Глава 36. Долг

***

Запах был омерзителен. Вот бывает понятная вонь. Все знают какова вонь от тухлой рыбы или там дерьма, например, — четкая, гадкая, отлично узнаваемая. А здесь… Пес его знает! Вроде травами пахнет, жиром немного, а все одно тошнота в горле. Будто разложение какое идет, а его скрыть хотят, спрятать, замаскировать. Не лекарство — чистая отрава. С определенной тоской Эйгон подумал, что вот тетушка Алис такой дряни не делала. Все у нее ладно выходило! Приятно, чисто, а главное помогало! Эх, жива ли она? Фиалковые глаза обратились к узенькому оконцу, за которым распласталась обугленная Гавань. — Заживеееет… Но побереглись бы вы, ваша милость… Ранкам, чтобы затянуться, покой нужен… — согнувшись в три погибели, старик мейстер тщательно замазывал болячки вонючей мазючкой. Треугольные дырочки на белоснежном атласе кожи весьма недвусмысленно складывались в узор челюсти. Внутри же контура кожа шла алым. Ожог, чтоб его! Болит! Мельком взглянув на необычный узор, Эйгон усмехнулся. Слишком уж горячей вышла встреча с ее зеленым змеючеством, леди Чаргос! И в прямом смысле, и в переносном. Мальчишка с дуру решил, что драконья леди скучала по нему так же сильно, как скучал он сам, а злобная тварь засверчала по-особому, пронзительно и в то же время ворчливо, и с ходу вцепилась в егоруку. Еще и обожгла! Ну, чего поделаешь?.. Женщины все такие! Что людские, что драконьи! Ни одной еще одиночество не нравилось! Но и кусаются тоже не все… Подросла Чаргос! Казалось бы времени всего ничего прошло, а драконица уже совсем не походила на новорожденную. Да, небольшая. На руках хорошо вмещается. Но от детского очарования не осталось и следа. Вся она — тело, хвост, крылья, морда недобрая — были точь в точь как у взрослого дракона, исполненного в миниатюре. И злобы, очевидно, вышло ничуть не меньше! Куснула и присмирела. Довольная! Еще бы! В Логове-то скучновато! Сидишь взаперти и сидишь. Одна радость — жратва. А здесь Эйгон ее на цепочку подле Железного трона усадил. Всех лизоблюдов, всех ублюдков видать! Красота! Еще и на колени мальчику своему забраться можно и дрыхнуть в тепле, пока он пытается дерьмецо разгрести. А дерьмеца того много! С минуты на минуту выродок белобрысый явится. Встретить чин по чину надобно. Эйгон желал унизить ублюдка, растоптать, смешать с грязью. Лучше только в рожу его тарганриеновскую посмачнее харкнуть, и плевать, что Королю такие проделки не по статусу вовсе. В общем, оборону готовили. Собрали все запасы, что от эймондовых защитников остались, свое добавили — мало! На осаду не хватит. Армия Эйгона питалась поставками из Речных земель, но теперь подход этот перекрыла армия Долины. И все! Хоть волком вой! Но это что?! Так, ерунда! Цветочки! Ягодки вот здесь, под самым носом, были. Дремали в саже да в копоти. Ночь через ночь резня, потасовки, бунты, побоища. Не признали здешние Эйгона, и порядки его, северные по духу, не признали. Вот и щемили горожане патрули северян то тут, то там. А еще были речники, что Визерису присягнуть успели. Их бы по-хорошему четвертовать, как предателей, а нельзя! Больно много. Вздумай казнить — пол Гавани в крови плавать будет. Так правление не начинают! Тут уговоры нужны, обхаживание, терпение. Лорд Анвин тут нужен или Альберт. У самого Эгга сил на подобное отродясь не было. Но хуже прочего была ситуация с водой. Жар неимоверный иссушил колодцы так крепко, что даже жижица на дне потрескалась да пылью обернулась. Кое-как водицу можно было начерпать лишь в той части города, что ниже прочих была. Там собирались невероятные очереди, в каждой из которых костерили пришельцев. Мол, это из-за них божья немилость на землю спустилась. Вон при Эймонде такого отродясь не бывало! Скрепя сердце, пришлось открыть ворота, чтобы люди могли воду прямиком из реки брать. Ох, боязно! Эйгон и секунды не полагался на добросердечность дядюшки. На войне все средства хороши! Сам Эгг при случае не преминул бы отравить воду или заразить чем. Каждый день его начинался с вопроса о том не назревает ли в Гавани какая эпидемия. Обходилось. Но, Пекло, что делать, когда первые знамена с орлом замаячат на горизонте?! Город придется закрыть! А запертые ворота были равны бунту. Голова пухла от всех этих бед. Одно к одному! И ни одной отдушины. Ничего, что держало бы на плаву. Одни только мысли об Анне, тревожные и больные. … Любит ли?… Сможет ли простить?.. Он занял ее дом и Трон ее отца, нацепил его Корону, сжег ее город, а главное — ушел от нее. Пекло! Сам бы он не простил и половины! Воспоминания о ней не отпускали. Словно лихорадка: едва затихнув, накатывали вновь, туманя взгляд и сжимая сердце. Эйгон вспоминал ее смех, тот самый, с дивным хрустальным перезвоном и очаровательное озорное сияние в глубине глаз. Потом всплывал запах — травы, мед, яблоки… Невообразимая сладость, которую хотелось пробовать губами, языком, всем телом. И тут же память, издеваясь, подкидывала чадную Гавань в огне, багровое зарево над ее любимыми улочкам, по которым они пару раз шныряли, держась за руки, как малые дети. В мозгу все сплеталось: мягкость ее пальцев на его виске и жесткий металл Короны на голове; ее голос в тишине ночи и вой раненных на полыхающих улицах. Желание — вновь прижать ее к себе, почувствовать тепло, дыхание — превращалось в грызущую тоску под ребрами. Эйгон не просто хотел Анну, как хотят женщину. Он хотел ее, как хотят воздуха, когда грудь разрывается от удушья. И это желание становилось физической болью, тупой и постоянной, точно старый ушиб, который ноет при каждом движении. Анна могла ненавидеть его, проклинать, хлестать ладошками по щекам… Плевать! Эйгон мог принять все, потому что она заставляла его чувствовать, заставляла быть человеком — глупым мальчишкой, по уши влюбленным в симпатичную девчоночку. Старик мейстер закончил свой грязный труд, кряхтя отполз в сторону. Эйгон не шевельнулся, глядя в окно. Проклятая Гавань — черная, разбитая, чуждая. Ему казалось иногда, что тоска по Анне — единственное, что в нем осталось живого. Все остальное — Корона, обязанности, страх, даже Чаргос — было лишь тяжелой оболочкой, надетой на незаживающую рану. Его назвали Королем, но сам он ощущал себя ребенком, укравшим что-то огромное, непонятное, пугающее. Эйгон ушел от нее, не имея права остаться. Ушел, потому что долг и война стали важнее его чувств. Обезличили, превратили в того, кем он не желал быть. А теперь этот долг обернулся бесконечной кашей из проблем, которые он не мог решить, а война шла своим чередом, и Трон был холодным и неудобным. Внезапное движение в лазурной выси заставило мальчишку оторваться от тягостных дум. Эйгон напряг глаза, чувствуя, как останавливается в груди сердце, чтобы секундой позже ударить с такой силой, что стало трудно дышать. Над обугленными крышами Гавани, медленно и величественно, проплывало огромное, изящное тело. Солнечные лучи зажигали на нем тысячи блистающих искр. Среброкрылая. Никакой другой дракон не мог быть таким — чистым светом в его новом мире грязи и пепла. Узнавание было мгновенным и полным. Это был ее дракон. Если Среброкрылая здесь, значит… И Анна тоже! Здесь! В Гавани! Рядом! Логика сдалась под натиском дикой, необузданной надежды, которая вспыхнула ярче любого пожара. Все проблемы — вода, бунты, надвигающаяся армия — растворились, превратившись в ничтожный шум. Он видел только сияющее серебро в вышине и ощущал лишь одно: она рядом. Эйгон подскочил так резко, что старый мейстер вздрогнул, чуть не опрокинув склянки. Король не видел этого. Он уже бежал — не шел, не двигался с подобающей его статусу сдержанностью, а несся сломя голову по коридорам Красного замка, сметая с пути придворных и слуг. Его фиолетовые глаза горели, расхристанная рубаха, не затянутая полностью, хлопала по бокам. Это был не Эйгон Таргариен, Король Вестероса. Это был Эгг, мальчишка, получивший внезапную весть о том, что его любовь вернулась. Придворные оставались стоять с открытыми ртами, наблюдая, как их повелитель исчезает в конце галереи, оставляя им лишь эхо поспешных шагов. Он влетел в покои мальчишки Пика, не дав тому даже подняться с постели. — Альберт! Она здесь! Среброкрылая — над городом! — голос его звучал жалко, соманно, лишенным всякой царственной твердости, полный тревоги и неудержимой радости. Альберт вытаращил глаза, подскакивая с належенного места. За окном все еще резвилась Среброкрылая, примеряясь к своему входу в Драконье логово. Глаза Пика встретились со взглядом Эйгона. Уж что, что, а соображал Ал быстро и мигом смекнул, что дракон Анны над городом не к добру! Там не просто дракон, а дракон с пустым седлом! Это выглядело плохо… Да что уж там! Хе*ово это выглядело! Только влюбленный идиот, типа Эгга, мог не видеть очевидного! — Там… Там не всадника… — осторожно заметил мальчишка Пик, стараясь неловко не ранить молодого Короля. — Найди ее, Альберт. Прошу! Найди сейчас. Не знаю как, но найди… Эйгон не думал о Джейхейре, о малышах, о Харренхолле, о том, какой полный боли и жертв путь должна была пройти Анна, чтобы бросить все и прилететь сюда, на гребанное пепелище. Все мысли были только о том, что она могла быть в нескольких кварталах от него. Что дивный аромат трав, меда и яблок мог до краев заполнить эту проклятую каменную тюрьму. Мог спасти… Излечить… Подарить смысл. О, если Анна была здесь, то ничто другое — ни долг, ни корона, ни угроза новой бойни под стенами Гавани — не имело значения.

***

Эйгон был зол. Безумно зол. Да что уж там! Он был в ярости. Ярость эта, неукротимая и горячая, пульсировала в кончиках пальцев тугими ударами пульса. От нее зудели костяшки, и мальчишка непроизвольно снова и снова сжимал кулаки, готовый в любой момент превратиться в бурю. Мерно покачиваясь в седле грациозного жеребца, лорд Анвин с тревогой поглядывал на точеный истинно валирийский профиль юного Короля. Прищуренные глаза, напряженная челюсть, даже то, что мальчишка не убирал со лба надоедливые темные прядки, так и норовящие залезть в глаза — абсолютно все свидетельствовало о дурном расположении Эйгона. И десница небезосновательно опасался вспышки, совсем уж неуместной в их положении. Позади вышагивал отряд королевской охраны — крепкие суровые мужики с недоверчивыми недобрыми лицами, от одного взгляда на которых подводило живот. Справа и слева застыли бесконечные ряды идеально вышколенных бойцов Севера, которым жара была так же нипочем как и стужа. На два корпуса впереди ехал знаменосец со штандартом Эйгона. Алый дракон на черном поле вернулся в Королевскую гавань, и теперь слегка шевелился на жарком сухом ветру. Еще дальше маячило безбрежное море голубых флагов Долины. Два войска разделяло не менее четырех полетов стрелы, и лорд Анвин не мог разглядеть лица тех, кто двинулся им навстречу под ровно таким же черно-красным знаменем. Да, в общем, оно было и ни к чему! Он и без того знал кого именно обнаружит там — Визериса Таргариена, очередного претендента на Железный трон; лорда Джоффри Аррена, унаследовавшего Долину после кончины старшей сестры Джейн Аррен, и его супругу, леди Рейну, отважившуюся покинуть дом и новорожденного младенца, чтобы принять участие в переделе власти. Лорд десница знал и лорда Джоффри, и леди Рейну достаточно хорошо, чтобы понимать их мотивы. Лорду Долины хотелось силой мечей приблизиться к Трону, а леди Рейна питала ненависть к Эймонду Таргариену. В отличие от своей, теперь уже покойной, сестрицы, она уродилась более уравновешенной и более… Предсказуемой. Она хотела не просто мести — она хотела жить. И в этом лорд Анвин видел определенную слабость. Ведь многие Таргариены готовы были запросто поступиться всем ради цели. Даже собственной шкурой. Один из таких прямо сейчас задумчиво ощупывал шрам, оставшийся от двух сильных красивых пальцев. Точеные ноздри его шевелились точно у хищника, а уголки рта кривились в до боли знакомой презрительной гримасе. Будь она проклята, эта ядовитая драконья кровь! Сам лорд Пик вполне спокойно мог отделить личное от дел государства. Ни разу не смешал! Ни разу не спутал! А Эйгон и тут, похоже, в кровного отца уродился. Любовные неурядицы выбили почву из под ног мальчишки, и теперь тот напоминал до предела закрученный котел с крутым ядовитым варевом. А все потому что… … Анны не было… Альберт перерыл всё. Начал с улиц вокруг Речных ворот — там, где вода. Толпа, ропот, плеск ведер, ругань и склоки. Проверил лачуги, подвалы, уцелевшие таверны. Потом двинулся дальше — в район Базарной площади, где Анна с Эйгоном некогда глазели на выступление бродячего цирка. Ничего. Одна пустота. Он послал людей к Драконьему логову — может, драконица спустила принцессу раньше ? Но там была лишь Среброкрылая. Утомленная дорогой дремала в знакомом углу, плотно подкрепившись парой овец. Пока мальчишка Пик зайцем скакал по опаленным улицам, Эйгон не мог сидеть в замке. Он поднимался на крепостную стену и часами смотрел на город, хотя должен был смотреть на север, ожидая появление вражеских знамен. Фиалковые глаза его напряженно скользили по крышам и узким артериям улиц внизу, но Гавань была огромна, черна и путана. Человек здесь был песчинки меньше. Альберт приполз к вечеру, потный, пыльный, смердящий, что взмыленный ишак, и доложил, мол, женщину, похожую на Анну, видели. С младенцем на груди. Она прошла поутру через Речные ворота и… Растворилась. Никто не помнил, куда она ушла. Никто не видел ее вблизи логова. Никто не видел ее в замке или даже просто поблизости. Анна — если это была она — явно не желала быть найденной. Эйгон слушал молча. Его лицо стало похоже на маску — белое, неподвижное, лишь глаза горели странным внутренним огнем. Он не спросил о младенце. Не спросил, почему она не пришла. Он просто повернулся к окну, где уже спускалась ночь. — Она не хочет видеть меня… Не хочет больше знать… — сказал он тихо, будто себе. Альберт хотел возразить, что найдет девчонку! Из под земли достанет! Встряхнет покрепче за плечи и все-все объяснит! Все-все расскажет! Но Эйгон уже не слушал — смотрел на звёзды, редкие и тусклые над огромным чужим городом, скрывшим своей гадкой утробой самое ценное в его жизни сокровище. Принимая перед всем государством Корону, Эгг возложил на себя и вину матери. Боги! Было немыслимо, чтобы вся эта грязь вышла наружу! Здесь и без того слишком много болтали о леди Старк и ее одноглазом дядюшке. Мол, спали они, мол, женились, мол, из-за нее вся эта заваруха началась. Эйгон лично пообещал укоротить языки любому, кто подтвердит факт бракосочетания его матери и Эймонда Таргариена. Да, едва ли церковь могла признать это безумие законным при живых супругах обоих, но и сплетни плодить не стоило. Они с Криганом всеми силами старались обелить честь леди Старк. Эйгон во всеуслышание объявил, что Эймонд был убит по его приказу. Лорд Старк собирался, как только это станет возможным, убрать жену из столицы. Должно быть, до Анны дошла эта чудовищная новость, навсегда разорвав последнюю нить их связи. Хотелось выть, биться башкой о стены, рычать… Но все, что Эйгон позволил себе, — вцепиться длинными пальцами в подживающий укус Чаргос и сжать до боли, до алых пятен перед глазами. К утру все встало на свои места — прибыл ворон. Старый, усталый, с печатью Харренхолла на мешочке у лапки. Эйгон развернул сообщение медленно, будто разворачивал не бумагу, а отдирал от мяса собственную кожу. Все оказалось просто и предельно страшно. … Королева Джейхейра и ее дочь Хелейна покинули этот мир. Ее милость, узнав о кончине супруга, вышла из окна, унеся с собой малютку. Принцесса Анна улетела прочь с принцессой Нейрис на руках, не в силах оставаться под сводами Харренхолла… Эйгон не дрогнул. Он просто опустил бумагу на стол и закрыл глаза, вспоминая семейство отца таким, каким видел его на балу. … Прелестная Джейхейра… Ей к лицу была беременность и легкая отрешенность от мирской суеты… Очаровательные двойняшки… Анна… Анна. Анна! Анна не пришла, потому что теперь он был для нее лишь причиной горя — человеком, убившим ее семью, сжегшим ее город, занявшим ее дом, бросившим ее в Харренхолле ради Короны, которая теперь лежала на его голове тяжелым свинцом. Она выбрала безвестность, выбрала страх, выбрала ничто — лишь бы не выбирать его, Эйгона. После всего. После Харренхолла. Джейхейра и Хелейна мертвы, и их кровь тоже засохла на его руках — не прямо, но вышла из цепи решений, что привели Эймонда к гибели, а Королеву — к безумию. Он убил их всех. Даже Анну! Иначе, но тоже убил… Он виновен… Он убил их… А по ощущениям будто себя самого. Он был Королём. У него был дракон, Железный Трон, присягнувшие лорды и город, который нужно было удержать. Но в этим утро Эгг, мальчишка, который любил смех с хрустальным перезвоном и запах травы с медом, умер вслед за ними и своей любовью. Осталась только оболочка. Король без будущего. Победитель, проигравший всё, что имело значение. В день, когда на горизонте показались первые флаги Долины, пустота заполнилась яростью. Большой и неуправляемой. И Эйгон не мог ее сдерживать… Голову нещадно пекло, во рту пересохло. Мальчишка неловко покосился на десницу прищуренным фиалковым глазом, обдумывая положение. Он был слишком зол, а ярость действенна лишь, когда она холодна и остра, как валирийская сталь. Его же ярость… та самая, что пульсировала в висках, что жгла изнутри кислотой — и не ярость вовсе. Скорее слабость. И хитрый старый лис, несомненно, понимал это. Эгг шкурой чувствовал его взгляд и знал, кого видит перед собой лорд Анвин — мальчишку с разбитым сердцем. Не Короля. Не дракона. Мальчишку, который не смог удержать того, что дороже Короны. От этого было тошно. Расстояние между двумя группами неумолимо сокращалось, и теперь можно было разглядеть лица тех, кто решился покуситься на то, что принадлежало Эйгону. Тетушку Рейну и ее супруга Эгг хоть и смутно, но помнил. Те пару раз наведывались в Винтерфелл, когда он был еще ребенком. За прошедшее время оба разве что больше иссохли да прибавили десяток-другой морщин. Они его не интересовали. Эйгон желал видеть только ЕГО. Один раз отыскав надменную физиономию дядюшки, ледяной фиалковый взгляд не мог оторваться от него и на миг. Пристально изучал он точеные черты, причудливо напоминающие обоих его родителей разом. Эйгон видел портреты Рейниры и Дейнома, и теперь не мог не отметить ошеломляющего портретного сходства с обоими. Трудно было понять на кого же мразь похожа больше. Высокие скулы, резкая челюсть, тонкие губы, нос с горбинкой и дикие хищные глаза с чуть приметной насмешкой делали Визериса истинным валирийцем, кровь от крови драконьей династии. Один удар сердца Эйгону казалось, что дракон на груди дядюшки ухмыляется всеми тремя головами, презрительно разглядывая противника, который ничуть не походил на чистокровного Таргариена. А чего еще ждать от бастарда во втором поколении? Ядовитая жижа в венах мигом прибавила еще пару градусов кипению, подогретая старыми комплексами. — Спешьтесь и преклоните колена перед Эйгоном Таргариеном, третьим сего имени, Королем андалов, ройнаров и первых людей, Защитником Государства! — громогласно объявил лорд Анвин, обходя Эйгона на полкорпуса. — Возможно, это сохранит вам жизнь. Обе группы разделяло расстояние не более трех корпусов лошади, и каждая эмоция, каждая гримаса была отлично видна. Лорд Аррен метнул вопросительный взгляд на Рейну. Визерис скривился, приподняв брови. — Бросьте, Пик! Вы знаете кому принадлежит Железный трон! — раздраженно крикнула Рейна, подавшись вперед в седле. — Визерис — единственный выживший из сыновей Королевы Рейниры. Визерис приосанился, задрав еще выше острый подбородок, будто на его голове сияла Корона его матери. Эйгон наоборот по-бычьи пригнул голову, в точности повторяя манеру Кригана Старка. Лорд Анвин еще раз покосился на мальчишку, находя его напряжение крайне опасным и… неблагоразумным. Политика не терпит горячности. — Эйгон Таргариен имеет имя Завоевателя, Корону Завоевателя, он сидит на Железном троне, помазанный Верховным септоном, на его бедре Черное пламя. Он — плоть от плоти принцессы Люцерис Велларион, дочери Рейниры Таргариен, и Хранителя Севера, лорда Кригана Старка. Его бабка, Рейнира Таргариен, перед падением Королевской Гавани назвала свою единственную дочь наследницей Железного трона, чему есть письменное подтверждение, заверенное ее личной подписью и печатью и подписью и печатью Короля-консорта Деймона Таргариена. — отточенный в бесконечных тирадах у подножия трона, тон лорда Анвина не допускал сомнения. Ноздри Эйгона дрогнули. Все было правдой… И не стоило ничего! Ибо кровь его была грязной, имея лишь немногим меньше примеси, чем кровь Визериса. Все было фарсом. От начала до конца. Нелепым спектаклем, где слова не имели значения, как не имели значения и лица других. Важно было только одно: он и Визерис. — Ваши бумажки ничего не значат, лорд Анвин. Это смешно! Люцерис не может ничего наследовать! Она — бастард и женщина. — ухмыльнулась Рейна. — Принцесса Люцерис — старший и единственный выживший ребенок Рейниры Таргариен. Волей ее матери Трон перешел ей, а от нее — ее старшему сыну. — проигнорировав ядовитый выпад, продолжил лорд Анвин. — Родословная Эйгона Таргариена очевидна и чиста. Как и его право. Это может засвидетельствовать все Государство. Тот, кого вы, леди Аррен, называете братом, не в состоянии подтвердить даже родство с Домом Дракона, не говоря о большем. — Как ты смеешь?.. — прошипел Визерис, побелев разом на два тона. — Он — не Таргариен. — процедила сквозь зубы Рейна, встретившись с Эйгоном взглядом. — Здесь не нужны доказательства. Достаточно только взглянуть на него. Фиалковые глаза Эгга застыли, превратившись в ледяные кристаллы. Каждое слово, брошенное теткой, было острым шипом, проникающим под кожу, но не глубже. Старые обиды, детские комплексы, ядовитые мысли о своей крови — все это было мелко и ничтожно перед лицом настоящей пустоты внутри. Пустоты, которую оставила Анна. Эта пустота теперь была единственной реальностью, и она делала его неуязвимым для их уколов. «Не Таргариен» сказала Рейна. И это было правдой. Он никогда не был Таргариеном в их понимании — чистым, неоспоримым, сияющим. Он был чем-то другим. Смесью северной стужи и драконьего огня, бастардом, металлом, закатившемся в горниле войны и потерь. И сейчас это «что-то другое» было готово сжечь все на своем пути. Эйгон медленно выпрямился в седле. Он не ответил тетке. Его внимание целиком принадлежало Визерису. Дядюшка выглядел так, будто уже вкушал победу — надменный, уверенный в превосходстве собственной крови и истории. Эта уверенность была последней спичкой, брошенной в котел молчаливой ярости. Лорд Анвин почувствовал перемену в атмосфере раньше, чем кто-либо другой. Холодная решимость, внезапно возникшая в позе юного короля, была хуже любой горячности. Десница попытался вставить слово, чтобы вернуть диалог в рамки переговоров, но Эйгон уже двинул лошадь вперед, отделяясь от свиты. — Думаешь мне нужен Трон? Власть? Корона на голове? — сказал Эйгон, голос его был низким, полным напряженных вибрирующих нот и в то же время по-особому интимным. Интимным настолько, насколько может быть разговор меж кровными врагами, для которых давно стал тесен целый мир. — Нет. Я согласился на это дерьмо только по одной причине. И эта причина — ты. Визерис прищурился. Рейна заерзала на седле, чувствуя, что тон разговора ускользает из под контроля. Они ожидали политики, претензий, спора о правах, но получили что-то сырое и личное, что не имело ничего общего с законами или наследством. — Посмотри за мою спину. — Эйгон хотел махнуть рукой в указанном направлении, но не смог разжать пальцы, побелевшие на поводьях. — Там знамя Таргариенов. Трехглавый дракон на черном поле. Это знамя Эйгона Завоевателя и Джейхейриса Миротворца. Это знамя чести моего дома. Твое знамя — позор, а дракон на нем намалеван не краской. Кровью. Кровью невинного ребенка, которому ты приказал перерезать глотку, как паршивой свинье. Помнишь это? Помнишь принца Эйниса? Эйгон задохнулся, от гнева потеряв равновесие. Кровь стучала в висках, застилала глаза, и он почти не видел Визериса. Только свою ненависть. — Того самого, которого убили на глазах его матери и сестер! На моих глазах! Помнишь?! Отвечай, ублюдок! — взревел Эйгон. — Мальчишка был сыном врага, сыном Узурпатора. — встряла Рейна, увидев, что Визерис парализован под внезапным напором чужой ярости. — Он был моим заложником. Его жизнь была моей ответственностью. Ему было пять лет. — сквозь зубы прошипел Эйгон. Он не мог сказать всего, что вертелось у него в голове, и от того бесился еще больше. Не мог сказать, что смерть Эйниса стоила ему Анны. Да, их любовь умирала долго, но именно убийство брата стало смертельным ударом, который невозможно было пережить ни одному чувству. — До этого, возможно, я бы присягнул тебе. Не теперь. Детоубийце не место на Троне. Теперь Визерис побледнел по-настоящему. Не от оскорбления, а от внезапного понимания, что этот мальчик перед ним, его племянник, и правда не думает о власти. Он думает об унижении и мертвом мальчишке, сыне врага. И он винит в этом его. Справедливо винит. Логика была уродлива, перекрученная горечью и потерей, но она была железной в сознании Эйгона. Все дороги вели к Визерису. — Ты сам это начал. — отрезал Эйгон. — Теперь я закончу. И в этих словах не было места для переговоров, для преклонения колен или сохранения жизни. Политика умерла. Начиналась бойня.

***

Штурм Гавани начался в ночи ровно тридцать шесть часов спустя после того, как Эйгон плюнул на сапог своего дяди вместо его бледной точеной морды. Шум битвы достигал стен приливной волной – грохот, крики, звон стали, ржание коней и дикий вой гибнущих людей. Каждая волна кровавого кошмара накатывала на Эйгона, давя на виски, заставляя сжимать зубы до боли. Он стоял на крепостной стене, неподвижный, как изваяние, сжав пальцы на теплом камне парапета. Внизу, у подножия стены и в полях за ней, клубился кровавый хаос. Его армия, измотанная и поредевшая, превратилась в два стальных клина, вонзившихся во фланги наступающих колонн Долины. Видно было, как трепещет и рвется их строй под напором, но они держались. Ценой по-истине чудовищной. Он следил за гибелью знамен. Знамя Талли – серебряная форель на красно-синем поле – скрылось в гуще сечи, затем на миг взметнулось, и снова пало. Форель волею Эйгона перешла кузену милого Лорри. Знамя Мандерли – русалка с трезубцем – дрогнуло и начало медленное, неумолимое движение назад. Это был расчетливый ад: Эйгон бросил в первые ряды те отряды, в чьей верности сомневался. Здесь были не только речники, но и остатки защитников Гавани, подчинявшихся Эймонду. У них не осталось выбора, кроме как сражаться насмерть. Они гибли, сдерживая натиск, но они гибли, покупая ему время. Каждая смерть ложилась на его душу холодным свинцом. Он знал имена многих из тех, кто кричал сейчас внизу. Он делил с ними хлеб и соль, тепло костра, слышал их шутки. Теперь он слышал их последние крики. Недостаток снабжения сделал свое дело – его рыцари бились на изможденных конях, пехотинцы тупили мечи о крепкие доспехи Арренов. Войско Визериса, свежее и яростное, медленно, но верно начало смыкать клещи, грозя раздавить обе ослабленные фланговые группы. Эйгон видел, как его личная гвардия – северяне в серых плащах – образовала вокруг знамени Таргариенов стену из тел и стали, но эта стена таяла на глазах. Сердце колотилось в горле от бессилия. Лорд Анвин стоял рядом, бледный, молчаливый, его политические речи сгорели в дыму ожидаемой, но все равно чудовищной бойни. Все хитроумные планы испарились, осталась лишь голая арифметика мясника, и счет был не в их пользу. И тогда, когда казалось, что стальные клещи вот-вот сомкнутся на шее его армии, с запада донесся новый звук. Сначала далекий, низкий гул, похожий на гром. Затем он прорезался четкими медными голосами десятков боевых рогов, игравших один зов – суровый, неумолимый, знакомый в каждом уголке Семи Королевств. На гребне ближайшего холма, озаренная косыми лучами сквозь дым и облака пыли, возникла лавина. Желтые знамена с черным оленем неслись впереди, а за ними – стальная масса ударной конницы Штормовых земель. Уиллем Баратеон, как молот Богов, обрушился на тылы войска Долины. Эффект был мгновенным и сокрушительным. Строй Арренов, увлеченный атакой на стены и фланги Эйгона, дрогнул, смешался, рассыпался под этим катком. Атака захлебнулась. На смену боевым кличам пришли крики ужаса и паники. С высоты стен Эйгон наблюдал, как дядюшкино войско, еще минуту назад уверенное в победе, превратилось в растерянную, разбитую толпу, которую методично рубили с двух сторон. Ярость внутри него остыла, превратившись в ледяное, безрадостное удовлетворение. Он не обманулся. Это была не его победа. Это был счет, предъявленный Визерису, оплаченный кровью его людей и вовремя подоспевшей силой Штормового предела. Битва закончилась. Начиналась расплата.

***

— Везучий ублюдок! И дня не верил, что тебе удастся опустить зад на Железный трон! — кривая улыбка сияла на окровавленном лице Баратеона, возглавившего атаку своего воинства на мощном широкогрудом жеребце, диком и свирепом, как все демоны Неведомого вместе взятые. Наперевес с огромным двуручным мечом он ворвался в самую гущу воинов Долины, чтобы сеять хаос и нести смерть, подобно шторму. — Тебе не идет корона! — У тебя кривой нос. — дернул щекой Эйгон, выступая из под сени ворот. Он был благодарен Баратеону за то, что тот сдержал свое обещание и прикрыл их задницы, спас от полного разгрома и уничтожения, и в то же время не мог расслабиться, настороженно вспоминая грязные домогательства лорда Уиллема к Анне. Хотя теперь уж кому какое дело… — Сучкам нравится! — заржал повелитель штормов и бурь и внезапно по-медвежьи сгреб Эгга в охапку и затряс, что тряпичную куклу, пачкая в чужую кровищу чистенький камзол юного Короля. — Победа! Победа! Штормовой предел держит слово! До чего ж твоя милость тяжелая! Фууух! — зафырчал он, опьяненный кровью и победой больше, чем вином и женским телом. Адреналин не спадал, заставляя заходиться в эйфории. Лучше прыжка в бездну будет! Былая потасовка с Эйгоном совсем уж ничего не значила, а смазливая эйгонова мордаха вообще вызывала прилив радости и странной нежности. Эгга попустило. Оказывается, если его взять, сжать покрепче да встряхнуть пару раз от души, то думки темные отступают и дышится легче. На душе по-прежнему было неспокойно, но прыгнуть со стены вниз на твердую пересохшую землю как-то перехотелось. — Лорд Уиллем! Рад видеть тебя! — вынырнул откуда-то Альберт и тут же оказался пойман в объятия заместо Эйгона. Признаться, мальчишка Пик сильно трусил насчет его помощи. Сказать — одно, сделать — другое. Тем более, когда слово Штормового лорда уже стоило жизни его флоту и его людям, навсегда оставшимся кормить рыб в Глотке. А еще всегда был риск, что дурная кровь прибьет таки Баратеона очередной безумной выходкой раньше положенного. — Оооо! Пик! Живой! — грохотал Уиллем, приподнимая Альберта над землей, как игрушку. — Эй, твоя милость, ты знаешь, что этот малец е*ется и хлещет вино ловчее меня?! Альберт покраснел. Эйгон непроизвольно улыбнулся, что совсем уж было неуместно там, где прямо сейчас сотни отдавали душу Богам. — Пошли принимать капитуляцию! Где засели эти засранцы?! — громыхнул лорд Уиллем и первым шагнул вперед с видом хозяина положения. Они пробирались через поле, усеянное телами. Воздух гудел от стонов раненых и предсмертного хрипа лошадей. Баратеон, шумно дыша, шел впереди, расталкивая сапогом преграды, ничуть не чураясь мертвяков, а Эйгон, стараясь не смотреть в остекленевшие глаза, следовал за ним, чувствуя, как к подошвам липнет запекшаяся грязь, замешанная на крови. Альберт, десница, бледный Криган Старк и хмурый лорд Фрей шли позади, молчаливые, как тени. Видно было как из ворот струйкой вытекают молчаливые сестры и лекарки в белых передниках. Скольких спасут они, скольким помогут? Один из северян, с напрочь развороченным брюхом, вцепился в ногу Эйгона и прошептал спекшимися губами: — Прошу… Милости… Эгг замешкался, уставившись пустыми глазами на синеватые сосисочки кишков, которые воин придерживал рукой, не давая тем упасть в пыль. Осознание доходило туго. … Милость значила смерть… Растерявшись, он взглянул на отца в поисках поддержки, и Криган медленно кивнул, давая понять, что смерть от руки предводителя, от руки Короля — высшее благо. Эйгон тяжело сглотнул. Да, он убивал раньше. Дичь на охоте. Людей — в запале. Но вот так — осознанно и хладнокровно — нет. Лорд Уиллем остановился в нескольких шагах впереди и смотрел холодным оценивающим взглядом. И Эйгон понял, что отступать некуда. Судьба подкинула испытание, которое могло стоить ему союзника. Он достал меч. — Как тебя зовут? — спросил он, склонившись к страдальцу. Тот дышал тяжело, с присвистом и непрестанно кусал губы, чтобы не стонать и не кричать. — Холанд… Ваша милость… — Да примут тебя Старые Боги, Холанд. — проговорил Эйгон, возложив увечную руку на голову солдата. А после поднялся и всадил меч точно в сердце. Лорд Уиллем одобрительно крякнул. Альберт выматерился. Шатер поверженной армии был окружен плотным кольцом копий. Остатки гарнизона Долины, прижатые к холму, щерились пиками, защищая своих предводителей. По приказу Эйгона резня прекратилась, но злость еще висела в воздухе, густая и едкая. Стража расступилась перед ними, пропуская к входу. Внутри, на складном стуле, сидела леди Рейна Аррен, бледная, но непреклонная. Рядом — стоял Визерис, съежившийся от страха, он казался маленьким и жалким, и леди Хейзел Велларион, чьё лицо было маской надменной скорби. В отдалении, тяжело опираясь на стол, стоял лорд Аррен. Он был ранен. — Война окончена. Я победил. — голос Эйгона прозвучал устало, но твердо. — Вам остаётся лишь преклонить колено или умереть здесь и сейчас. Долина получит прощение. Вы не будете считаться изменниками, ваши права и титулы останутся при вас. Но есть условия. Он перевёл взгляд на Хейзел, присутствие которой порядком удивило его. Ходили слухи, что леди Велларион жива, но Эгг к стыду своему им не верил. Равно, как не верил и в то, что женщина, посвятившая всю жизнь деторождению, способна поднять пошатнувшееся знамя и возглавить флот, которым управлял совет строптивых, видавших всякое капитанов. — Пролив Глотки должен быть открыт. Немедленно. Эйгон перевел взгляд с леди Велларион на Визериса, не чувствуя ничего. — И его мне выдадут. Для свершения королевского правосудия. Рейна встала, ее длинные паучьи пальцы вцепились в спинку стула. — Визериса вы получите. Но только если дадите Королевскую Клятву: ему будет сохранена жизнь, и он отправится на Стену. — еле слышно пролепетала она, избегая взгляда брата. О, да! Она хотела жить. Очень, очень сильно хотела! Жить и вернуться к своей новорожденной дочери. — Вы ставите мне условия, тетушка? — изогнул точеную бровь Эйгон, глумливо ухмыляясь. — Я дарю вам жизнь и королевское прощение, хотя должен казнить вас на площади у Логова. Но… — он еще раз обвел глазами присутствующих. — Ваша дочь, леди Хейзел, слезно умоляла меня пощадить тех, кто пошел за ним. Я не могу остаться глух к мольбам столь прекрасной леди и наследнице Высокого прилива. — Она у тебя?.. — удивленно выпалил Визерис, опередив леди Велларион, разом открыв свою давнюю симпатию собственному врагу. Эйгон понял. Леди Хейзел шагнула вперед, ее глаза горели безумием. Несчастная полагала всех своих детей погибшими, и слова Эйгона повергли ее в шок. — Глотка будет открыта только тогда, когда ты вернешь мне дочь! — Я не держу леди Денейру. Она гостья в Красном замке. Не пленница. — пожал плечами Эйгон. — Ты должен обещать нам возрождение нашего рода и восстановление Дрифтмарка. Высокий Прилив должен снова подняться над морем. — нервно дернув головой, сказала леди Велларион. — Мир, построенный на пепелище Дрифтмарка, невозможен, ваша милость. Если старый Король уничтожил нас, то новый должен возродить. — Рейна кивнула, поддерживая ее. Выросшая на Дрифтмарке, она по-прежнему чувствовала связь с ним. Эйгон молчал, взвешивая. — Я сделаю все, чтобы исполнить вашу волю. — начал он. — Но дом Велларион слишком часто предавал Корону, чтобы мы могли доверять ему вновь. — Значит, вы хотите, чтобы Гавань умерла в муках? — Рейна выпустила спинку стула и сделала шаг навстречу. Ее голос, тихий до этого, зазвучал резко и ясно. — Без хлеба с юга, без железа с Севера, без леса с Востока Железный трон простоит под голодными бунтами до следующей весны. Глотка — это не просто соленая вода. Это дыхание твоего королевства. И мы держим руку на его горле. Хейзел Велларион встала рядом с ней, и в её позе исчезла надменная скорбь, сменившись холодной яростью раненой орлицы. — Ты говоришь о доверии, мальчик? Ты, который пришёл к власти по трупам и с помощью безумного пса, что топчется у тебя за спиной? Дом Велларион пережил Падение и Бурю. Мы выжили. И мы знаем цену словам королей. Дрифтмарк будет отстроен. Наши корабли снова будут бороздить море. Иначе каждая бочка солонины, каждый мешок зерна для Гавани выйдет для тебя мешком золота. Они стояли плечом к плечу, две женщины, потерявшие почти все, и в их глазах горел последний, отчаянный торг. Они не просили милости — они диктовали условия, зная, что обладают последним козырем. Воздух в шатре сгустился. Альберт Пик нервно переминался с ноги на ногу, а лорд Уиллем скрестил руки на груди, наблюдая за Эйгоном с любопытством, словно ожидая, выдержит ли молодой Король этот натиск. Эйгон почувствовал, как его собственное переутомленное нутро натягивается, как тетива. Он видел логику в их угрозах. Голодный город — это мятеж. Мятеж — это новая война, а его казна и люди истощены. Но и отдать все просто так, поддавшись на шантаж, значило показать слабину, которую сожрут все лорды Семи Королевств. Он должен был подчинить их на условиях выгодных обеим сторонам. Он не мог отдать Дрифтмарк, который уже обещал Баратеону, а больше… Больше он ничего не имел. — Если позволите, ваша милость. — вмешался десница, выйдя из тени Эйгона. — Есть путь проще, миледи. Ваша дочь может выйти замуж за моего сына, Альберта. Это скрепит наш союз и упрочит положение вашего дома, дав Короне необходимую уверенность в лояльности Высокого Прилива на долгие годы. Хейзел Велларион холодно оглядела Альберта, стоявшего у входа, и губы её искривила презрительная усмешка. — За этого пропойцу? Это оскорбление, равное сожжению Дрифтмарка. Я скорее брошусь на пики, чем отдам последнюю кровь Велларионов за какого-то… Альберт побледнел совершенно несвойственным себе образом, его глаза наполнились унижением и яростью. Не сказав ни слова, он резко развернулся и вышел из шатра, откинув полог. Леди Хейзел не смотрела ему вслед. Ее взгляд, полный ожидания и немого вызова, был прикован к Эйгону. И он все понял. Тишина натянулась. Баратеон хмыкнул, потирая челюсть, а Криган Старк сурово наблюдал. Эйгон почувствовал тяжесть Короны, давящую на виски. Мир требовал жертв, и не только на поле боя. Он сделал шаг вперёд, и слова прозвучали тихо, но чётко, разрезая напряженный горячий воздух. — Если вам нужны гарантии, которые не сможет осквернить никто… Нет ничего лучше кровной связи наших домов. Я возьму в жены вашу дочь сам. И сделаю ее Королевой Семи Королевств. Наш второй ребенок, будь то мальчик или девочка, получит титул лорда или леди Приливов и унаследует Дрифтмарк. Думаю, это хорошая цена за ваши страдания. Но дом Велларион более не будет властен над Черноводным заливом. Он подчинится лорду Баратеону, Мастеру над кораблями моего совета.

***

… Ее никто не видел… Вот и хорошо! Вот и ладно! Можно сладко подремать, прикрыв голову перепонкой крыла. За спинкой Железного трона отлично спится! Чаргос ооочень нравилось. Вообще у нее было отдельное место, где никто не мог потревожить ее зеленое змеючество — балкон Эйгона. После долгой разлуки мальчишка не желал с ней расставаться. Все полагали, что так юный Король желает укрепить связь с драконицей, но Чаргос знала правду: с ней он чувствовал себя сильнее. А еще решительнее, злее, беспощаднее. И, как ни странно, спокойнее. Она была живым подтверждение его права, его крови, его статуса. Он не мог ее не любить и не гордиться тоже не мог. В особо торжественные моменты злобной твари разрешалось присутствовать в Тронном зале, дополняя собой величие Железного трона и юного Короля. На цепи, конечно! Но длинной. По большей части, Чаргос дремала у ног Эгга или на его коленях, добавляя ему дискомфорта, который мальчишка мог терпеть вечно. Пару раз, когда в зале никого не оставалось, кроме теней да сквозняков, Эйгон отпускал цепь. И Чаргос, лениво взмахнув кожистыми крыльями, взбиралась на самые острия мечей на спинке Трона. Там, среди черных заточеных граней, ее изумрудная чешуя казалась еще ярче, а тепло тела заставляло металл опасливо кукожиться, вспоминая жар драконьего пламени, в котором их сплавили воедино. С этой высоты даже ее мальчик казался маленьким. Но он был ее маленьким. Его запах — вишня, мята и молодая ярость — был самым знакомым в этом каменном мире. Он был первым ее воспоминанием и первой любовью. Цепь, впрочем, была не просто формальностью. Она была символом договора. Чаргос позволяла надеть на себя ошейник, потому что это усмиряло страх придворных. А Эйгон держал ее на привязи, потому что иначе его собственная кровь начинала бурлить слишком жарко. Свободная драконица пробуждала в нем что-то бездонное, почти первобытное — желание жечь просто потому, что пламя красиво, крушить потому, что грохот приятен уху. Цепь была якорем для них обоих. Но в тишине он шептал на ушко, вернее, в теплую чешую у глазницы: «Когда-нибудь мы ее разорвем». И она тихо шипела в ответ, выдыхая струйку дыма, пахнущего серой и обещанием. Сквозь тягучую дремоту Чаргос чувствовала его приближение. Эйгон ощущался сгустком пламени и электричества — родным и понятным. Она знала, что в зале полно людей, но ее это не трогало, пока он был рядом. … Сегодня все было иначе… Ее мальчик страдал. Драконица отчетливым дискомфортом чуяла его боль, невидимую ни для кого другого. Эйгона всегда что-то тяготило. Он метался во сне, по долгу сидел вечерами с ней на балконе, почесывая изумрудную чешую тупой стороной кинжала. Чаргос это злило. Тот, у кого есть дракон, — почти Бог, хозяин мира и пламени! Она ждала его, выбрала его! А он одно вздыхает, как обиженная девчонка! Но сегодня это было что-то особенное. Эйгон сел на Железный трон, и Чаргос лениво разлепила веки. Она выползла из тени спинки и прильнула к его ногам, укладывая голову на холодный камень. Зал был полон. Она уже запомнила рыжего с тонким голосом, который всегда что-то подсчитывал, и толстяка с лицом, похожим на вареную свеклу. Но в целом она ненавидела всех. Может быть, кроме грустной женщины в черном, от которой тоже пахло серой и чужим драконом — слабым, далеким запахом, вызывающим легкое презрение. Ее мальчик сидел, сжав кулаки на острых гранях сиденья, а говорил другой — старый, важный, с аккуратной бородой и брошью над сердцем. Его голос был густым и монотонным, он навевал сон, и Чаргос зевнула, широко раскрыв пасть, чтобы показать ряды мелких острых зубов. Поерзав, она улеглась поудобнее, прижавшись к теплой ноге Эйгона, и половина ее сознания уже уплывала в тягучий зеленый туман. Потом открылась дверь. Не главная, парадная, а боковая, маленькая, из которой обычно выходили слуги. Но сейчас из нее вылез совсем не слуга…

***

Двое северян втолкнули Визериса в Тронный зал через маленькую боковую дверь. Не сквозь парадные врата, под звуки труб и грохот аплодисментов, а через служебный вход, узкий и темный, пахнущий сыростью и мышами. Их грубые руки сжали его плечи, не оставляя выбора. Они заставили его опуститься на колени на холодный камень пола прямо перед подножием Железного трона. И перед тем, кто его занял. Выродок. Племянник. Король. Полное фиаско. Вся жизнь Визериса, каждый день, каждая мысль, вели сюда. В этот зал. Здесь было его законное место. Это – трон, где сидела его мать. Это – государство, которое принадлежало его отцу. Годами, в изгнании, в тоске, в тайных надеждах, он грезил о том, как однажды широко распахнутся высокие двери. Как он войдет, и свет из высоких окон упадет на его Трон. Как он поднимется по ступеням, гордо выпрямив спину, с короной матери на голове. Как все лорды Семи Королевств преклонят колени и склонят головы. Он проиграл. Войну – проиграл с треском, увидев, как падают знамена его сторонников, срезанные чужими клинками, как горит Высокий прилив. Любимую женщину – проиграл первый раз, когда она призналась, что любит другого, и второй раз сегодня, когда Эйгон заявил на нее права. Свободу – проиграл в тот миг, когда понял, что плен неизбежен. Теперь его удел – унижение на глазах у всех. Позор, который будет с ним жгучим клеймом до конца дней. А еще – долгая, безрадостная жизнь на Стене. Ледяной ад, выторгованный для него Рейной. Его сестра выпросила для него жизнь, и от этой мысли было еще горше. Он был разменной монетой в ее переговорах о мире. Визерис, стараясь не поднимать головы высоко, исподволь осмотрелся. Его племянник, Эйгон, на троне выглядел ошеломляюще. Он преобразился. В его позе виднелась жесткая, непривычная власть. Не мальчик, играющий в короля, а… нечто иное. На нем – корона Завоевателя, простой тяжелый обруч из черного железа и рубинов. Символ, о котором Визерис не мог даже грезить. А у ног мальчишки, свернувшись кольцом, лежал дракон. Маленький, немногим больше крупного пса, но живой. Его бока мерно вздымались, и тонкая струйка дыма вырывались из ноздрей. Невозможно красивый! Изумрудная чешуя и золотистые витые рожки. Это было причудливо: черно-красные знамена и зеленый дракон под ними. Будто сама судьба насмехнулась над всеми, дав Эйгону в руки символы власти от обеих ветвей дома Дракона. У Визериса сжалось горло, предательски и горько. Он мечтал о драконе. Годами лелеял яйца, отправленные за море матерью, слушал их ночами, надеясь услышать шелест или треск. Но они так и остались красивыми камнями. Его мечты были мертворожденными, как и его притязания. Взгляд скользнул по залу. Рейна. Его сестра стояла с каменным лицом, в глазах – усталость и тяжесть сделанного выбора. Рядом – лорд Аррен, уязвлен, но не сломлен. А после… его сердце замерло, чтобы рухнуть в бездну. … Денейра… Его ошеломительная первая и последняя любовь. Солнечная, с серебром в волосах и смехом, который когда-то заставлял его забыть обо всем. Она стояла чуть поодаль, заломив руки. Ее профиль обращен к трону. К Королю. Она – как и Трон, как Корона, как вся эта разбитая мечта о Королевстве и справедливости – достанется Эйгону. Она станет частью его победы, его нового мира. Последнее, самое сокровенное, что у него украли, даже не притронувшись. Визерис стоял на коленях, и каменный холод пола просачивался сквозь ткань, сливаясь с холодом внутри. Перед ним – воплощение всего, чего он лишился. Лорд Пик сделал шаг вперед, его голос, холодный и официальный до тошноты, гулко прокатился под сводами. — Лорды и леди. Пред вами не принц, а самозванец и изменник. Он воспользовался трагедией дома Таргариен, назвавшись именем погибшего принца, сына Королевы Рейниры и принца Деймона, дабы посеять смуту и пролить кровь верных подданных Короны. Визерис дернулся, будто его со всей силы стеганули плетью. Унижение было одним делом, но отнять у него саму суть, само имя – этого он вынести не мог. Он вскинул голову, цепляясь за последнее, что имел — за честь. — Я никогда не лгал! Я – Визерис Таргариен, сын Рейниры и Деймона! Кровь от крови Черной Королевы! – его голос сорвался, полный отчаянной ярости. — Леди Старк! Она может подтвердить! Его глаза, бегая по залу, нашли ту, кого искали. Рядом с Криганом Старком, чье мрачное лицо было ему знакомо, стояла потерянная взрослая женщина. Совсем не та яркая, живая сестра с каштановыми кудряшками, что, смеясь, пихала в него кашу серебряной ложкой — туманное воспоминание из раннего детства. Перед ним была леди Старк. Холодная, отрешенная статуя с пустым взглядом. — Люцерис. – вырвалось у него почти мольбой. – Сестра. Умоляю. Хотя бы имя мое признай. Хотя бы это. Она смотрела на него так, словно он был призраком. Чем-то нежеланным, лишним, помехой. — Ты и правда похож на нее. – произнесла леди Старк ровно, без интонации. В бездонных агатовых глазах что-то дрогнуло, на миг мелькнула тень той, другой Люк, которая могла бы броситься к нему, обнять, признать. Но миг прошел. — Но все это ложь. Мой брат, принц Визерис, утонул в Черноводном заливе много лет назад, во время битвы Глотку. Так было и так должно оставаться. Гнев, острый и слепой, затмил всё – и страх, и отчаяние. Если она отнимала у него даже это, то она была хуже врага. — Бессердечная тварь! – выкрикнул он, и слова прозвучали громко и гадко в наступившей тишине. – Ты отрекаешься от своей крови, чтобы твоему выродку спокойнее сиделось на троне? Визерис тяжело дышал, чувствуя, как последние оковы приличия пали. Он стоял на коленях, оскалившись, как загнанный зверь, и в его словах был только яд унижения и предательства. Лорд Пик смотрел на него с ледяным удовлетворением. Рейна закрыла глаза. А Денейра, та, чье мнение сейчас ранило больше всего, даже не взглянула в его сторону. — Довольно. — тихо, но властно проговорил Эйгон, поднимаясь из колючих объятий Железного трона. — Он говорит, что мать завещала трон тебе… — Визерис мотнул головой в сторону десницы. — … но ты — ничто! Бастард! Выблядок Харвина Стронга! — Я сказал довольно. — с нажимом повторил Эйгон. Голос его звенел неприкрытым гневом, а цепь Чаргос зашуршала по полу.

***

Эйгон был разбит. Каждый острый шип долбанного трона, каждый изогнутый обломок мертвой стали впивался в тело, словно намеренно ища живого мяса. Он сидел не как победитель, а как пленник в собственной крепости, вынужденный терпеть эту пытку ради видимости власти. Холодное железо жгло через одежду, а спина и бедра ныли от постоянного, вынужденного напряжения. Казалось, сам Трон именно сегодня счел его слабым и возжелал выпихнуть прочь, перед тем посопротивлявшись каждому движению. Перед ним, на коленях, корчился в немой ярости Визерис. И в его бледном, искаженном злобой, лице Эйгон видел не просто побежденного врага. Он видел корень всего зла, всех своих бед. Не будь его, Эгг обязательно отыскал бы способ договориться с Эймондом. Плоть от плоти, они смогли бы избежать войны и всех этих безумных потерь. Но убийство Эйниса перечеркнуло все, отрезав пути к отступлению, не оставив даже узкой тропки, ведущей к миру. Жестокая глупость дядюшки ввергла их в кровавый хаос, из которого Эйгон вышел победителем. Принеся в жертву свою любовь, совесть, свободу. Ему пришлось отдать все, чтобы стать тем, кем он не хотел, только бы остановить это безумие. Из-за него матушка пошла на то, что не могла пережить душой. И из-за него на шее Эйгона удавкой обвился грядущий союз с леди Денейрой, нежеланный, горький, невозможно лишний, — уступка, часть цены за мир. Визерис… Долбанное зерно, из которого проросли все его несчастья. Ярость, горячая и соленая, подступала к горлу, сжимая виски. Чаргос, свернувшаяся у ног Эйгона, глухо заворчала. Она чувствовала этот гнев, этот белый шум ярости, что исходил от ее мальчика. Это был зов, язык без слов, который она понимала лучше любого приказа. Змеиное тело напряглось, извиваясь на каменном полу, цепь гулко загремела, волочась за ней. Оскорбление, брошенное леди Старк, вышло для Эйгона последней каплей, переполнившей чашу кипящей ярости. Он шагнул вперед с трона, не в силах более сдерживаться, и это движение стало для Чаргос всем, что той было нужно. Драконица взметнулась вверх с оглушительным лязгом железа. Ее изумрудное тело, стремительное и гибкое, рвануло вперед, словно пущенный из арбалета болт. Цепь натянулась и лопнула, не выдержав яростного рывка. Визерис даже не успел вскрикнуть от ужаса — только широко распахнул глаза, увидев над собой разинутую пасть, усыпанную острыми, как иглы, зубами. Она вцепилась ему в волосы и кожу головы, резко откинув его лицо вверх, обнажив беззащитную шею. Тонкая, раскаленная струя золотого пламени, хлынула ему в лицо. Крик, короткий и пронзительный, был заглушен шипением испаряющейся плоти и резким запахом горелого мяса. Его тело затрепетало в судорогах, руки беспомощно затрепыхались, а затем он, обмякнув, тяжело рухнул на камень. Чаргос, выпустив последний клуб дыма, с удовлетворенным шипением отползла назад. Она растянулась у ног Эйгона, ее зрачки-щелки еще были сужены от охотничьего азарта. Эйгон не сделал ни шага, не произнес ни слова, чтобы остановить ее. Он лишь стоял, смотря на дымящиеся останки, и в тишине, повисшей вслед за криком, слышалось только тяжелое, мерное дыхание дракона. «Ее зовут Чаргос. Это значит Гнев…» откуда-то из глубин памяти чирикнула Анна. Он не мог совладать с собой, и ярость его материализовалась, обрела вещественность, нашла плоть и кровь. Стала еще горячей и неуправляемей. Эйгон моргнул. Страх щекотал сердце ледяным щупальцем. Его гнев стал оружием, самым мощным оружием Вестероса, если не всего мира, а он не мог с ним управиться да и не желал этого. В зале визжали женщины. Леди Рейна зажимала нос рукавом, тонко всхлипывая. Маленькая леди Пик закрывала руками глаза сестренке. Кто-то молился. Отрешенно, словно со стороны, Эйгон заметил, как толпа откатилась назад, странно оставив впереди леди Денейру. Она стояла одна, немного в стороне, и пустыми фиалковыми глазами таращилась на изуродованный труп Визериса. Эйгон успел вяло подумать, что возможно их что-то связывало ранее, как ноги ее подкосились и милая Дени упала в обморок. Кажется, к ней подскочил Альберт, но Эггу было уже все равно. Он смотрел на мать, которая прикусила губы, чтобы не закричать от ужаса. Медленно, точно в дурном сне, Люцерис подняла на него обвиняющие агатовые глаза. Губы ее шевельнулись, но мальчишка не слышал. В этом не было нужды. Он и без того знал, какое слово первым слетело с ее напрочь искусанных губ. … Чудовище… Мать назвала его чудовищем. И говорила дальше, а может кричала, билась в агонии. Кто разберет в этом хаосе? Эйгон бережно, точно самое драгоценное сокровище, поднял Чаргос на руки, прижал к груди и зашагал прочь, оставив лорда Пика разбираться с последствиями.

***

Люцерис впала в истерику, и Кригану пришлось обнять ее, прижать к груди крепко накрепко. Ее упругое горячее тело билось в его руках, а из груди вырывались сдавленные, бессвязные крики, в которых уже таяла грань между словами и просто звуками ужаса. Лорд Старк понял, что еще немного и в этой безумной горячке, она выплеснет правду — проклятую тайну о крови Эйгона. Он не мог этого допустить. Отбросив трость, он резко подхватил жену на руки, сжав так, чтобы лишить ее возможности вырваться, и почти побежал, расталкивая зевак плечами. Люцерис нуждалась в воздухе, покое, уединении. Она не могла выносить все, что требовал от нее статус супруги великого лорда и матери Короля. Она была сломана, разбита, измучена. Больна. И Криган это знал. Он опустил жену на сырую землю у подножия мраморного фонтана. Вода в нем была на удивление прохладной. Зачерпнув пригоршню, он резко брызнул ей в лицо. Люцерис всхлипнула, заморгала, и в ее глазах, широких от ужаса, проступило что-то похожее на осознание. — Я всегда этого боялась. — прошептала она дрожащим голосом. — Всегда боялась увидеть в нём эту… звериную жестокость. Эймондову кровь. Криган тяжело опустился перед ней на колени. — Чаргос ещё слишком мала, чтобы подчиняться. — сказал он твердо, разглядывая ее пылающее лицо. — Он не мог ее остановить. А если даже и мог… Визерис заслужил свою участь. Он снял камзол, оторвал от своей рубахи длинную полосу чистой ткани, чтобы смочить в фонтане. Когда он повернулся к воде, Люцерис увидела, как на белой льняной ткани меж его лопаток медленно, словно цветы, распускаются алые пятна. Должно быть, швы, наложенные лекарем, разошлись от нагрузки, пока он нем ее. Это жуткое зрелище остудило истерику лучше любой воды. Она вдруг отчетливо увидела его — хмурого, израненного, но невозможно сильного, несущего на руках ее, свою беду. И вспомнила, что любила этого человека долгие годы. Не так ослепительно, как Эймонда, но глубоко и прочно. Стыд нахлынул горькой волной. — Прости меня… — выдохнула она, опустив глаза. — Прости… Смочив тряпицу, Криган, вернулся и опустился рядом с ней на землю, не обращая внимания на тянущую боль в незаживших толком ранах. — В этом есть и моя вина. Твоя. Его. Все мы хороши! — сказал он глухо. — Но я знаю, что ты меня любишь. Этого достаточно. Она покачала головой, глотая слёзы. — Я никогда не смогу забыть... Никогда. — В этом нет нужды. — он коснулся ее руки, осторожно, будто боясь сломать, спугнуть хрупкое доверие, воцарившееся меж ними. — Мы просто будем жить дальше. Как сможем. Долгая пауза повисла меж ними, наполненная только шепотом листьев, благостным бормотанием фонтана и отдаленным гулом огромного оживающего города. Люцерис закрыла глаза, чувствуя, как последняя стена внутри нее рушится под тяжестью правды, которую больше некуда было девать. — Я ношу под сердцем ребенка, Криган. Ребенка Эймонда. Он не отпрянул. Не выпустил ее руку. Лишь чуть сильнее сжал пальцы. Затем медленно, бережно обнял за плечи, притянул к себе, так, чтобы ее голова уткнулась в его неповрежденное плечо. И Люси почувствовала, как его губы бережно коснулись ее волос. — Мы справились с одним Таргариеном. — произнес он глухо, и в его голосе прозвучала не усталость, а странное, горькое принятие. — Справимся и с другим.

***

К ночи из глубин Черноводного залива притащило тяжелую черную тучу, каждую секунду исходящую молниями и зловещим грохотом. Такую низкую, что брюхо ее цеплялось за башни Красного замка. Все ждали бурю, ветер, порывами способный свалить с копыт доброго жеребца, ливень стеной. А вышла лишь мелкая скупая морось. Что слезки! Кап-кап… Кап-кап… Все окошечки залепила. Снаружи и не рассмотреть чего там внутри творится. Только кому дело есть до трагедий, что за стенами хором королевских вершатся?.. Вот и не видел никто, как горько плакала леди Денейра, сжавшись комочком в постельке. Обняла подушечку и рыдала. Жалобно так… Совсем по-детски. В распахнутое окошечко влетали прохладные дождинки, чтобы осесть на прекрасном миэринском ковре. Очень уж им хотелось с солью девичьих слез смешаться. Да никак не дотянешься! Горше прочего от того было, что Альберт и слова не сказал. Не стал за нее бороться! Говорит, мол, слову его медячок цена против политических договоренностей, где ее судьба шла в обмен на свободу Глотки и жизнь Гавани. Ужасно! Ужасно несправедливо! Трепетные пальчики вцепились в края шелковой подушки. Дени чувствовала, как в груди распадается, бьется что-то хрупкое и стеклянное, на меленькие такие осколочки. Ужасно колючие! Каждый вдох выходил уколом их острых граней. Альберт, Альберт… Не имя… Пустой звук… Синоним предательства. Он не поднял голоса. Не бросил вызова. Он лишь молча опустил глаза, когда Эйгон явился к ней, чтобы объявить об их с матерью решении, будто она была товаром, рабыней, марионеткой. Глупой безмозглой куклой… Что так легко поверила в любовь. За окном мир застыл в черной, влажной мути. Морось затянула все, как тонкая, грязная ткань. Башни Красного замка растворились в ней, стали бесформенными и далекими. Там, в этих башнях, сейчас спали или делали вид, что спят. Никто не слушал тихих всхлипов в этой комнате на окраине сада. Никто не видел, как честь и будущее милой Дени превратились в разменную монету в безликой политической игре. «Свобода Глотки»… Должно быть, это дорогая цена! Столько стоит ее душа и тело. Какое счастье быть настолько дорогой игрушкой! Ценным пассивом, который можно дорого продать, чтобы сохранить баланс, чтобы не спугнуть шаткий мир. Слезы вдруг перестали течь. В глазах появилась не детская обида, а тяжелое, взрослое понимание: она была пешкой. С самого рождения, с первого вдоха, крика, плача она была не властна над своей судьбой. … Пешка… … которую уже передвинули, не имеет права на чувства. Она имеет лишь право молча стоять на новой клетке, пока игроки обдумывают следующий ход. Горечь поднялась к горлу, осев на корне языка отвратительным привкусом. Денейра отпустила подушку и медленно поднялась. Ноги были ватными, но кое-как держали. Она шагнула к окну и прижала горячее лицо к холодному, мокрому стеклу, пытаясь представить жизнь с Эйгоном. С холодным, замкнутым, непонятным Эйгоном… С этим заносчивым ублюдком, что ни разу не посмотрел в ее сторону, ни разу не улыбнулся ей. Боги… Милостивые Семеро… Как она будет делить с ним ложе? Рожать ему детей… Морось за окном была все той же — мелкой, скупой, бесконечно унылой. Истинная буря, которая могла смести все, очистить воздух громом и ливнем, не пришла. Пришло только это… тихое ненастье. Такое же бессильное, как и милая Дени. Мир стыл в своей влажной, серой дремотности. Кап-кап… Кап-кап… Морось упрямо барабанила по стеклам, размывая, скрывая, делая неясными очертания внутри комнат. Присев на край стола, больной, вымотанный до предела, Эйгон задумчиво разглядывал розоватый шрам на месте утерянных навеки пальцев — вечное напоминание об Анне и любви, что глухо ныла внутри. Боги… Если бы она дала о себе знать… Не бросилась ему на шею, не вернулась в замок… Просто дала о себе знать… Он бы все отменил. Плевать на договоренности! Плевать на мир! На все плевать! Пока она рядом… Он неловко прикусил губу, совсем как матушка, и та гадко закровила, заполнив рот металлическим привкусом поражения. За спиной раздались шаги, но мальчишка не обернулся, пока чьи-то грубые руки не схватит или его за плечи, вырывая из полузабытья. Эйгон оглянулся, не понимая что происходит. — Встань. — приказал Альберт, голос его был низким и густым от винных паров и чего-то более горького. Эйгон медленно поднялся, опираясь на стол. Прекрасные глаза его еще были затуманены тоской и отчаянием. Альберт не дал времени на вопросы. Его рука, всегда такая мягкая и где-то даже изнеженная, сжалась в кулак и со всей силы ударила Эйгона в челюсть. Удар вышел коротким, сухим, без всякой театральности. От неожиданности Эйгон рухнул назад, тело его тяжко ударилось о стол, разбросав бумаги и опрокинув графин. Звук был глухим и каким-то неестественным. Эйгон лежал среди разбросанных вещей, чувствуя, как тепло и металлический вкус крови заполняют его рот. Он медленно поднял руку, касаясь треснувшей губы. Его глаза, широко открытые, встретились с взглядом Альберта, который стоял над ним, тяжело дыша. — Ты разрушаешь все, к чему прикасаешься. — сказал Альберт, его слова были четкими, несмотря на пьяную бледность. — Мы больше не друзья. Шел бы ты нахрен. Эйгон попытался встать, его движения были непривычно медленными и неуверенными. Растерянными. — За что? — голос вышел глухим и странным в его собственном ушибленном ухе. Альберт сделал шаг ближе, его глаза были яркими и болезненными, а губы истерично дрожали, как у девчонки на грани нервного срыва. — Денейра… — он зажмурился, борясь с собой, и сдавлено проговорил. — Моя… А иы взял ее, как взял все остальное. Ты не спрашивал. Ты просто взял. Эйгон стоял, чувствуя, как слова Альберта проникают внутрь, заполняя пустоту, которую он так старательно охранял. Он думал об Анне, о своей потерянной любви, о своем шраме. И совсем не думал о Денейре, которую видел лишь как красивое препятствие, глупую и пустую. Он не думал о ее чувствах, о ее сердце. Он никогда не думал о Альберте. И уж тем более о том, что их может что-то связывать. Он думал только о себе. О своем горе. Альберт не ждал ответа — повернулся и вышел прочь, его шаги были непривычно тяжелыми и решительными в тишине комнаты. Дверь закрылась с мягким звуком, который казался более окончательным, чем любой удар. Эйгон остался стоять, упираясь руками в стол. Тело казалось тяжелым, чужим. Разбитая губа продолжала кровоточить, капли падали на дерево, впитываясь в разбросанные бумаги. Он чувствовал пустоту, которая теперь была заполнена новым видом боли — не его собственной, но той, которую он причинил. Он видел Денейру, плачущую в своей комнате, и Альберта, который любил ее. Он видел себя, холодного и расчетливого, разбивающего их миры своим безразличным решением. Ярость начала подниматься внутри него, медленно темной ядовитой волной. Это была не ярость против Альберта или Денейры — только против судьбы, безжалостной суки, превратившей его в чудовище. Эгг чувствовал, как эта дикая ярость заполняет его, делая тело напряженным и горячим. Руки сжались на краю стола, пальцы впились в дерево. Затем, во внезапном приступе бешенства и бессилия, он надавил с демонической силой, круша стол под своими руками. Дерево треснуло, крошась на части, бумаги взлетели в воздух, графин разбился окончательно. Эйгон зарычал, звук вышел разбитым и странным в тишине комнаты, подходящим больше на стон раненого зверя. Тело двигалось, не подчиняясь разуму. Он схватил ближайший стул и разбил его о каменную стену, чувствуя, как дерево ломается в его руках, как острые щепки впиваются в кожу. Он бил руками по тому, что осталось, по полкам, по дверце шкафа, не чувствуя боли в разбитых в кровь пальцев. Он крушил всё вокруг, пока дыхание не стало хриплым, надсадным, пока в комнате не осталось ничего целого — только обломки, только пыль, только он сам, стоящий среди этого хаоса, с руками, которые теперь действительно были разбитыми, кровоточащими и бесполезными. Эгг остановился, тяжело дыша. Тишина после разрушения была гуще, чем тишина перед ним. Морось за окном продолжала свой мелкий, бесконечный стук. Кап-кап… Кап-кап… Она ничего не очистила. Она только затянула все еще плотнее. Он поднял свои руки, увидел кровь, смешанную с пылью и деревянными щепками. Он был разрушен. И он разрушил все вокруг себя. А мир все еще стоял — влажный, серый, ненастоящий. Буря не пришла. Пришло только это ненастье. И он был частью этого ненастья. Тихим, бессильным, бесконечно унылым.

