Часть 5. 1/2

Боже, это немного неловко. Э... очередь за молоком оказалась длиннее, чем я думал? Да... просто давайте продолжим. Не забудьте про БОЛЬШУЮ заметку в конце. Если беспокоитесь, что история умрет, не волнуйтесь, этого не произойдет. Как обычно, читайте, комментируйте, критикуйте и бомбите. Глубоко в лесу, за извилистыми горными тропами, спрятанный среди высоких, величественных деревьев, протекал маленький ручеек. А неподалеку от него рыскало некое существо. