PS. Часть 1. Эйгон III

… Шесть лет спустя…

***

— Пекло, как я скучал… Приятная тяжесть женского тела, сладкого, как самые спелые персики Дорна, ощущалась восхитительно правильно. Будто тут, на его бедре, и было законное место его хозяйки! Звуки влажных поцелуев эхом отходили от стен, будоража нутро развязной порочностью, от которой замирало сердце, а внизу живота неудержимо стягивался тугой узел желания. Крепкие мужские руки голодно перетекали с талии на спину, зарывались в волосы, не в состоянии насытиться касаниями. Боги! Он не трогал ее целую вечность! — Не верю. Самодовольная ухмылочка, дерзкий взгляд, тонкая, едва приметная ниточка слюны, протянувшаяся от его губ к ее… Ей шло все! Часами! Днями! Годами любоваться можно и не налюбуешься! Женская ручка шаловливо скользнула под рубаху, щекоча, касаясь, лаская невыносимо приятно. Он поймал ее, прижал ладонь к своему сердцу, к тому месту, где бешено стучало, выбивая заполошным ритмом ее имя. Дыхание сбилось, стало прерывистым и горячим. — Перестань. — голос сорвался на низкий, хриплый шепот, полный мольбы и предупреждения. — Я не выдержу. Она рассмеялась — звонко, вызывающе, чувствуя свою власть. Изящные пальчики все так же лежали на его груди, ощущая каждый толчок, каждый удар. Губы снова нашли его губы, уже не в неистовой жажде, а в сладкой, неспешной пытке, растягивая миг наслаждения, чтобы после скользнуть вдоль челюсти к самому уху, обхватить, всосать чувствительный краешек. Он застонал, подставляясь. Умопомрачительно противоречивая ласка! Щекотно и возбуждающе до дрожи в коленях. — Не выдержу, слышишь? — шепнул он, прижимая ее теснее, сжимая сильнее. — Ты же был у жены… Ммм?.. — эротично скользнуло по краю уха вместе с кончиком языка, влажным и вертким. — Она так не делает?.. — Она не ты. — стоном сорвалась с губ вся бесконечная, неудобная правда. Ни одна женщина во Вселенной не была ей раньше, теперь… Не будет уже никогда. Рубаха бессильно соскользнула с плеч, поддаваясь настойчивым пальцам. Губы снова встретились в поцелуе, до краев полном горечи от долгой разлуки, от всей несправедливости, что обрушила на них жизнь, разделив навсегда. Он втянул ее запах — цветы, спелость, соль — голова закружилась. Нежные ручки шустро дернули завязки на бриджах, коснулись разгоряченной кожи. Каждое прикосновение было медленным, нарочитым, тягучим, словно она наслаждалась, читая и узнавая каждую его реакцию. Он откинул голову на спинку дивана, позволив ей главенствовать, и это само по себе было высшей степенью доверия и слабости конечно тоже. Ее зубки легонько задели ключицу, а ладонь, скользнув вниз, нащупала твердую, болезненную напряженность. — Никто так не делает. — прошептал он, голос предательски дрогнул, когда ее пальцы освободили его от последних стесняющих тканей. — Только ты. Всегда только ты. Она подняла на него взгляд — темный, победный, полный понимания той власти, что давала ей эта особая интимная слабость. О, да… Он не просто желал ее, как женщину. Он боготворил ее. И за одно это можно было любить его до конца жизни Вселенной, но… — Не верю… — игриво шепнули капризные пухлые губки, пока торжествующая улыбка дрожала в самых их уголках, хитро затаившись. Едва ли приметная для того, кто, закрыв глаза, слепо ласкался к ее щеке, задыхаясь от запретности собственного желания. — Докажите, милорд… … Докажите милорд… Фраза, брошенная как вызов, обожгла его. В ней было не только дерзкое требование, но и тихая, давняя обида – обида на все пропущенные ночи, на судьбу, на все, что мешало им. Он поднял веки. Ее лицо было так близко, что видно было лучики в дивных глазах, самых прекрасных, из всех им виденных. Она ждала. Ждала подтверждения того, что все это время он носил в себе только ее. И доказать он мог лишь одним способом. Тем, что мог стоить головы на плечах. Пекло! Плевать! Она того стоила! Руки, больше не сдерживаясь, обхватили ее с отчаянной, почти грубой решимостью, совершенно на него не похожей. Он поднял ее, повернул, уложил на мягкую ткань диванчика. Мягкая, податливая, покорная, она смотрела на него с испугом, ожиданием и... Восхищением? Она восхищалась им? Похоже, он сошел с ума. Сейчас или семь лет назад? Слов не было – остались лишь звуки: его тяжелое дыхание, ее короткий вздох удивления, когда чужие горячие губы коснулись родинки на внутренней стороне бедра, обожгли, свели с ума. Он касался ее как святой — трепетно и невыносимо нежно. Каждая линия идеального тела была священна и чиста. На каждое содрогание он отзывался всей кожей, всем нутром, точно фанатик в религиозном экстазе. Он ласкал ее ртом с исступленной отчаянной нежностью. Губы скользили по трепещущим лепесткам, язык впитывал цветочный привкус ее возбуждения, руки, крепкие, но неуверенные, держали ее за бедра, не позволяя уйти от него. Он изнемогал от этого, от невозможности вобрать ее всю, целиком, навсегда. Он отдавал себя — всего, без остатка, без мыслей о завтра, без страха. Каждым прикосновением он молился ей, каялся, клялся. Боги… Если бы он знал… Если бы только знал каково это — ласкать любимую, то не стал бы разменивать себя на безликие тела. Он не помнил ни одной. Не желал помнить. Ей было мало. Пальчики требовательно впились в его волосы не для того, чтобы направлять — чтобы требовать. Она тянула к себе, ближе и ближе, пока ее дыхание не обернулось горячим шепотом прямо в его губы. — Хватит… — в тоне ее не было отказа, лишь нетерпеливая повелевающая нота. — Мне нужен ты. Он замер над ней, напряженный и невозможно слабый. Она, его богиня, самое чистое воплощение Девы, была вольна играть с ним, как вздумается. Но в дивных глазах ее не было и намека на пренебрежение, только любовь и та же всепоглощающая жажда, что мучила и его самого. Она не просила — она требовала того, что по праву считала своим. Ее руки скользнули меж их разгоряченных тел, нащупали его, жестко и влажно направляя в себя, чтобы поглотить, окутать дурманящим сладким жаром. — Докажи… — снова выдохнула она, и это уже не было игрой. — … что я — твоя… что ты — мой. Навсегда. Больше не было сил сопротивляться. Не было ни воли, ни разума, ни страха. Была только она — влажная, горячая, принимающая его с тихими сладостными стонами. Боги… Ее голос можно было слушать вечно. Он вошел медленно, с мучительной нежностью, глядя, как ее глаза закатываются, а губы расходятся в беззвучном крике. Вопреки воле, рассудку и здравому смыслу, он потерял контроль, отключился. Ритм задала она, вскидывая навстречу бедра, впиваясь острыми ноготками в его спину, принимая каждый толчок со страстной, почти животной, жадностью, словно желала получить нечто большее, чем просто разрядку. Он служил ей и этим движением, этим слиянием, в котором любой узрел бы грех, но для них двоих здесь была только любовь. Он прижался губами к ее уху, чтобы выдохнуть слова агонии, горячие, восхищенные, размытые, бредовые, как сама реальность вокруг: — Любимая… Она задохнулась, выгнулась навстречу всем телом. — Еще… Боги… Скажи еще раз… — на грани слышимости молила она, вжимаясь лицом в его напряженное плечо, неконтролируемо касаясь губами. — Моя любимая… Никто… Никто не чувствует так… Никто не заставляет меня… так… Он не мог договорить. Мысли распадались на чистые ощущения: жар ее кожи под пальцами, судорожные сокращения влажной плоти вокруг него, запах их наслаждения, горький и сладкий одновременно. Мир сузился до этой комнаты, до этого диванчика, до идеального тела под ним и вокруг него. Пик подходил волной. Естественной, неизбежной, неудержимой. Он не пытался ее остановить — принял ее, позволил ей снести последние остатки контроля, позволил телу взорваться той первозданной, грубой силой, которая хранилась в нем все эти месяцы разлуки с той, о которой он грезил каждый долбанный миг. Стон вышел низким, рвущимся из груди, почти рычанием. Он вдавил ее в диван еще глубже, в последнем, утверждающем движении, и почувствовал, как ее тело отвечает ему своей собственной, более мягкой, но не менее яростной конвульсией. Они замерли так – соединенные, дрожащие, беспомощные и невозможно счастливые – и несколько секунд в комнате не было ничего, кроме тяжелого, свистящего дыхания и стука сердец, пытающихся вернуться к обычному ритму.

***

— Эйгон нас убьет. — безразлично заметил Альберт, поверх бокала наблюдая за тем, как Королева неспешно приводит себя в порядок. Он не спешил одеваться, лишь небрежно натянул бриджи. К чему, если это повторится вновь? И, может, не один раз… Они редко делали все так, как задумано природой, предпочитая довольствоваться малым. От того каждый полноценный раз выходил горячее единовременного извержения десятка вулканов. А после разлуки получалось еще ярче, слаще, безумнее. Плодить бастардов — немыслимо! Но и держаться на расстоянии друг от друга было выше их сил. Альберта не было в столице четыре года. Папаша выслал его, полудохлого от пьянки и горя, в родовое гнездо, где поспешил скорее женить на Камми Флорент, сиречь леди Камилле, — богобоязненной, насквозь религиозной, не расстающийся даже во сне со святыми письменами, с бледной мордашкой и фанатично горящими глазами помешанной. Ситуацию не могли спасти даже дивные рыжие волосы милой женушки, своеобразным вызовом контрастировавшие с серьезным острым, не особо симпатичным личиком. Словно сама природа посмеялась, подарив кудри шлюхи этой полусвятой. Должно быть, папаша решил, что влияние столь чистой души вернет непутевое дитя на путь истинной благодетели, но, естественно, просчитался. Свадьбу Альберт помнил смутно и то лишь от того, что боялся облобызать септона заместо нареченной. Уж больно они были похожи с пьяну глазу! Вот первая брачная ночь запомнилась куда четче! Ибо свет еще не видывал настолько фригидной суки, как леди Камилла. Трахая это замотанное в кучу тряпья бревно, Альберт был уверен, что та наверняка прямо в этот момент замаливает плотский грешок, оправдывая его необходимостью. Повторять сие действо совсем уж не хотелось, несмотря на некоторую распущенность в делах любовных, присущую юному Пику, и все порядком опешили, узнав, что леди Камми понесла с первого раза. Боги! Какая радость! Чистое, мать его, счастье! Дитя — крупный розовощекий мальчишка с отцовскими волосиками и плутоватыми голубыми глазами — родился на два месяца позже наследника Железного трона, принца Рейнора… Его милость самолично вытащил Альберта на свет божий, явившись к порогу Звездного Пика с доброй третью двора и просьбой занять место Мастера над шептунами. Помочь папаше! Кто справится с этим лучше Ала?! Никто! У него уши — во, чуйка и того лучше. А обиды… Ну, уж столько времени прошло, что и позабыть можно. Альберт вон — (почти) степенный отец семейства. Леди Дени уж двух малышей народить успела! Чего уж там! Так Альберт оказался в столице, а пару недель спустя — в постели ее милости, Королевы Денейры. Пьяный, обласканный и невозможно счастливый. Ну, насколько это было возможно… Денейра лишь неопределенно дернула точеным плечиком, словно кончина от руки разгневанного супруга была для нее сущим пустяком. — Тебе бывает… хорошо с ним?.. — утопив взгляд в винном водовороте, Альберт неосознанно сжал другую руку в кулак. Денейра удивленно распахнула огромные фиалковые глаза и пристально прошлась взглядом по напряженной фигуре незадачливого любовника. — В постели? — уточнила она, небрежно откидывая назад роскошные локоны невозможно сексуальным движением. — Да. Эйгон хорош. Раньше я думала, что лучше не может быть, но теперь знаю, что может. Говорят, у него есть пара любимых шлюх в доме мадам Виолы. С темными волосами, если ты понимаешь… Альберт нервно сглотнул. Она говорила легко, безразлично, будто подобные вещи были сущим пустяком и обыденностью, пока он почти умирал от хаоса противоречивых чувств. Пекло! Седьмое, мать его, Пекло! Он ревновал ее до полной отключки даже к тени Эйгона, чувствуя, что уступает ему во всем, и вместе с тем… Оооо… Вот в этом Альберт не мог признаться даже самому себе, но тело… Тело шло током от одной мысли о них — горячих, обнаженных, в одной постели. Ненормальный голубой взгляд исподволь метнулся к Денейре, ощупывая ее роскошную, но уже не девичью фигуру, пока рассудок рисовал пошлую картину: темную голову Эйгона меж ее восхитительных белых бедер, мягких и волнующе нежных. Б*ядь! Невыносимо! Возбуждающе… Юность, проведенная в самых злачных уголках Гавани, давала о себе знать, и Ал понимал, что это гадко, но что поделать, если тело реагирует против его воли?! Точно он тут — пустое место! Глотнув вина, он бессильно запрокинул назад голову, упершись затылком в гобелен, на котором тоже царил разврат. Да чтобы их всех! — Он красив… — скорее себе, чем ей, отрешенно обронил Пик. — Я не нужна ему. — хмыкнула Денейра с затаенной ноткой горечи. О, не от того, что супруг был нужен ей самой! Совсем нет! Но неизменная стена холода, начинавшаяся за пределами постели, порядком уязвляла гордое женское нутро. За шесть лет она родила Эйгону трех детей — трех принцев, наследников, лишь один из которых унаследовал темные локоны отца, а между ними по-прежнему была стена изо льда, которую невозможно было пробить. — Он до сих пор ищет Анну. — тихо сказала Денейра, и в ее голосе впервые зазвучала усталость. — Она говорила, что сделает так, чтобы он рисовал только ее. И ей удалось. В кабинете, в спальне, даже в зале Совета — повсюду его наброски. Один и тот же профиль, одни и те же глаза. Прошло столько лет, а он все рисует и рисует ее. Иногда мне кажется, что это не Король сидит на троне, а тень, помешавшаяся на призраке. Он правит железной рукой, но сам живет в каком-то бредовом сне. Альберт слушал, сжав бокал так, что пальцы побелели. Он и сам не мог стереть из памяти времена, когда под сводами замка порхала юная принцесса — смешливая, с живыми сияющими глазками, легкая, что птичка, яркая, как сама жизнь. Без нее Красный замок обернулся склепом. Помнил, как Эйгон смотрел на нее, словно на единственное, что имело смысл. Казалось, это навсегда. Но навсегда оказалось хрупким. Боги… Если бы Альберт нашел ее тогда… Если бы… — Я его не люблю. — отчеканила Денейра, глядя прямо на Альберта. Ее фиалковые глаза были тверды и чисты. — Мое сердце всегда было твоим, даже когда тебя не было рядом. Но я научилась его жалеть. Мы с тобой… мы грешим, предаем, крадем эти жалкие часы. Но у нас есть хотя бы это. А у него — только власть, которую он не хотел, и бесконечные рисунки женщины, которая отреклась от него. Он одинок до самого нутра, и с этим ничего не поделать. Она прикоснулась к руке Ала прохладными пальчиками. — Мы обречены на тайные встречи, на страх быть обнаруженными. Но мы хоть можем касаться друг друга, дышать рядом, чувствовать. А он даже не замечает моего отсутствия. Для него я — лишь тень, блуждающая по коридорам его крепости, мать его детей и больше ничего. Иногда я ловлю его взгляд, и мне кажется, он вообще не видит меня. Альберт закрыл глаза и страдальчески замычал. Б*ядь! Эйгон отнял у него самое ценное, важное, желанное, а он не мог не жалеть его, не мог не любить. А чего еще делать, когда прямо на твоих глазах друг берет на себя груз непомерной ответственности, без раздумий меняет на голую политическую выгоду части себя… Душу свою! Сердце! Все, что имеет. И ради чего?! Ради чего, мать твою?! Ради того, чтобы в срединных землях дышалось легче? Ради отстроенного Высокого прилива? Ради мира? Боги, какой бред! Ал бы наоборот весь этот мир в Пекло скинул, если бы можно было изменить хоть что-то. Все видел мальчишка Пик! Все! И даже больше! Знаешь, что он видел? Неа, не знаешь! Видел он, что одно его слово, и вся эта безумная стена изо льда, самоотречения, и е*анного долга падет. Смоет скорее, чем весенним паводком! Он мог сделать Эйгона целым, вернуть опору и смысл. Мог… … вернуть Анну… Но как?! Если эта идиотка слово с него взяла, что не будет того! Никогда и никак! Сама губы кусает, совсем, как бывало, леди Старк делала, на замок Красный с тоской смотрит, а все одно твердит «Нет!». Упрямая, что ишак! Даже как сотня ишаков! А может и целых две! О… Какое дерьмо! Мальчишка Пик ненавидел ребусы, загадки, ненавидел сложности! Ненавидел глупые клятвы! И кусать язык, чтобы не сболтнуть лишнего, ненавидел тоже. — Боги, Денни… — прошептал он, хрипло и сдавленно, будто слова рвали ему горло. — Мы все в этой проклятой карусели застряли до самого Пекла. Он потянулся к графину, снова налил вина — себе и ей. Рука дрожала. Пить хотелось до одури, чтобы залить этот пожар внутри, но он знал — не поможет. Ничто не поможет. Только она. Только эти редкие, украденные у судьбы часы, когда он мог быть не лордом Пиком, Мастером над шепнунами, не отцом семейства, не другом Короля, а просто Алом, а она — его Дени, с той же жадностью и отчаянием цепляющейся за их безумное притяжение. Денейра приняла бокал, отхлебнула вина и горько усмехнулась. — Знаешь, что самое порочное? Иногда я ловлю себя на мысли, что завидую ей. Не потому, что он ее любит. А потому, что она сбежала. Вырвалась из этой золотой клетки. А мы… Мы остались. Гнием заживо в роскоши, притворяясь, что всё в порядке. Девчонкой я мечтала стать Королевой, а теперь не знаю что делать со всем этим… Альберт резко встал, прошелся по комнате. Нервы играли, каждая мышца была напряжена до боли. — Молчи! — вырвалось у него резче, чем хотелось бы. «Анна никуда не вырвалась!» хотел закричать он, но пришлось вновь прикусить язык. Ибо это был не его секрет. Ее секрет и ее удавка на шее, другой конец которой сдавливал шею Эйгона. Они оба задыхались, не в силах разорвать путы из глупых детских чувств, что вышли прочнее любой стали. Альберт тут же пожалел о своей грубости, увидев, как вздрогнули густые ресницы Дени. Подошел, опустился перед ней на колени, прижался лицом к прохладной ладони. — Прости. Прости, кошечка. Все это… Просто вот где. Он выразительно чиркнул ребром ладони по горлу и замолчал, слушая, как трещит в камине полено. Тишина между ними была живой, густой, полной несказанных слов, подавленных чувств, умерших надежд. — Папаша на днях опять спрашивал… — пробормотал Ал, не отпуская её руку. — Интересуется моим «благодетельным супружеством». Камми опять в положении. Боги, да как она только умудряется? Я же к ней не прикасаюсь… Вообще не могу… Только если ужрусь до полусмерти… — он застонал, потер лицо. — Ладно. Не важно. Важно то, что он требует наследника. Еще одного. На всякий случай. Будто мой Артур недостаточно хорош. Денейра провела пальцами по его взъерошенным волосам, и это прикосновение было подобно бальзаму. — Говорит, что я зря приехал, что должен быть с ней. Говорит, что, пока Эйгон в отъезде, он может взять мои обязательства перед Короной. — Ал перехватил ее ручку и любовно поднес к губам, оставив легкий поцелуй на тыльной стороне ладони. — Пусть идет на*уй. Я не оставлю тебя. У нас есть целых полгода, чтобы быть вместе, и я намерен быть здесь каждую ночь… Денейра молчала, глядя на него влажными глазами. Полгода. Это звучало как вечность и как миг одновременно. Она знала, что придется быть осторожными, не давать на людях волю чувствам, но все равно они будут счастливы. Боги! Кто в здравом уме отказался бы от глотка воздуха перед лицом вечного удушья? А там кто знает… Может Эйгон задержится в Винтерфелле… На Севере… За Стеной… Плевать где! — Ты будешь только моя целых полгода… — шепнул Альберт, притягивая Дени в объятия. — Только я буду целовать твои губы… Только я буду… О, Пекло…

***

Легкий морозец прибил пожухшую траву к земле, дивно украсил инеем, осыпал ледяной крошкой. За полем виднелся лес, темный и безмолвный. К нему кривой колеей вихляла разбитая дорога. Эх, беда! Сколько ни трать камня, все одно в грязь канет, что в прорву бездонную. Мир стыл в безмолвии и неподвижности настолько идеальной, что первые снежинки, медленно спускающиеся с небес на земную твердь, казались по-особенному, противоестественно, живыми. Одна из них отделилась от сестриц, легко кружась в изящном, лишь ей ведомом танце. Падала не спеша, наслаждаясь полетом: взлет — легкий поворот, пауза — и снова вниз, по замысловатой спирали. Сверху открывалась дивная панорама застывшего мира: черные кружева ветвей, темные ели в бархатных шапках, острые зубцы дальних башен. На границе леса и морозного поля, держа под уздцы роскошного холеного жеребца, стоял мужчина. Фиалковый взор его безотрывно скользил по высоким округлым башням и серым стенам, будто ища что-то и не находя. Профиль его казался высеченным из бледного мрамора: высокий лоб, прямой нос, твердый подбородок. Не живое тепло исходило от него, а холодное, совершенное сияние, словно от одинокой зимней звезды. Ветер шевельнул прядь его темных волос, и в этом движении была странная, завораживающая жизнь. Снежинка замедлила падение, затерявшись в вихре чувств, которых не могла знать. Вся ее стылая кристаллическая суть, весь законченный узор устремился к нему в акте невиданной, мгновенной и всепоглощающей тяги. Она влюбилась. Влюбилась в его статичную, дивную красоту, в торжественную печаль прекрасного взгляда. Она направилась ближе к нему, отдавшись порыву. Мир сузился до бледных губ, слегка тронутых морозом. Они казались вырезанными из розового кварца, холодными и прекрасными. Еще мгновение — и она коснулась их. Растаяла! Растворилась! Исчезла, обернувшись едва приметной каплей влаги, микроскопический бриллиантом, на миг сверкнувшим на его губе, прежде чем испариться в сухом зимнем воздухе. Эйгон задумчиво закусил губу. Винтерфелл стал другим. Меньше. Скромнее. Будто съежился под грузом минувших лет. И все же в этом игрушечном замке жила память. Память не о стенах и башнях, а о звуках и запахах. Вот здесь, у старой кузницы, пахло раскаленным железом и углем, а ветер доносил с тренировочного двора звон клинков и грубый смех оруженосцев. Там, в той башне, из узкого окна лился свет его комнаты, где он долгими зимними вечерами заучивал генеалогические древа сотен домов Вестероса. Каждый камень мостовой помнил стук копыт его первой лошадки, каждый камень — следы мальчишеских баталий. Замок съежился не потому, что его камни обветшали, а потому, что мир Эйгона раздвинулся, вместив в себя шумные южные гавани, пышные сады Хайгардена, шпили возрожденного из пепла Высокого прилива и холодное величие Королевской Гавани. Винтерфелл остался точкой отсчета, но масштаб изменился. Он отпустил узду, давая коню щипнуть пожухлую траву. Раньше эти стены казались неприступной твердыней, краеугольным камнем мира. Теперь он видел их стратегическую уязвимость, понимал, сколько нужно зерна, чтобы прокормить здешний народец в долгую зиму, сколько людей — чтобы оборонять протяженную стену. Детское восприятие, где всё было данным и незыблемым, сменилось тяжелым знанием хозяина, для которого каждый камень — забота, а каждый человек — ответственность. От этого знания становилось тихо и холодно внутри, холоднее, чем от зимнего ветра. Прежде замок был вселенной, полной тайн: потаенные ходы, подвалы, под завязку забитые зерном и солониной, шепотки в Большом Зале. Теперь тайны кончились. Он знал, куда ведут все ходы, что лежит в каждом подвале, о чем шепчутся лорды. Волшебство рассеялось, как пар на морозе, обнажив простую и суровую конструкцию власти, долга и камня. То, что раньше дышало легендами, теперь было лишь хорошо знакомой крепостью на Севере. И все же, когда Эгг поднял взгляд к небу, откуда продолжали падать бесшумные снежинки, что-то дрогнуло. Новое чувство пробилось сквозь холодную ясность оценок. Это была не ностальгия — нечто более глубокое и спокойное. Он увидел Винтерфелл не глазами ребенка и не глазами Короля. Он увидел его как часть себя — не самую яркую, не самую могущественную, но самую прочную. Как фундамент. Замок стал меньше, но именно поэтому его крепость, его простая, непоколебимая верность правде зимы обрели новую ценность. Они не поражали воображение, но на них можно было опереться. Эйгон глубоко вдохнул воздух, острый от мороза, и почувствовал его вкус — тот самый, единственный — вкус дома. Он лег на язык той же ледяной чистотой, что и в детстве. Ничего не изменилось. Изменился он сам.

***

— О, Боги! Как тебя разнесло! Настоящий костолом! — воскликнул Джоннел, пыхтя изо всех сил. Поймав брата в медвежьи объятия, он пытался оторвать того от земли. Тщетно! Проще было сдвинуть с места Стену, чем молодого хозяина земель вестеросских. От былой юношеской угловатости в Эйгоне не осталось и капли. Восемь с лишним лет назад Винтрефелл покинул мальчишка, сегодня вернулся мужчина. Возмужал и Джоннел, превратившись в темноволосую копию своего отца. Даже морщинки вокруг глаз и те собирались при каждой улыбке ровно как у лорда Старка, обещая со временем стать постоянными. — Рады приветствовать, ваше Величество. Не тряси его, Джо! Эйгон заметил их издали. Джо и Элейна вышли навстречу его скромному кортежу, стоило тому лишь перешагнуть границу Волчьего леса под стенами замка. Смотреть, как они шушукаются, переминаясь с ноги на ногу, было забавно и одновременно грустно. Тут и слепой бы узрел удивительную любовную нежность, трепещущую меж наследником Винтерфелла и его юной супругой, что неизменно отвечала ему взаимностью. Каждым взглядом, каждым касанием… От этого делалось тоскливо и хотелось опустить взгляд, но пришлось нацепить на физиономию радостную гримасу, отбросив гадкое липкое чувство. … Зависть… Эйгон завидовал. И было чему! Необремененные долгами родителей, юные и свободные, Джоннел Старк и леди Элейна обручились еще когда пепел толком не осел на улицы Гавани. Под серым снегом личной вины нового Короля они дали обеты и пообещали друг другу, что совсем скоро станут семьей. Молодой и ужасно счастливой! Ой, да они сразу бы и поженились, да лорд Пик противился столь раннему браку — Элейне и четырнадцати толком тогда не сравнялось! Лорд Анвин ужасно переживал, что дочери могут повторит судьбу матушки, покинувшей грешную землю на родильном ложе, и сколько мог пытался оттянуть опасные перемены. Обошлось! В шестнадцать леди Элейна шагнула под своды Винтерфелла, дабы произнести брачную клятву под древним чардревом, а в семнадцать родила хорошенького мальчика, Рикона… … что теперь держался за юбку матери, тревожно поглядывая на Эгга большими голубыми глазами. Чистыми-чистыми! Лазоревыми! С легкой неукротимой хитринкой! Ох, твою ж налево! Да! Так и есть! Будущий хозяин Севера походил на Альберта, почти как родной! Ну, волосики темные, но это сущая ерунда! Эйгон не смог сдержать улыбки при виде веснушчатого носа племянника. С ума сойти до чего жизнь интересная штука! Его мальчишки уродились Таргариенами. Там и гадать нужды не было. Личики остренькие, глазки — фиалковый лед. От Денейры разве что цвет волос достался, и то только первым двум, а третий, малыш Бейлон, вообще один в один Эгг удался. А тут глянь что вышло! Джоннел, наконец, отпустил брата, но не спешил отходить. Он с жадностью рассматривал Эйгона, словно видел его впервые. — Семь лет, Эгг. Целых семь лет! Ты изменился… — с нескрываемой радостью произнес он, вновь обнимая брата, но уже без прежнего напора. — Я скучал. — Я тоже, Джо. — ответил Эйгон, чувствуя, как напряжение последних лет начинает отступать. — Ты тоже возмужал. Стал похож на отца. — Попытался. — усмехнулся Джоннел. — Но у отца есть стать, которой мне, увы, не хватает. А ты, напротив, будто вырос до ста десяти футов. Тебя не сломит никакой здешний ветер. Элейна, до этого стоявшая чуть позади, подошла ближе. Ее глаза, цвета летнего неба, светились нескрываемой любовью, когда она смотрела на Эйгона. — Ваше Величество, добро пожаловать в Винтерфелл. — ее голос был мягок, но в нем чувствовалась решимость. — Мы рады вас видеть. Эйгон кивнул, чувствуя, как его охватывает тепло, столь необычное для него. Он видел, как Джоннел обнял жену, как та доверчиво прижалась к его груди, словно в этом объятии был весь их мир. Элейна мельком коснулась живота, дав понять опытному глазу то, что еще не стало очевидно всем и каждому: дом Старк ждал нового волчонка. Эгг вспомнил своих сыновей, их фиалковые глаза, острые черты, наследие Таргариенов, которое они носили с гордостью. А здесь, на Севере, росло другое будущее, такое же яркое, сильное, но совершенно иное. И глядя на мальчика, похожего на Альберта, на его чистые, лазоревые глаза, Эйгон не мог отделаться от мысли, как же удивительны пути жизни. Ему и Джоннелу — сыновьям одной матери — судьба уготовила, казалось бы, похожие дороги, что на поверку выходили абсолютно разными. Джо до сих пор оставался ребенком — взрослым, имеющим собственное дитя, но мальчишкой под крылом отца, который бережно, день за днем передавал ему в руки собственные связи, навыки и умения. Криган учил сына разбираться в местечковых распрях, разрешая те неизменно справедливым образом, учил отличать главное от второстепенного, учил зарабатывать авторитет в глазах суровых северных лордов. Джоннел рос, рос и все никак не мог вырасти, упираясь макушкой в тяжеловесный статус отца, да подарят ему Боги много лет жизни. Эйгон строил свой мир сам, на ходу сплавляя знания, подчерпнутые из книг и долгих ночных бесед со стариком мейстером, с принципами, усвоенными за годы жизни на Севере, щедро приправляя южными примудростями лорда Анвина и дерзостью драконьей крови. Он ошибался, падал, получал крайне любезные, но все равно пощечины от сильных мира сего. Так Кастерли Рок и Хайгарден отказались поддержать Корону, когда та остро нуждалась в средствах первый год после конфликта, и Эйгону пришлось залезть в долги перед Железеым банком. Он учился не доверять словам, а только скупым цифрам и действиям, на ходу постигал искусство управления и хитрости финансовых учений. Он менял часы сна на учебу, боясь полностью положиться на кого бы то ни было. Боги! После всего Эгг не доверял даже собственной тени, полагая, что и та способна на подлость. Но больше всего он боялся себя. Боялся поддаться эмоциям, как в тот роковой день, когда перед Троном сгорел Визерис. Ошибка Короля — жизни, и, чувствуя, как закипает под кожей демоническая кровь с привкусом серы, Эйгон предпочитал сбить руки в кровь наедине с собой, чем оступиться на виду у всех. Они оба были Королями, но разными по сути своей. Оба были мужчинами, мужьями, отцами. Одни и те же роли, за которыми стояло мало общего… Когда Джоннел после свадебного торжества остался один на один с супругой, каждый поцелуй был желанен и выходил слаще меда. Эйгону достались лишь страх и слезы. Смирившись со свадьбой и новым высоким статусом, юная леди Велларион не смогла перебороть себя. Утомленная бесконечной церемонией, где надо было изображать радость и счастье, она сломалась стоило супругу только перешагнуть порог спальни. Эгг ушел, чтобы не ранить ее больнее, чем уже было. Каждый день Джоннела был радостью. Боги! Да с Элейной даже молчать и то хорошо было! Эйгон и Денейра притирались тяжело и медленно. Она желала веселья и праздника, когда ему нужны были тишина и любимое дело; смеялась там, где он молчал, и плакала там, где он лишь недоуменно пожимал плечами. Эгг любил работать руками — Денейра считала подобное ерундой, порочащей королевский статус. Они ранили друг друга шипами дерзко и колко каждый день, вынужденно примиряясь в ночи ради долга. И только рождение первенца смогло соединить несоединимое. Это был первый раз, когда Эйгон почувствовал, что они с Дени связаны. Крепко-крепко и навсегда. Она мучилась в родах, а Эгг боялся отпустить ее руку, моля всех Богов разом защитить ту, которую он присвоил себе. Да, их союз и дитя, что просилось на свет, были лишь долгом, но Эйгон знал ее запах и вкус ее кожи, знал от чего она хмурится и как долго может выбирать платье, знал, как ей нравятся стихи о любви и природе, и как она удивляется его редким комплиментам. Он знал ее всю и смирился с ней, по-своему прикипев душой. Рейнор вышел копией отца, но Денейра любила его. Дивные глаза ее лучились счастьем, когда она наблюдала за тем, как аккуратно Эйгон держит на руках созданную ими жизнь. Они улыбались друг другу искренне, и Эгг поцеловал ее… Вовсе не страстно! Не ради долга! Не потому что надо! А потому что хотел. Нежно и благодарно. Это вышел самый настоящий их поцелуй. Один из немногих. После стало легче. Легче закрывать глаза, легче прятать шипы, легче дышать. Они не стали идеальными половинками, но научились жить друг подле друга. Но теперь рядом с Джоннелом Эйгон вновь ощутил всю неправильность их с Дени союза, что давил на обоих, точно неверно скроенный наряд. Безумно дорогой, безумно красивый и настолько же неудобный! Смотреть на их счастливые лица было неуютно и больно, и он поспешил отвести взгляд, скользнув глазами за их спины — туда, где в тени ворот робко таилась тень, которую он не мог не узнать… … Мама… Эйгон в смятении закусил губу, в точности повторив ее излюбленный жест. О, Боги, он ждал и боялся этой встречи так сильно, что сердце на миг замерло, а потом будто сошло с ума, пустив перед глазами мириады огненных искр. Он привык, что мать любит его. Сильно, будто с надрывом, исступленно. Всю жизнь она отдавала ему себя без остатка: целовала на ночь, воровато касалась лица, неизменно одергивая пальцы, будто боясь обжечься, молилась за него у корней чардрева. Ее любовь была воздухом, что питал Эйгона, пронизывая все его существо. Он был ее светом, ее смыслом, ее маленьким повторением Эймонда, которого она так безумно обожала. Эйгон был ее слабым местом, уязвимостью, ее страхом. И все равно он рос в теплом плотном коконе материнской любви, и думал, что защищен навеки. Люцерис отказалась от него в один миг. Будто, убив Эймонда, она разом отсекла от себя все, что было с ним связано — даже сына, даже эту часть собственной души. Навсегда вырвав с мясом и кровью. Ее глаза стали пустыми, руки холодными. Когда Эйгон занял Железный Трон, Криган поспешил увезти разбитую жену домой, в холодные стены Винтерфелла, будто спасая ее не только от нее самой, от ужасов памяти, от тени Железного трона, но и от самого Эйгона. От его дивных фиалковых глаз, что с тоской искали в ее лице хотя бы икру тепла. Соблюдая церемониал, Люцерис даже не поцеловала его на прощание. Просто отвернулась, точно он был чужим. В чертах сына мать не находила своего мальчика — лишь отражение Эймонда и своей гибельной любви к нему — отражение, которое теперь было для нее невыносимой болью. Эйгон страдал без нее. Не просто как сын без матери — как человек, потерявший единственный источник безусловной привязанности в мире власти и расчетов. Трон был холодным, даже когда его окружали придворные. Иррационально и глупо он искал в бесконечном множестве лиц ее глаза, родные и теплые, но находил лишь лесть или страх. Его власть была полной, но за ней таилась пустота, которую не мог заполнить ни один указ, ни одна победа. Больше всего на свете он боялся потерять мать и Анну и в один миг лишился обеих. Они обе отказались от него. Одинаково и невыносимо больно. Эгг ловил себя на том, что в минуты слабости повторял жесты матери, как сейчас, закусывая губу, и это лишь усиливало боль — он был наполнен ее привычками, но сам для нее стал воплощенным кошмаром. Иногда он успокаивал себя мыслью о том, что она отказалась от него, чтобы спасти себя. Будто останься Люцерис рядом, то рано или поздно это свело бы ее с ума, и отсечение вышло здесь жестоким, но необходимым лекарством. Это не приносило покоя. Лишь превращало боль в бесконечный поток вопросов: что в нем было так страшно для нее? Его кровь? Его лицо? Или просто память о любви, которая оказалась сильнее нее? И теперь Эйгон стоял, глядя на темный силуэт в тени замка, чувствуя, что его собственная жизнь разделена надвое: до того мига и после. И в части после были только власть и Корона, тяжелая и холодная, как все снега Севера. Люцерис качнулась вперед. Неуверенно и неловко. Она сделала шаг, другой, и каждый давался ей с видимым усилием, будто воздух вокруг сгустился до состояния вязкой смолы. Пальцы ее, тонкие и бледные, ломали друг друга. Жестоко и страшно. Эйгон замер, не смея шевельнуться, боясь напугать мать. Он видел, как дрожит ее подбородок, как судорожно вздымается грудь под тканью скромного платья. Седина, поселившаяся в каштановых прядях у висков, резанула его острее любого клинка. Ей было всего сорок. Она выглядела изможденной и старше своих лет, но в этой хрупкости оставалась та же неуловимая сила, что когда-то способна была согреть целый мир. Его мир. Они стояли в нескольких шагах друг от друга, разделенные годами молчания и пропастью взаимной боли. Взгляд Люцерис скользил по лицу Эйгона, по широким плечам, закованным в дорожный кожаный дублет, по темной щетине, скрывшей остроту таргариеновских черт. Она искала. Пристально, отчаянно, с тихим ужасом в огромных глазах. Искала призрак — отражение собственного греха, всего того кошмара, через который ей было суждено пройти. Но перед ней стоял мужчина — мощный, чуждый, с тяжелым взглядом правителя и усталой складкой у рта — не Эймонд. И все же, когда их глаза, наконец, встретились, что-то в ней сломалось. Невидимая стена дала трещину. … Ледяная фиалка Эймонда в обрамлении ее черных, непомерно длинных ресниц… Глаза ее сына. В них стояла боль, растерянность, то же недоумение одинокого ребенка, которое носила в себе она сама. Это был не взгляд призрака из прошлого. Это был взгляд живого человека, израненного ее отречением. Из груди Люцерис вырвался короткий, сдавленный звук, не то вздох, не то стон. Руки ее наконец разжались и беспомощно опустились вдоль тела. — Эйгон… — прошептала она, и это было не имя, а признание, вырванное из самой глубины. Он услышал в этом шепоте все: и накопленную годами муку, и страх, и то неумирающее, изуродованное, но живое чувство, которое она так тщательно хоронила в себе. Это был голос его матери. Не холодной леди Старк, а той самой Люцерис, что целовала его в макушку, замирая от счастья, что он просто есть. Он не помнил, как сделал шаг навстречу. Просто расстояние между ними исчезло. И Люцерис, нарушая все законы осторожности и самообороны, невыносимо медленно коснулась ладонью его щеки. Первый контакт за долгие годы. Мучительный, но необходимый обоим. Эйгон обнял ее, подхватил, боясь, что мать лишится чувств. Легкая! Почти невесомая в его объятиях, и от этого сердце сжалось еще больнее. Эйгон прижимал ее к себе, чувствуя, как тонкие кости плеч упираются ему в ладони, а дрожь, идущая из самой глубины, передается и ему. Он слышал прерывистое дыхание у своего виска, чувствовал влагу ее слез на шее. И запах — безумный, пьянящий аромат жасмина, смешанный с холодной свежестью первого снега — на миг вернул его в детство, в покой и безопасность. — Мой мальчик… — голос вышел хриплым, изломанным, будто давно не использовался. — Мой... Она отстранилась ровно настолько, чтобы снова взглянуть на него, и ее пальцы, все такие же нервные и неуверенные, коснулись его щек, скользнули по линии скулы, к вискам. В глубине бездонных агатовых глаз через боль и страдание рождалось узнавание. Она искала и, кажется, наконец находила не призрак Эймонда, а свои собственные черты, затаившиеся в твердом овале его лица, в изгибе бровей. Взгляд Люцерис упал на губы, которые Эгг все еще закусывал, и на ее лице мелькнула тень болезненной нежности. — Прости. — выдохнула она, признав бесконечную неисчерпаемую вину перед ним. — Прости меня. Я не могла. Я… просто не могла. Эйгон молчал. Все слова, которые он годами копил, собирая по крупицам, — упреки, мольбы, вопросы — рассыпались в прах. Они были бесполезны перед этой хрупкой женщиной с сединой в густых волосах и огромными, полными немого страдания глазами. Он лишь крепче сжал ее руки, ощущая ледяной холод кожи. Ее отказ, побег, годы молчания — все это теперь виделось не предательством, а продолжением все того же ужаса, что когда-то перемолол и его. — Не оставляй меня снова. — наконец с усилием выдавил Эйгон, и его голос, привыкший отдавать приказы, прозвучал глухо и по-детски уязвимо. Люцерис не ответила сразу. Она смотрела куда-то мимо его плеча, на освещенные окна замка, откуда доносился приглушенный смех и оживленная болтовня. Потом ее взгляд вернулся к нему, и в нем появилась тень той самой старой, исступленной решимости, с которой она когда-то молилась у чардрева. — Я здесь. — просто сказала она, и это не было обещанием остаться навсегда. Может лишь признанием текущего момента: она здесь, сейчас, и это уже чудо. Для Эгга этого пока было достаточно. Он снова обнял ее, уже не так отчаянно, а с осторожной, почти благоговейной надеждой, чувствуя, как ледяная пустота внутри понемногу сдается, уступая место мучительному, невероятному теплу.

***

— Твое место за главным столом. — скупо улыбнулся Криган, заприметив замешательство сына. Едва ступив под своды Большого чертога, Эйгон невольно застыл. Серые стены, темные дубовые столы, знамена на стенах… Все было ровно, как в тот самый день, когда отец объявил о его уходе. Как сотни дней до того. Память обрушилась на него неумолимым потоком. Он помнил гомон шумной толпы на тридцатом юбилее лорда Старка, помнил бесчисленное множество торжеств и обычных трапез, свершившихся за этими столами, помнил те разы, когда место Кригана Старка занимала мать — строгая и величественная Королева Севера. Боги, сколько раз он стыдливо опускал глаза вниз, столкнувшись нечаянно взглядом с очередным знаменосцем отца, чтобы хотя бы на миг скрыть клеймо бастарда навечно отпечатавшееся дивной фиалковой радужкой… Он мечтал стать тенью, а стал Королем. — Об этом трудно забыть. — скривившись, обронил Эйгон. От множества любопытных взглядов по спине побежали мурашки. Гадкие и противные! Хоть в зале и были только самые приближенные люди лорда Старка, Эгг чувствовал себя не в своей тарелке. Каждый из них знал, подозревал, сомневался… Раньше. А теперь? Что видят все эти люди теперь? Мальчишку-бастарда? Или своего Короля? Признают ли они его право умом и сердцем или только воля отца сдерживает их от плевка под его ноги? Эйгон вдохнул поглубже, выдохнул, пытаясь прогнать странное чувство неловкости. Пекло! На Юге с ним такого ни разу не было! Должно быть, дорога излишне утомила его, а это все… совершенно неуместно после столь длительного путешествия. Эгг скорее предпочел бы горячую ванну и теплую постель. — Да здравствует Король! Да здравствует Эйгон Третий! Зал взорвался громогласными криками и рукоплесканиями. Будто бы Эгг был этого достоин… Будто бы он не был ба… — Кто теперь сидит на моем месте? — через плечо бросил он, заметив, что местечко напротив Джоннела, которое наверняка помнило тяжесть его тела, пустует. — М? — непонимающе отозвался лорд Старк. Хор приветственных выкриков заглушил вопрос Эйгона. Они неторопливо шествовали вдоль столов, и ладонь Кригана лежала ровно меж лопаток сына. Недопустимое своеволие! На которое, впрочем, можно было закрыть глаза, пока в Большом чертоге были лишь те, кто кормился подачками со стола своего благодетеля. — Мое место. Оно… — Эйгон вопросительно поднял бровь, и отец тут же улыбнулся. Лучезарно, но немного неловко. — Да. Теперь это место принадлежит твоей сестре. — подтвердил он и тут же отвлекся переведя взгляд вперед. — А вот и она! Привет, малышка! Привет, Кэтти! Эйгон замер, не веря глазам. Да, отец писал, что девочка вышла копией Люцерис, но любому сходству есть пределы! Здесь же… Боги, должно быть, их отец, их настоящий отец, действительно был помешан на матери, если на свет пришло такое чудо! Эгг даже забыл, как моргать! Это маленькое легкое существо, стремительно бегущее по залу, было ее точным, идеальным отражением. Те же волнистые каштановые волосы, которые у Люцерис всегда выбивались из-под самой искусной сетки, те же черные, как северная ночь, глаза и тонкий, изящный овал лица. Ни серебряного отлива, ни единого намека на фиалку в радужке. Ничего, что связывало это дитя с Эймондом Таргариеном и, по сути, с ним самим. Она выглядела чистой кровью, законной и безупречной. Никто во всем мире не усомнился бы в том, что она — дитя лорда и леди Старк. Только те, кто знал истину… Девчушка, почти добежав до отца, вдруг остановилась, заметив Эйгона. Смутилась! Покраснела до корней волос и, вспомнив наверняка долгие уроки мамы и мейстера, сделала неловкий, но старательный реверанс. — Ваше величество. — прошептала она, едва слышно. Тогда Эйгон опустился перед ней на одно колено, взял ее маленькую, теплую ручку в свою и мягко поцеловал кончики пальцев. — Ты прекрасна, как весенний цветок в лесу за Винтерфеллом. — сказал он тихо, и девочка немедленно улыбнулась. — Но для тебя я не Король. Для тебя я просто брат. Эгг. Можно называть меня так. Лорд Старк наблюдал молча, и в его волчьих глазах стояла сложная смесь гордости и давней, тяжелой памяти. Когда он привез Люцерис домой, беременную от Эймонда, сломанную, едва живую, все в Винтерфелле жили в ожидании двойного чуда. Молили Богов, чтобы она выжила. Мейстер твердил, что ее тело, ослабленное предыдущими родами, может не перенести эти. Еще после рождения Брандона главный лекарь Винтерфелла запретил лорду Старку даже помышлять о еще одном младенце. Если тот желает сохранить жизнь супруге, разумеется! И тихонечко, в полголоса, молились о том, чтобы ребенок не оказался истинным валирийцем. Криган даже заранее обдумывал возможные пути, если младенец появится с серебряными волосами и фиалковыми глазами. Для волчьего рода такое дитя вышло бы позором после слухов о связи леди Старк с Узурпатором, что конечно же достигли стен их дома. Сама она едва ли смогла бы жить, видя каждый день живое отражение своего страшного выбора, и Эйгон предложил забрать ребенка. Но боги оказались милостивы. Люцерис выстояла, а девочка родилась ее точной копией — леди Стронг, как сказал бы сам Эймонд. До самой последней черточки. — Это Кэтрин. — мягко произнес Криган, положив руку на плечо дочери. Он сам выбрал дочери имя. Простое и честное, каким называли девочек по всему Вестеросу как лорды, так и простолюдины, задолго до того, как Таргариены ступили на черный песок Драконьего камня. Любить ее было легко. Даже проще, чем Эйгона. Девчонок всегда любить проще! А когда они еще и на мать похожи… Мммм! Остальное лорд Старк старался не вспоминать… … Но и не забывать. Люцерис не желала больше забывать, отрекаться, отказываться от того, чем она была раньше. Глупышка Люк Велларион умерла вместе со своим Королем, но память о ней осталась. И день за днем Люси Старк пыталась прожить, осмыслить свою боль и свой выбор. Она больше не стеснялась говорить об этом с мужем. Больно ему или нет, ей было в миллион раз больнее. Криган терпел. Слушал ее исповеди, стараясь не стискивать челюсти, не сжимать кулаки. И Люцерис рассказывала… … О матери, сире Лейноре и Харвине Стронге… О жизни в Красном замке… О старом Короле и его жене… О том, как они глупо и зло потешались над Эймондом за то, что у него нет дракона… О Деймоне… О его мятежном характере и неумении дарить любовь… О Дрифтмарке и о том, что она пережила, ударив Эймонда в лицо… Обо всем… Предельно честно и невыносимо больно говорила о том чувстве, которое рождал в ней Эймонд. Она думала, что это любовь, но это была лишь нить… тугая и невероятно крепкая… из крови, стали и безумия. Его. Ее. — Любовь созидает… Я знаю… — отрешенно говорила она, уставившись огромными больными глазами на пламя, бьющееся в камине. — Я любила тебя, и вокруг была весна, жизнь, дети улыбались, цветы цвели на лужайке… Я оказалась подле него, и мир сгорел дотла… Я видела цветы в пепле, что падал, как снег… Жена бредила, а Криган слушал. Часами, днями, месяцами… Понимая, что никогда толком и не знал ее настоящую. Она говорила о том, как это случилось — не о насилии в живой тьме Драконьего камня, а о моменте, когда ее воля, стойкость, вся ее суть растворились в его одержимости. О том, как страх перед ним переродился в нечто иное, темное и соблазнительное, что она носила в себе как клеймо. Криган видел, как её губы дрожали, произнося слова «добровольно» и «позор», и его сердце сжималось от яростной, беспомощной жалости. Он ненавидел ее в эти секунды. И любил так сильно, что казалось, грудь не выдержит. Девочка росла. Кэтрин была солнечным ребенком, с ясным смехом и пытливым взглядом, в котором не было и тени лилового. Её обожала вся крепость. Эдрик, после войны ставший серьезным не по годам, ревностно охранял сестру, а Брандон таскал ее на плечах по всему двору. Люцерис оживала, глядя на них. Но в глазах ее, когда она думала, что муж не видит, оставалась глубокая, холодная бездна — воспоминание об огне, в котором она горела. Криган начал понимать, что исцеление — это не возвращение к тому, что было. Это строительство нового на руинах прошлого, где каждое воспоминание, даже самое страшное, становится камнем в фундаменте. Он больше не просто терпел ее исповеди. Он начал задавать вопросы. Тяжелые, ранящие их обоих. Спрашивал о ее матери, о том, какой она была девчонкой на Драконьем камне, о том, что она чувствовала, летая на Арраксе. Он пытался собрать осколки ее прошлого, чтобы сложить цельное зеркало и увидеть в нем ту, кого выбрал и полюбил когда-то и кого не знал вовсе. Однажды ночью, после долгого молчания у камина, Люцерис сказала тихо, почти шёпотом: «Я не хочу, чтобы он всю жизнь стоял тенью меж нами. И не хочу делать из него монстра только для того, чтобы тебе было легче. Он был и тьмой, и светом. И я была с ним». Криган взял ее руку, холодную как лед, и просто держал. Не прощая, не осуждая, а просто принимая эту чудовищную, невозможно честную правду. В этом молчаливом прикосновении было больше согласия и поддержки, чем в сотне клятв. Шли месяцы. Постепенно в их разговорах стали появляться проблески будущего. Планы о новой стеклянной оранжерее, где могли бы расти южные цветы, разговоры о том, чтобы найти мейстера помоложе для Брандона, рассуждения, за кого из сыновей лордов Севера могла бы со временем выйти Кэтрин. Будущее было хрупким, как первый весенний лёд, и они ступали по нему осторожно, боясь провалиться обратно в холодную темноту. Но они шли вместе. Криган коснулся жены вновь, когда Кэтти минуло два. Они выпили лишнего, и Люцерис смотрела на его губы дольше обычного, будто бы вовсе и не смущаясь. Будто шторм меж ними утих. Вышло робко и неловко, но искренне. Жена тянулась к нему, и это было ужасно приятно… Призрак Эймонда не исчез до конца, но стал едва уловим в морозном северном воздухе, которым так хорошо дышать полной грудью, замораживая больное нутро… Эйгон поднялся на ноги, чувствуя странное тепло в груди. Если позволят Боги, эта девочка, его родная сестра, никогда не узнает тяжести клейма, которое он нес всю жизнь, никогда не почувствует тяжесть насмешливых взглядов. Она будет расти здесь, в безопасности и полном признании, и это было одновременно прекрасно и невыносимо справедливо. Он посмотрел на ее вновь оживившееся личико, на то, как она теперь с интересом, без тени прежней робости, изучала его, и понял, что в этом мгновении для него было куда больше счастья, чем во всех этих глупых криках «Да здравствует Король!». Здесь, перед сестрой, он был просто Эггом, и это было единственным титулом, который он искренне желал. Немногим позже Криган Старк поднял повыше кубок, и шум в зале постепенно утих. Его голос, низкий и твердый, привыкший командовать, заполнил пространство Большого чертога. Боги… Кажется, этого человека не в силах сломить никакие испытания. — Мой сын… — начал он, и каждый в зале замер, ожидая. — Эйгон… Король Эйгон Третий. Многие годы я наблюдал, как ты рос. Здесь в самом сердце Севера, учась терпению и силе. Ты видел правду этой страны в грязи дорог, в голодных взглядах простолюдинов, в горечи солдат, потерявших товарищей. Ты впитал нашу веру, наши традиции, нашу особую северную правду, колючую, как снег долгой зимой. Еще мальчиком ты усвоил, что честь превыше всего, а долг порой требует отдать самое дорогое. Я видел, как ты шел до конца, неся справедливость, туда где она была забыта. Ты желал простой чистой участи в тени Цитадели, но Боги распорядились иначе. И ты выполнил их волю — завершил войну и принес мир на землю Семи Королевств. Сегодня, после долгой дороги и тяжких испытаний, ты вернулся домой не просто как сын. Вернулся как тот Король, который был нужен Вестеросу. Король, который знает цену каждого слова, каждой клятвы, каждой жизни. Давайте выпьем за него, за моего сына. За его ум, за его сердце, за его будущее, которое будет светлым для всех нас! Зал взорвался новыми, еще более громкими возгласами «За Короля!». Кубки сшибались, звенели, люди улыбались. Искренне или по обязанности? Кто знает. Эйгон видел только глаза матери. Большие, тоскливые, темные… Они видели его насквозь. Они знали, что каждое слово лорда Старка — ложь. Эгг нервно сглотнул, ощущая вес отцовской ладони на своем плече, что теперь казалась тяжестью короны и всей страны разом. Внутри все рвалось и кричало, что это неправда. Он не был тем Королем, в котором нуждался Вестерос. Вестерос нуждался в силе, в несгибаемой решимости, в железной логике, которой так щедро был наделен Криган Старк. Эйгон же каждый божий день чувствовал себя мальчишкой, который подобрал утерянный меч великого воина и теперь пытается им размахивать, только чтобы не выронить с позором. Он видел потребности страны — раздоры меж домами, опустевшая после войны казна, которая пополнялась с огромным трудом, шепотки за спиной — и каждый шаг казался ему неуверенным, каждый совет — шатким, каждое решение — провалом. Он правил не сердцем и умом, а постоянным, гнетущим страхом совершить ошибку, которая обернет хвалебные крики в проклятия. Боялся навредить, ввергнуть страну в хаос, бесконечно раскладывая исходы. Корона вышла не радостью, а тяжкой обязанностью, бременем, выбором без выбора. — Благодарю, отец. — произнес Эйгон. Его голос звучал достаточно твердо, чтобы быть убедительным. Он поднял повыше кубок, встретился глазами с Джоннелом, с лордами. И в каждом взгляде мерцало не признание, а оценка. Они измеряли его. Сопоставляли с тем идеалом, который только что озвучил Криган. И в этой тихой, мгновенной паузе между возгласами и первыми глотками вина Эйгон почувствовал холодную пустоту. Он был бастардом на троне, и даже самый красивый тост не мог изменить этой простой, железной истины. Его право исходило не из его достоинств, а из воли великого лорда Старка и не менее великого лорда Пика, и многие в этом зале догадывались об этом. Он сделал глоток. Вино было крепким, северным, оно обжигало горло, но не согревало душу. Эйгон опустил кубок и увидел Кэтрин, которая, забыв о всех придворных уроках, теперь с восторгом тянулась к лежащему на столе пирогу с ягодами. Ее мир был простым и настоящим. Его мир был постоянной борьбой, танцем на самом острие лезвия валирийской стали. Каждый новый день Король по унции разменивал частички собственного я в угоду долгу и Трону — твари, что сидела у него на закорках, щерясь нетупящимися лезвиями. Отдавал, отдавал, отдавал, не получая ничего для себя. Может, оно того и стоило, пока его сестра может пачкать щеки брусникой, а мать зализывать раны в тиши и довольствии. Криган опустил руку, его лицо было удовлетворенным и гордым. Эйгон лишь тоскливо дернул уголком рта, понимая, что едва ли лорд Старк будет рад, когда услышит истинные причины королевского внимания.

***

Вода обжигала. Неимоверно горячая, расслабляла усталые мышцы, ароматной пеной ласкала тело. О! Как же просто смыть с кожи грязь! С души так совсем не получится. Здесь, под сводами обители Королей Севера, он всегда чувствовал себя грязным. Сколько воды на себя не вылей, а грязь из крови не выйдет! Навечно будет смердеть она призрачной серной вонью, отдавать на языке горечью. Так было раньше. Так было всегда. Теперь к этому добавилась еще одна причина чувствовать себя гадко. … Эгг не справлялся… С властью, с Троном, с Короной, с собственным Малым советом, с Королевской гаванью… С женой… Он собирал себя железной рукой, заставляя тело и волю быть сильными, но сила эта неумолимо заканчивалась, не имея подпитки. Всемогущий Король Вестероса задыхался в собственном доме, с горечью вспоминая о том, что, распорядись судьба иначе, он мог бы коротать дни один на один с Великими учениями мудрых мужей прошлого, лечить людей, корпеть над обсидиановой свечой в недрах Цитадели… Когда-то это казалось наказанием — теперь счастьем. Пекло! Сверни он тогда с Королевского тракта, и все было бы иначе. Война бы прошла мимо, ибо аколиты Цитадели не связаны с мирскими горестями. И любовь тоже… От одной мысли об Анне в груди ныло. Больно-больно и горько-горько. Лучше бы он не знал ее! Лучше бы не видел, не целовал, не… — Пекло… — мученически вздохнул Эйгон, откидывая голову на край ванны. Кадык дрогнул под мраморной кожей, разом выдав все переживания, которые молодой Король бережно хранил в самом укромном уголке сердца. Анна так открыто признавалась ему в любви, так ярко горела в объятиях… чтобы столь же легко отказаться! В момент, когда нужна была больше всего на свете. Сперва Эйгон верил, что найдет ее. Найдет и все объяснит. После надеялся, что она сама вернется, когда поймет, как несправедливо поступила с ним. Но дни складывались в недели, недели в месяцы, и пустота становилась все тяжелее, все окончательней. Эйгон пытался возненавидеть ее, вычеркнуть из памяти, напрочь стереть каждое воспоминание. Он отдавал себя рутинной работе, выматываясь до изнеможения. Но в мгновения, когда тело расслаблено и разум не защищен дисциплиной, Анна неизменно возвращалась. Не воспоминанием, а живым присутствием: тепло ее кожи под пальцами, искры в смеющихся глазах, тот особенный звук, который она издавала, засыпая на его плече. Смех… Он слышал его в каждом отдаленном эхе, отброшенном стенами Красного замка. Видел ее везде. В каждой тени и в каждой стройной фигурке… … Анны не было…. А без Анны не было и его… Женщина вошла незаметно. Густой ворс ковра гасил звук шагов, а поток мятущихся мыслей — шорох платья. Эйгон очнулся только услышав знакомый голос: — Добро пожаловать домой, милорд… Было странно, но он помнил все эти смущенные дрожащие ноты так, будто и на день не покидал Винтерфелл. — Милорд… Хммм… — лениво протянул он, приоткрывая глаза. — Скорее уж Ваше Величество или Ваша милость. Я теперь Король, Мэри… Надо же… Весь мир перевернулся, пошел трещинами и шрамами. Сам Эйгон успел несколько раз рассыпаться в пыль и собрать себя заново, а Мэри-Лу, горничная матушки, если и изменилась, то лишь чуть повзрослев. Те же доверчивые голубые глаза стыдливо прятались под пологом пышных ресниц, у лица колыхалась тугая светлая прядка, а острые зубки нервно прикусывали краешек губы невообразимо эротичным образом. Помнится, она поцеловала его на прощание. Влажно и приятно. Первый поцелуй… Первое влечение. — Прошу прощения, ваша милость. — тут же поправилась она, очаровательно покраснев. — Я виновата. Я… Больше этого не будет. Эйгон криво ухмыльнулся и вновь закрыл глаза. Он полулежал в ванне, размеренно вдыхая знакомые ароматы свечного воска, шкур, хвои, когда под ее ногами скрипнула половица. Эйгон не открыл глаз, лишь по ленивому плеску понял, что Мэри подливает горячей воды из кувшина. Струя невольно обожгла ногу, и он вздрогнул. В воздухе повисло молчание, слишком напряженное и долгое. Он приподнял веки. Мэри застыла на коленях у медного борта ванны, все еще держа кувшин в руках. Ее взгляд, растерянный и непозволительно прямой, скользил по его обнаженным плечам, задерживался на рельефных выпуклостях грудной клетки, на темных, слипшихся от влаги волосках, ведших взгляд вниз, под мутноватую воду. Она тяжело сглотнула, и движение ее горла было таким откровенным, что Эйгон почувствовал внезапный острый укол низкого возбуждения. — Нравится? — голос прозвучал хрипло от воды и усталости, но без упрека. Скорее с любопытством. Она аж подпрыгнула, кувшин звякнул о ванну. Щеки вспыхнули таким густым румянцем, что жаром обдало и воздух вокруг. — Простите! Я… я просто… — слова бессвязно путались, и она отчаянно опустила глаза, но это не помогло. Взгляд ее уперся в его влажную, мощную руку, лежащую на краю ванны, в выпуклые сухожилия, красивые вздутые вены, бледный старый шрам на месте двух пальцев. Она замерла, словно завороженная. Эйгон медленно приподнялся и сел, вода с громким шумом хлынула с тела. Он видел, как зрачки ее расширились, как дыхание перехватило. Ему вдруг захотелось ощутить кожей эту неловкую, пьянящую дрожь, которая висела между ними гуще пара. Он был Королем, выжженным изнутри и невозможно одиноким, а она — осколком той невинности, что осталась там, в прошлой жизни. — Принеси полотенце, Мэри. — сказал он тихо, и в его тоне была не приказная нота, а непривычная нежная истома. — И перестань дрожать. Пекло! Это было низко. Гадко. Отвратительно. И уж точно вопреки всем догмам и постулатам северной жизни! Но после бесконечного напряжения этого дня Эгг безумно желал получить что-то для себя. Она кивнула, поднялась и, спотыкаясь, подошла к стулу, где было сложено белье. Взяла большое полотенце из мягкого льна. Вернулась к ванне и замерла в нерешительности, сжимая ткань в побелевших пальцах. Эйгон молча встал, вода потоками устремилась вниз с его тела, шагнул на медный поддон, и Мэри, не поднимая глаз, осторожно, почти благоговейно, начала вытирать его спину робкими, но тщательными движениями. Потом Эгг повернулся. Она задержала дыхание, взгляд скользнул по его мокрой груди, плоскому животу, и дальше, туда, где его тело напряглось от желания и долгого воздержания. Мэри прикусила губу, кончик розового языка на миг мелькнул, смачивая кожу. Полотенце медленно, с мучительной неловкостью, двинулось ниже. Эйгон не шевелился, давая ей закончить. Ее пальчики, пробираясь сквозь влажную ткань, случайно касались его разогретой кожи, и от каждого прикосновения по телу разливалась горячая волна. Он чувствовал, как она вся дрожит, как бьется ее сердце — казалось, его стук заполнил тишину покоев. — Как сложилась твоя жизнь, Мэри? — спросил он глухо, чтобы разрядить сладкое, невыносимое напряжение. Она вздрогнула, но не остановилась. Голос ее прозвучал тонко и прерывисто. — Все как у всех, ваша милость. Я замужем. За Альфредом, кузнецом из оружейной. У нас двое детей. Мальчик и девочка. — она глубоко вдохнула, закончила вытирать его ноги и наконец подняла на него глаза. В них была смесь страха, восхищения и… неприкрытого возбуждения. — Я… мы все так рады, что вы вернулись. Что вы теперь Король. Это справедливо. Эйгон смотрел в ее доверчивые голубые глаза, в которых все еще жила тень той девчонки, что подарила ему первый поцелуй. Он был выжженным и пустым, но здесь, сейчас, эта пустота жадно втягивала в себя ее тепло, ее смущение, эту дикую, запретную близость. — Хочешь уйти? — прошептал он. Вопрос повис в воздухе приглашением. Почти мольбой. Она не отвечала, лишь смотрела ему в глаза. Ее рука, все еще сжимавшая полотенце, медленно разжалась. Ткань беззвучно упала на мокрый пол. — А вы хотите, чтобы я ушла, ваша милость? — ее голос был едва слышен. Эйгон не сказал ни слова. Лишь опустил взгляд на грубое доказательство своего желания. Ответ был написан на его теле — напряженный, требовательный, лишенный всякой королевской величавости. Он был просто мужчиной, а она — женщиной, которая когда-то разбудила в нем первые искры голода и теперь стояла перед ним, на краю бездны, в которую они уже начали падать. Мэри последовала за его взглядом. На ее лице не осталось и тени смущения, только сосредоточенное, почти гипнотическое понимание. … Они давно выросли…

***

— Ты была первой, кого я захотел поцеловать. Закинув руку за голову, Эгг задумчиво наблюдал за тем, как старательно Мэри-Лу пыталась привести себя в порядок. Будто давно остывшей водой можно смыть позор! Позор, что не вышел бы таким острым и очевидным, уйди она до полуночи. Может даже ревнивый супруг был бы настолько милостив, что поверил бы незамысловатой лжи. Всего пара слов, и можно было бы сделать вид, что не было этого животного жара, от которого воспламеняется кожа и вскипает кровь. Пекло… Простушка Мэри знать не знала, что ноги могут отказать от одного только поцелуя! Запретного и запредельно пошлого. Теперь уж ничего не вернешь! Рассвет приближался с неотвратимой жестокостью. За окном светлело, и надо было начинать новый день. Слова слетели с тонких губ с непонятной горечью, и девушка вскинула на него взгляд. Неосознанно Эйгон растирал большим пальцем шрам, надавливая в самых болезненных местах, что беспокоили иной раз фантомными болями даже спустя столько времени. — Я буду ждать тебя вечером. Меж светлых бровок Мэри затаилась морщинка, а на дне бирюзовых глаз страх. — Мой муж… Он… Убьет меня… — неловко выдала она, борясь со шнуровкой в простеньком платьишке. — Неужто? — Эйгон оторвался от подушки и сел, расправив непомерно широкие плечи. Девчонка не удержалась. Влажные глазки так и зашарили по мускулистой груди. Боги, как же приятно на него смотреть! — Скажи ему, что он лишится руки, если осмелится ударить тебя. — Ты уедешь, а он останется. — криво усмехнулась девушка. Горькая усмешка на утомленном лице неприятно кольнула Эгга. А еще… Показала, что Мэри давно уж не та беззаботная девица, которую хотелось держать за руку. — Тогда мою волю выполнит отец. Никто не обидит тебя. — Я должна идти. — сказала она просто. — Скоро привезут молоко. Нужно разжечь печи. За ночь все прогорело… И она пошла к выходу, не оборачиваясь. Эйгон не пытался остановить. Только смотрел, как она открывает дверь, как теплый свет факела разрезает темноту у порога, как ее фигура растворяется в оранжевых лучах. Дверь закрылась с тихим щелчком. В комнате остался только он, запах их ночи и наступающий день, холодный и неумолимый. Тело было утомлено и довольно. Душа пуста. Как, впрочем, и всегда…