***

Карета замерла на мокром булыжнике перед Драконьим Логовом. Стук копыт стих, и его сменил монотонный шелест дождя. Дверца открылась, и леди Старк ступила в промозглый вечер. Моросил мелкий, холодный дождь, и за его серебристой пеленой терялись края огромной площади, словно весь мир свелся к мокрому камню под ногами. Темно, пусто, тихо. Ни души, кроме нее да замершей в почтительном отдалении стражи, что сопровождала карету по неспокойным, взбаламученным войной улицам Королевской Гавани. Люцерис не спешила. Медленно откинула капюшон плаща, запрокинула лицо навстречу падающим каплям. Они оседали на лоб, щеки, прятались в густых длинных ресницах. Скатывались по коже, собирались в более крупные, стекали вниз, оставляя холодные дорожки, будто слезы, которых у нее уже не осталось. Она стояла долго, вдыхая запах мокрого камня и близкого моря, позволяя дождю омыть тяжкий груз принятого решения. Наконец, Люцерис выдохнула, и ее напряженные плечи слегка опустились. Собравшись, она направилась к черному зеву входа. Стража у тяжелых ворот, узнав ее, молча расступилась. Под сводами Логова пахло гарью, серой и чем-то древним, животным. Ее встретил смотритель, безволосый мужчина с усталым лицом, изборожденным мелкими морщинами. Ни слова не было сказано — лишь немой вопрос в его взгляде и короткий кивок в ответ. Он повел ее вглубь, факел в его руке бросал прыгающие тени на грубо отесанные стены. В дальнем зале, у стены, спал Арракс. Стальные чешуйки его боков мерно поднимались и опускались. Но даже сквозь сон дракон почувствовал ее. Его веки, тонкие и трепетные, приподнялись, и в щелях блеснули умные, золотистые глаза. Он не рычал, не шевелился, лишь издал тихое, похожее на скрип, урчание. Люцерис приблизилась и прикоснулась ладонью к его морде, к теплой чешуе между ноздрями. Он потянулся навстречу ее руке, шумно втягивая призрачный аромат жасмина, что был в его жизни всегда. Она долго гладила его, шепча слова, которых никто, кроме него, не слышал, смешивая общий и валирийский. Потом запела. Тихая, но сильная, мелодия, которая была на сотни, тысячи лет старше этих стен. Колыбельная. Оберег. Молитва. Любовь. Арракс закрыл глаза, и его тяжелая голова легла рядом с ее коленями. Так они и сидели — женщина в дорожном плаще и древний зверь, связанные нитью, тоньше паутины и крепче стали. Время в Логове текло иначе, замедленное вечным полумраком. Здесь нечему было меняться, а там, где нет перемен, нет и времени. Но всему приходит конец. Люцерис осторожно поднялась. Ее голос, когда она заговорила, был тих, но тверд. — Распахните ворота. Скрип железных петель прозвучал, как стон. С улицы ворвался поток влажного, холодного воздуха, неся с собой запах свободы. Арракс встрепенулся. Его глаза широко открылись. Он потянулся, и суставы затрещали. Сначала неуверенно, а потом все стремительнее он пополз вперед, к простору. Когти его цокали по камню, скалывая и кроша. На площади он расправил крылья, и дождь зашипел, коснувшись горячей кожи. Дракон жадно вдохнул воздух, полный обещаний высоты и полета, и издал короткий, ликующий крик. Затем он обернулся к ней. Его огромный глаз внимательно рассматривал хозяйку, которая не спешила подойти ближе. Он пригнул мощное крыло, подставив его как ступень, и ждал. Ждал знакомого легкого груза на своей спине, ждал давнего союза. — Нет. — сказала Люцерис. Голос ее не дрогнул. — Больше у тебя нет всадника. Ты свободен. Арракс замер. Наклонил голову, словно не расслышал. Из его гортани вырвалось недоуменное стрекотание. Гребень вдоль шеи встопорщился, выражая смятение. Он сделал шаг к ней. — Лети. — скомандовала она строже. — Лети домой. Возвращайся на Драконий Камень. Лети! Она сделала резкий, отталкивающий жест рукой, каким прогоняют назойливого пса. Дракон отпрянул, обиженно щелкнув зубами. В его взгляде мелькнула тень той древней печали, что доступна лишь таким волшебным созданиям. Он еще раз взглянул на нее, будто пытаясь понять этот странный, разрывающий связь приказ. Потом развернулся. Могучие мускулы напряглись под чешуей. Он взмахнул крыльями раз, другой, поднимая с земли вихрь из брызг и пыли. И взмыл вверх. Его темный силуэт ринулся навстречу дождю и низким тучам, разрезал их, мешая воду и пар могучими взмахами. Еще одно мгновение — и он растворился во тьме, будто его и не было. Только отголосок его полета долетел с неба, заглушенный расстоянием и погодой. Люцерис стояла, глядя в пустоту в том месте, где он исчез. Дождь лил на ее неподвижную фигуру, пропитывая плащ до нитки, стекал по лицу, заползал зашиворот. Против воли она увидела себя будто со стороны: мокрую и жалкую женщину посреди огромной, пустой площади. Леди Старк не нужен дракон. Дракон принадлежал Люк Велларион. Ее, той девочки, что пела ему песни и делила с ним небо, больше не было. Осталась только леди Старк, ледяная Королева Зимы. Арракс улетел.Теперь он был свободен. А она осталась жить жизнь, которую выбрала.

***

Денек выдался на славу — солнце сияло так, будто само светило небосводное решило поглядеть на дивное зрелище. Толстуха Марта, она же — белошвейка леди Озиер, муж ейный Гаррет и трое краснощеких отпрысков, похожих на откормленных поросят, только за порог ступили и сразу влились толпу, что спешила к площади. Марта нацепила свое лучшее платье — синее, с потертыми на локтях узорами, но зато с почти целой кружевной оборкой, так дивно подшитой, что недостатков не обнаружил бы и самый зоркий глаз. Но кому до той Марты дело? Муженек ейный даже волосы пригладил, что случалось реже, чем появление кометы. — Ну что, как думаешь, Королева-то в чем будет? В шелках, поди? — толкала Марта мужа в бок. — В золоте, наверное. — философски отвечал Гаррет. — Или в серебре. Королевское дело — блестеть. И то правда! Оно ежели не блестеть, то как понять, что перед тобой Королева, а не какая там замарашка с Блошиного?! Таргариены хоть и болтают, что они к Богам ближе, чем к людям, а обряди в лохмотья и не отличишь от обычных! Вокруг царило оживление, какое не помнили даже старики. Даже свадебка предыдущего Короля Эймонда с племянницей вышла потише. Роскошно, но не так радостно! Больно он злой был, а жена егонная вообще, кажись, дурочка. Была… Ну, да померли и пес с ними! Жизнь продолжается! Война, пожары, звон мечей и всеобщий страх, даже эта гадкая удушающая жара — все это, слава Богам, отступило. Год уж минул с того момента, как последние оголтелые вояки покинули Королевскую гавань. Лишь немножко осталось покой беречь! Теперь можно было просто радоваться, что молодой Король Эйгон, красавец писаный, берет в жены леди Денейру Велларион, которая, по слухам, была еще краше. — У него кудри темные, глаза — фиалочка, челюсть… ну, как там… резная! Острая! От одного взгляда порежешься!— пересказывала Марта соседке сплетни. — А она — стройненькая, беленькая, юная! — вздыхала та в ответ. — Ах, какие детки от них народятся! Семейство втиснулось поближе к роскошной септе, украшенной знаменами, флагами и цветами. Дети толкались, Гаррет ворчал, что ноги уж затекли стоять бестолку, а Марта болтала без удержу — о погоде, о цене на шерсть и о том, как здорово, что сегодня всем эль бесплатно достанется. Рядом с ними, у края толпы, стояла одинокая девчонка. Волосы дивные! Зрелый каштан. Солнце золотит их красиво! А одна прядка седая. Засмотришься! Платьишко, правда, совсем уж простенькое, зеленое, без вышивок, без украшений. Будто девка спонтанно из дому в чем была выскочила, чтобы взглянуть на вот это вот все. А мордашка… Какая-то не такая! Необычная что ли… Сразу в глаза бросается. А может то грусть на мордашке той бросается. Ужасно противоестественная в праздничной кутерьме. Стоит, ручки ломает. «Ну, какое до нее теперь дело?» — мелькнуло в башке у Марты, и тут же грянули трубы. На ступенях септы появились они. Король Эйгон — и правда, картинка: плечи широкие, осанка гордая, на голове Корона Завоевателя — чистое железо, а посередке рубин. А рядом — леди Денейра. Народ ахнул в унисон, едва разглядев жемчужину эту. И впрямь прекрасна, как утренняя звезда, вся в алом с золотом, с крошечной короной в светлых волосах. Просто диво! Молодожены махали ручками, улыбались во все тридцать два зуба заученными улыбками. Как маски, ей Богу! Потом, следуя церемонии, чопорно соединили губы в поцелуе — для проформы, но со вкусом. Оно бы на настоящий поцелуй посмотреть… Да и ладно! И так хорошо! Толпа взревела от восторга. Заулюлюкала, захлопала, закричала. К небу полетели шапки, букеты. — Да здравствует Король! Да здравствует Королева! Гаррет ревел басом, дети визжали, Марта вытирала скупую слезу умиления. И только девчонка в зеленом платье стояла неподвижно. По ее лицу, залитому солнцем, текли слезы. Не всхлипывала, не вытирала их — просто смотрела на молодого Короля, похоже, и не моргая вовсе. Слезки катились ручьями, оставляя на щеках длинные блестящие дорожки. — Ну, полно тебе, малая! — не выдержала Марта, ткнув девку локтем. — Чего реветь-то? Счастье у нас! Радость! Гляди, какая пара! Девушка лишь медленно повернула к ней свое заплаканное лицо. В ее глазах, фиалковых, как у юного Короля, стояла такая бездонная печаль, что у Марты на мгновение дух перехватило. Но тут королева Денейра снова замахала рукой, и толпа взорвалась новым ликующим ревом. — Да здравствует Король! Да здравствует Королева! — кричали все вокруг, заглушая любой шепот, любой плач. Марта, подхваченная всеобщим весельем, снова заулыбалась и зааплодировала. Грустить некогда! Праздник же!