали одна за одной, очередная всплыла прямо сейчас, и он должен был решить ее во что бы то ни стало. Пусть даже железом, кровью и расчётом. Он почувствовал, как холод Трона, будто живой, тянется за ним сюда, обвивая лодыжки, сковывая движения.