***

— Так зачем ты здесь, Эйгон? — лорд Старк задал самый важный вопрос так легко, будто тот ничего не значил. Оба неспешно прогуливались по кривым улочкам Зимнего городка, присматриваясь к бурлящей жизни. Привычные хмурые лица оценивающе пялились на них недоверчивыми взглядами. Боги! Пройди хоть миллион лет, но Север все равно останется Севером. — Скучал. — небрежно дернул плечом Эйгон, желая как можно дольше оттянуть неприятный разговор. Но отец видел его насквозь. Как раньше, так и теперь. Конечно, Криган понимал, что Эгг тосковал по родным и, особенно, по матери, к которой всегда был нежно привязан. И все равно этого было мало, чтобы сорвать Короля на долгие месяцы с Трона. Эйгон был прагматичным политиком и не смешивал личное с делами Государства. — Говори как есть. Сталь зазвенела в голосе отца, заставив мальчишку остановиться. Север расцвел при Эйгоне. Юг никогда не имел власти выше Рва Кейлин, и от того любое вмешательство Короны воспринимали здесь в штыки. Но Эгг не сдавался, понимая, что или он теперь подчинит строптивое Королевство, или оно так и останется лишь номинальной частью Государства. Каждый его закон, каждая инициатива для Севера проходила тщательную проверку, прежде чем получить согласие отца, чей авторитет среди северных лордов был абсолютен. Это позволяло избежать ошибок и недовольства. Хоть и с опаской, но Криган вывел Север на привычную орбиту взаимоотношений Гавани с периферией. Еще бы! После многолетнего отчуждения его земли цвели от хлынувших с Юга товаров. А по приказу Эйгона и под непосредственным руководством лорда Старка началось масштабное строительство и улучшение дорог. Северная сеть путей, некогда ограниченная и разбитая, превратилась в четкую систему. Каменные участки появились на всех ключевых направлениях: от Винтерфелла к Белой Гавани, от Рва Кейлин к глухим уголкам у Залива Замороженных Костей. Это потребовало ресурсов и труда, но результат был воистину потрясающим воображение. По новым охраняемым дорогам двинулся постоянный поток товаров. Зерно и ткани с плодородного юга, железо и инструменты из Западных земель стали поступать регулярно и в больших объемах. В ответ на юг текла превосходная древесина, моржовая кость и кожа, соленая рыба, роскошные меха. Белая Гавань превратилась в один из самых загруженных портов Вестероса, ее верфи без устали строили новые, более крепкие суда для северных морей. Эйгон питал Север, приручая, как дикого зверя. Аккуратно прикармливал, показывая какой может быть жизнь на паритетных началах, чтобы теперь в один миг приставить клинок к горлу собственного отца. — Что ж… —мальчишка дернул уголком рта, чудовищно скопировав Эймонда. Место для тяжелого разговора было не самым подходящим, но, похоже, подходящего и вовсе не существовало. — Я здесь, чтобы напомнить: Север — лишь одно из присягнувших мне Королевств. Одно из, отец, и я не могу долее выделять его в ущерб прочим. Со следующего года Винтерфелл будет платить Короне те же налоги, что и другие. Желваки заиграли на лице Кригана, но он смолчал. Стальной волчий взгляд пристально сверлил Эйгона, подмечая в каждой черте невиданную ранее жесткую упертость. — Ваш договор с Эймондом Таргариеном давно исчерпал себя, и я дал тебе достаточно времени, чтобы твой народ наладил связи с Югом. — Твой народ… — с гадливостью перекатил лорд Старк на кончике языка. — Теперь Север чужой для тебя? Эйгон скривился, точно щедро хлебнув уксуса, но взгляд не отвел. Здесь и сейчас он не был сыном Короля Севера, вскормленным в стенах Винтерфелла. Только правителем. Жестоким. Расчетливым. — Кроме того, мне нужны люди. — продолжил он, холодно глядя на отца. — Четыре тысячи к следующей весне. Для гарнизонов на неспокойных границах, для охраны трактов и покоя в Гавани. Северяне крепки и выносливы — Корона нуждается в таких. Лорд Старк замер, чувствуя, как старый камень Винтерфелла словно трещит под ногами. Он видел расчет в глазах сына: солдаты не для войны — для мира. Но оторвать от земли несколько тысяч в мирное время — это опустошить целые области. Немыслимо! Особенно, после не таких уж давних потерь под стенами Гавани. Криган и без того оставил почти пять тысяч человек восстанавливать город. Из них почти никто не вернулся, выбрав сытую жизнь в тепле бесконечной борьбе на Севере. — И последнее. — голос Эйгона стал тише, но от этого лишь острее. — В Винтерфелле будет сидеть мой человек. Мейстер, отлично знающий законы Государства. Он будет… Хммм… Помогать тебе. Тяжбы, где иск превышает тысячу золотых, будут решаться с его участием. Ты сохранишь власть над мелкими делами, но важные вопросы — торговые споры, земельные конфликты, преступления против Короны — переходят под мое прямое правосудие. Это была пощечина. Хлесткая и болезненная. Унизительная. Лорд Старк годами грел на груди этого змееныша, драконьего выродка, помог вскарабкаться на Трон, поддержал первые годы его правления монетой и грубой силой, чтобы теперь тот покушался на власть, которая досталась хозяину Винтерфелла с кровью отца. О! Теперь, когда Король встал на ноги, развернул плечи и правил в полную силу, не нуждаясь более в поддержку извне, можно было начать закручивать гайки. — Такова цена за каменные дороги и полные рынки? — выдохнул Криган, и в его голосе не было гнева, лишь тяжелая, как северная зима, усталость. В лице Эйгона не дрогнул ни один мускул, а во взгляде не было ничего от мальчишки, что тосковал по матери. Только холод и сталь. — Это цена за принадлежность к Государству, которое я строю. Ты сам сделал Север сильным, отец. Теперь я беру эту силу для общего дела. Не как добычу — как долг. Иначе Зимний городок останется лишь дальним углом мира, а не его частью. Он сделал паузу, давая словам врезаться глубже. — Выбор прост: процветать под моей рукой или вернуться в туман прошлого, где каждый лорд сам себе король, а дороги — грязные тропы между замками. Но независимость в таком мире — это лишь красивое название для бедности и бессилия. Корона не должна быть зависима от благосклонности Великих домов. Они переменчивы, как ветер. Я централизую власть, соберу все поводья в одних руках, и ты должен помочь мне в этом. Криган молчал долго, глядя на свою землю, на эти кривые улочки и хмурые лица. Он видел будущее: налоги будут тяжелы, но дороги останутся; люди уйдут на юг, но вернутся с серебром; суды изменятся, но законы станут четкими, уйдут от чувства справедливости одного только лорда. Север не будет больше «Севером» — он станет просто территорией, сильной и важной, но без той особой души, что отличала его веками. И лорд Старк понимал, что это была не жажда власти сына, а логика Империи, которая всегда перемалывает окраины, превращая их в сердцевину. — Ты оставляешь мне лишь тень моего трона. — тихо сказал Криган. — Ты — достойный сын своего отца. В тебе больше их змеиной крови, чем я думал. Эйгон вздохнул, и в этом вздохе вдруг прорвалась давняя, больная горечь. — Я оставляю тебе Север, который будет жить, а не выживать. Который больше никогда не останется один на один с зимой и голодом. Это справедливо. — отчеканил он, поворачиваясь к отцу спиной. Говорить больше было не о чем — карты были раскрыты. И следующий ход ему не принадлежал. — Северу нет нужды в южной справедливости. — ножом вошло промеж лопаток, остро и больно. — Юг и власть отравили твою душу, Эйгон. Я знаю тебя и вижу что стало с тобой. Ты боишься собственной тени, боишься предательства, боишься показаться слабым. Ты променял совесть на иллюзию власти. Справедливость… Твоя справедливость позволяет позорить чужую жену под сводами моего дома. Лопатки свело лишь на миг. Конечно, Эгг понимал, что едва ли его игры с хорошенькой служанкой останутся незамеченными. Но, Седьмое Пекло, человек он или нет?! Давление со всех сторон было так велико, что мальчишка почти не мог его выносить. Мэри была маленькой поблажкой, что спасала его, помогая держаться. — Это другое. — пристыженно буркнул он, пригибая голову, точно побитый щенок. — Нет, Эйгон. Это часть твоего мира, который ты строишь. Они по-прежнему стояли посредь улицы, но теперь меж ними пролегла невидимая, непреодолимая пропасть. Связанные любовью и общим прошлым, они оказались разделены бездной власти. Криган больше не видел в сыне неуверенного, неловкого мальчишку, диковато прячущего дивные фиалковые глаза от чужих любопытных взглядов. Только Правителя с ядом драконьей крови под мраморной кожей, для которого семья и Север — всего лишь части большой игры, фигуры на доске, которыми иногда приходится жертвовать ради конечной цели. Эйгон делал то, что считал правильным, но, заглянув в обвиняющие глаза отца, он впервые засомневался, стоило ли благо Вестероса той тихой, ледяной пустоты, что теперь поселилась меж ними.

***

В богороще было тихо. Противоестественное кристальное безмолвие нарушал только шепот листьев в кроне чардрева. С низкого хмурого неба медленно оседали огромные хлопья снега. Путались в густых каштановых прядях. У земли было тепло. Снег не держался долго. Может, только пару минут, чтобы после превратиться в воду, в пар… Смешаться с туманом, облаком стоявшим над прудом, полным горячей, термальной воды, что столь щедро согревала Винтерфелл бесконечными злыми зимами, когда дрова кончались и не было никакой возможности выйти за ними в лес, не потеряв жизнь. Говорят, пруд этот не имел дна, упираясь в самое жаркое Пекло, где сами Старые Боги жарили грешников, подвесив на крюки над расплавленной земной породой. Говорят, что если долго всматриваться в антрацитовые глубины, то можно увидеть отблески подземного пламени, услышать крики страдальцев, обреченных на вечные муки, а может и вовсе… Сойти с ума. Туман клубился, точно призрак, изгнанный из таинственной обители на свет божий. Дышал, шевелился, выпускал белесые нити щупалец. Бесплотными пальцами тянулся к стопам леди Старк, пришедшей погрустить о прошлом у Корней чардрева, что знало и понимало все. Застыв на краю изящной скамьи, Люцерис наблюдала за игрой тумана у своих ног. Живой, ощутимо плотный, он мороком поднимался выше, чтобы коснуться теплой ладони холодными пальцами. Сотканный из серебра и лунного света он походил на роскошное валирийское серебро, что так любила глупышка Люк, такая же мертвая, как и ее любовь. Серебряная прозрачность гладила, ласкала кожу. Едва ощутимо и невозможно приятно. Прикрыв бездонные глаза, Люцерис стыла в религиозном трансе, граничащем с помешательством, и где-то там, где реальность переходит в бред, шелест кровавых листьев над головой превращался в шепот. … Моя… Только моя… Она не боялась. Глупо бояться того, кого видишь выжженным отпечатком на дне собственных глаз. Он ждал ее. Близко и невообразимо далеко. — Мой… — беззвучно шевельнулись неизменно кровящие губы, чтобы утвердить абсолютную истину, которую знал весь мир. Пальцы сплетались с туманными щупальцами, не разбирая их. — Подожди немного. Скоро мы будем вместе. Жизнь — лишь миг. За спиной кто-то был. Люцерис кожей чувствовала тяжелый пристальный взгляд. Обычно ее не тревожили в этот час и уж тем более в этом месте, где каждый волен молиться тому божеству, которое знает. Пришлось обернуться. — Эйгон… — выдохнула она облачко пара, что тут же поспешило слиться с туманом, клубящимся у ступней. Рука обернулась сама собой, рефлекторно, неловко, будто бы делала что-то постыдное, непозволительное для чужих глаз. Сын стоял в тени вековой ели, огромной, разлапистой, с удовольствием скрывшей его черты, оставив лишь контуры, но Люцерис не могла не узнать того, кого любила больше жизни… Своей… Чужой… Прошло уже много дней как Эгг переступил порог Винтерфелла, но мать… Нет, не избегала его. Просто смотрела… Смотрела… Забывая моргать, дышать. И думала, оценивала, изучала. Искала сходства, но находила только различия. Да, его руки неизменно сходились за спиной в минуты душевных колебаний, а уголки губ причудливо гнулись, напоминая о том, кого не вернуть, но внутри ее мальчик был другим. Без показного цинизма и нарочитой жестокости. Без самодурства. Он не кичился кровью и статусом. Он умел слушать и не давил, когда с ним не соглашались. Эгг не принимал решения, повинуясь секундному порыву. Он думал. Взвешивал. Оценивал. И он был несчастен. О, Люцерис помнила его сияющие глаза подле взбалмошной драконьей принцессы, так неосмотрительно вскружившей голову нецелованному мальчишке. Мечтательный и невозможно глупый, Эйгон, казалось, вовсе не замечал их. Улыбался невпопад, говорил не к месту. Он видел только свою Анну, а теперь будто выгорел. Как, впрочем, и все они. — Мама. — сказал он тихо, и это слово, такое обычное, прозвучало неожиданно резко, почти грубо. Он не двинулся с места, оставаясь в тени, словно не решаясь коснуться тумана, принадлежавшего ей и тому другому. — Ты часто бываешь здесь? Люцерис опустила руку. Туманные щупальца тут же обвили ее пальцы, холодные и влажные, но уже не ласковые. Цепкие. — Здесь тихо. — ответила она, и это была половина правды. Половина — потому что тишина здесь была не пустой, а насыщенной, густой, и в ней всегда присутствовал тот, кто ждал. — Здесь можно думать. Эйгон сделал шаг, и тень отпустила его. Снег хрустел под его сапогами, но сразу таял, оставляя темные пятна на теплой земле. — О чем? — спросил он, и вопрос был не праздным. Он требовал ответа, который был известен обоим. … О прошлом, которое невозможно вернуть. О любви, которая оказалась ядом. О будущем, которое не существует, потому что завтра будет таким же, как сегодня — туманным, снежным, полным шепота из кроны. О том, что жизнь действительно лишь миг, и этот миг для нее уже истек… — О том, что деревья помнят больше, чем люди. — сказала Люцерис, глядя на сына, но видя перед собой его отца. Та же посадка головы, тот же упрямый угол челюсти. — Они видели многое. Они видели нас. Тебя, меня, Кригана. Они знают что было и что будет. Эйгон не ответил. Лишь сложил руки за спиной, и этот знакомый жест пронзил Люцерис сердце ледяной иглой. Он был так похож в моменты напряжения. Но затем плечи расслабились, и сходство растаяло, как снег на теплой земле. В нем не было той готовности взорваться, той ярости, которая ждала лишь повода. Эгг опустился на лавку рядом, невольно прижавшись плечом к плечу матери. Будто оттолкнувшись от голенищ его сапогов, туманные ленты пришли в движение, поползли прочь. — Отец говорит, что тебе лучше… — начал было Эйгон, стараясь не смотреть на нее, не показывать излишней тревоги, что плескалась на дне фиалковых глаз. Люцерис усмехнулась. — Я хожу, дышу, смеюсь вместе с Кэтти и Риконом. Вышиваю с Элейной. Знаешь… Мы построили новую оранжерею за замком. Там растут розы. Кроваво-красные огромные розы с шипами толщиной в палец. Такие, как росли под окном ее спаленки под стенами Красного замка много лет назад. Леди Старк сама посадила их и неизменно колола нежные ручки, подрезая и обихаживая капризные растения. Сама она рыхлила землю и поливала их. Это заземляло, позволяло дышать глубже. — Кэтти — милая девочка… — промолвил Эйгон, чтобы тут же пожалеть о своих словах. Мать дернулась, будто ее ударили. Память невольно вернула ее в тот день, когда накануне отъезда на Север уши ее невольно уловили полный сомнений и страха разговор меж Криганом и молодым Королем. Оба боялись потерять ее. Боялись, что она наложит на себя руки. И беспокоились о младенце. Тогда Эйгон сказал, что примет сестру или брата под сводами Красного замка ежели тот выйдет излишне похожим на Эймонда. … Они решали это без нее… Эти два сильных, властных, бесконечно любимых ею мужчины хотели забрать то единственное, что осталось ей от Эймонда. — Она не похожа на него. — грубо отрезала мать, будто сын действительно мог лишить ее того, что держало ее на этой земле. — Как и ты… — подумав, добавила она. Они молчали долго-долго, думая каждый о своем, но все равно об одном и том же. Снег продолжал падать, путаясь в волосах, тая на плечах. Эйгону хотелось сказать что-то важное, значимое, что могло бы заполнить эту невыносимую тишину, висевшую меж ними незримым туманом. Но мать опередила его. — Твоя жена… — неловко выговорила она. Лезть в личную жизнь сына было ужасно неудобно, но хотелось понять его до конца. — Ты… Вы не смогли полюбить друг друга?.. Так? Эйгон резко повернулся к ней с нечитаемым выражением на лице. Точно маска или броня какая. — Денейра — мать моих детей. Мы… ценим друг друга. — невозможно официально отчеканил он. — Этого мало для счастья. — Люк легонько коснулась его щеки, отметив, как лицо сына пошло легкой рябью от внезапного касания. — Забота о ней — часть моего долга. — Мне жаль… Что все так вышло. Принцесса Анна… — Не стоит, мама. — прервал он ее, отстраняясь. Тонкие губы дрогнули, одним движением сказав больше любых слов. … Эйгон все еще любил ее… Тяжело. Безысходно. Смирившись с потерей. Но любил, несмотря ни на что. Пальцы Люцерис сжались на прохладном дереве скамьи. Долг. Это слово так часто звучало в стенах Винтерфелла, но из уст ее мальчика оно резало особенно больно. Она хотела, чтобы он был счастлив. Чтобы его глаза сияли, как тогда, в садах Красного замка. Но вместо этого он говорил о долге, а его взгляд был устремлен в туман над прудом, будто ища в его белесых клубах ответа, которого не было. — Долг не греет по ночам. — тихо произнесла она, глядя на свои колени, где уже лежала тонкая пыльца тающего снега. — Он не защищает от одиночества. Эйгон вздохнул, и этот звук был похож на шелест увядших листьев чардрева. — А что защищает? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучала не сыновняя почтительность, а горькое любопытство человека, который тоже ищет точку опоры. — Ты нашла? Люцерис медленно подняла глаза на дерево. Его ветви, темные и причудливо изогнутые, терялись в низкой снежной пелене. Корни, могучие и узловатые, уходили глубоко в землю, к самому сердцу тепла. И к тому, что было под ним. — Я нашла тишину. — ответила она честно. — Не ту, что от отсутствия звуков. А ту, что внутри. Когда перестаешь бороться. Когда принимаешь, что некоторые раны не заживают. Они просто становятся частью тебя. Как шрам. Она снова почувствовала холодное прикосновение тумана у своих ног. Он обвил ее лодыжки, настойчивый и знакомый. Эйгон следил за этим движением, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание, смешанное с ужасом. Он видел. Видел, как туман, этот бесплотный дух, тянулся именно к ней, будто признавая свою хозяйку.

***

— Скоро я уеду… Может, через седмицу-другую… Эйгон говорил задумчиво, в полголоса, будто бы и вовсе не матери, а себе самому. Снег усиливался, и безветренная тишь богорощи гасила слова. Тонкие пальчики матери безвольно покоились на сгибе его локтя, пока они медленно возвращались обратно в мир, где время текло, где пахло хлебом и очагом, где нужно было жить, даже если этого и совсем не хотелось. — Криган молчит, но я знаю… Он зол и растерян, как никогда раньше. — равнодушно заметила Люцерис, рассеянным взглядом цепляясь за острые черты сына. Эйгон вздохнул, выпустив на свободу густое облачко пара. Холодало, а он уже порядком привык к теплым южным зимам, когда даже капризным лимонам благостно и привольно нежиться в королевском саду. — Мне необходимо предсказуемое государство, где главенствует мой закон и моя воля, а не самодурство местного лорда. Мне нужна армия, которая всегда под рукой. Я хочу чувствовать себя хозяином в своем Королевстве, а не весами, бесконечно выверяющими не нарушает ли новый закон чьи-то интересы. — пояснил Эгг. Богороща осталась за спиной, и неожиданно шумный Винтерфелл тут же полез в глаза нарочитой живостью, что казалась противоестественной и даже немного кощунственной после благостного безвременья у Корней чардрева. Мужики кололи дрова, громыхая топорами и чурбачками. Эдрик и Брандон бились на мечах, как последний раз. Их дурной волчьей силе позавидовали бы сами Боги. Прачки тащили свежевыстиранное белье и огромных деревянных тазах. Где-то ухал по наковальне кузнецкий молот. — В помыслах моих нет намерения унизить или оскорбить отца или кого-то еще… Ты веришь мне? — Эйгон остановился, впившись в лицо матери вопросительно-молящим взглядом. — Эти преобразования — залог мира. Мы пережили слишком много войн, и каждая дробила Государство на части. Больше подобное не должно повториться. — Это опасная игра, Эйгон. Никто не захочет терять власть по собственной воле. — Люцерис говорила будто через силу. Так, словно любое умственное напряжение опустошало ее, высасывало последнюю энергию, заменяя беспокойством. — Я боюсь за тебя… — Я каждый день сижу на стуле из лезвий, мама. И ни разу еще не порезался. — криво усмехнулся он, коснувшись ее плеча легким успокаивающим жестом. — Я не пропаду. Нервно вздохнув, мать потянулась к нему и, обхватив мощную шею ладонью, пригнула к себе, чтобы чмокнуть в лоб. В нос заполз причудливый аромат холодной спелой сладости — вишня и мята. Все еще его… Не такой… Не похожий. Хвала Богам! — О! — раздалось откуда-то издалека, привлекая внимание. Через двор брел дюжий детина, покачиваясь на широко расставленных ногах. Бутыль в его руке болталась, словно живая. От него несло потом, углем и перегаром, который не могла перебить даже зимняя стужа. — Нет во всем Винтерфелле мужа, что сказал бы правду в рыло мальчишке, возомнившему себя королем! — проревел он, уже в нескольких шагах, и его хриплый голос заставил смолкнуть стук топоров. Прачки замерли с тазами у бедер. Брандон и Эдрик опустили мечи, разом обернувшись на шум. Эйгон почувствовал, как тонкие пальцы матери впились ему в рукав. Люцерис втянула воздух, ее взгляд стал острым и собранным, вся прежняя задумчивость слетела вмиг. Удивительная перемена для той, что всего десять минут назад казалась едва ли не полоумной! Из-за угла казармы высыпала стража в стальных нагрудниках. Белые плащи остались в Гавани, аккуратно сложенными на прикроватных тумбах, так что здесь королевские гвардейцы выделялись разве что столичным апломбом. Эйгон, не отводя глаз от дерзкого наглеца, резко взметнул руку вверх, сжимая кулак. Четкий, отработанный жест. Стража замерла на месте, как вкопанная. Конечно, он узнал его. Сомнений не было! Перед самым его носом маячил кузнец — муж красавицы Мэри Лу, что с неизменной прилежностью согревала постель Правителя вечерами, не рискуя, однако, более задерживаться до рассвета. Не так давно Эгг увидел на ее запястье мрачные, точно кандалы, лиловые синяки, но девушка смолчала, потупившись. А он… Не стал искать ответы, что и без того были очевидны. Альфред, не ожидавший такого, споткнулся о собственные ноги и остановился. Его мутный взгляд попытался сфокусироваться на холодном, спокойном лице Эйгона. Тишина нахлынула внезапно, давящая и полная ожидания. — Я хочу справедливости… — прошипел он, пока растревоженное пойло из бутылки выплескивалось едва не на сапоги Короля. … Справедливости… Эйгон отлично понимал какой именно справедливости желает оскорбленный муж не единожды опороченной девы. Той, которой он не мог дать. — Восемь лет назад… Когда лорду Старку понадобился мой молот, я бросил все и пошел на Юг. К тебе! — он неучтиво ткнул пальцем Эйгону в грудь. — Я и мой брат… Его задушили в давке у Королевских ворот. Как последнего пса! Сшибли с ног и затоптали до смерти. На моих глазах. — Это правда. — тихо сказал Эйгон. Он не отступил ни на шаг, хотя запах перегара и угля теперь был густым и осязаемым, словно камень под ногами. — Имена всех, кто погиб в тот день, записаны в скрижалях Памяти в Белой Башне. Брат твой среди них. Альфред замер, будто слова эти вышли физически ощутимым ударом. Его пальцы обхватили бутыль так, что глина грозилась вот вот треснуть. Мутный взгляд по-волчьи метнулся к страже, к застывшим прачкам, к сыновьям Старка, которые уже перехватили взгляд Эйгона и стояли, готовые двинуться по первому знаку. — Скрижали… — выдохнул кузнец, и в этом выдохе была вся горечь мира. — А моя честь? О ней тоже записано там? Или ее можно топтать, как пса, каждый вечер? Люцерис отпустила рукав сына. Она сделала шаг вперед, тонкая и прямая, как лезвие. Но Эйгон легким движением руки остановил ее. Это была его территория, его диалог. И его вина. — Ты в чем-то ты меня обвиняешь, кузнец? — фигурно изогнул бровь Эйгон. — Скажи. Пусть услышат все. Альфред задержал дыхание. Слова застряли у него в глотке колючим комом. Взгляд его наконец прояснился от ярости и боли. Он смотрел не на Короля, а сквозь него, точно видя все совершенные им непотребства. — Обвиняю?! — взревел он, и бутыль все же треснула в мощном кулаке. — О, нет! Я говорю то, что видят все! Ты — не король! Ты — б*ядский выродок, которого южная сука прижила невесть где! Эйгон все еще держал руку, останавливая стражу, но Эдрик и Бран напару кинулись к кузнецу, что так откровенно оскорбил их мать на глазах у всех. Завязалась потасовка. — Эд, не смей! Бран! — воскликнула Люцерис, заломив руки. — Ты имеешь столько же права попирать задом Железный трон, как и любой в этом дворе — нисколько! — вопил кузнец, пока Эд выворачивал его руку из сустава. — Грязный бастард, возомнивший себя Богом! Думаешь, тебе все можно?! Что над тобой нет суда? — Довольно! Уведите его. — прогремел над двором спокойный, полный силы и уверенности голос. — Криган! — метнулась к нему Люцерис в поисках защиты и равновесия, как и всегда в сложные моменты. — Ты в порядке? — лорд Старк нежно коснулся ее щеки, зная насколько нестабильна теперь супруга. Столь напряженная сцена могла пошатнуть ее, вывести из равновесия. Но все было в порядке. Страх за мальчиков отлично держал ее в реальности. — Отец. — напряженно кивнул Эйгон, понимая, что в произошедшем виноват только он. Задумчивый взгляд его провожал кузнеца, которого тащили прочь подоспевшие гвардейцы. — Ты знаешь что с ним будет? — в голосе Кригана звенела неприкрытая сталь, но рука его бережно лежала на плече супруги. — Ему отрубят голову за оскорбление Короля. Эйгону хватило духу смотреть прямо отцу в глаза. Он не мог уступить, не мог отвести глаза, не мог проиграть. Это раньше мальчишка Эгг гнул голову при малейшей шалости и краснел до самых ушей. Теперь он был Королем, а Король всегда прав. — Ты можешь отменить казнь. Альфред — хороший кузнец и неплохой человек. … Это было бы справедливо… Серое, сшибшись с фиалковым, не уступало. И на один долгий удар сердца Кригану показалось, что это Эймонд Таргариен смотрит на него сквозь глаза их сына. Дерзко, цинично и нагло. — Могу. — наконец сказал Эйгон. — Но не буду. Закон един для всех, отец.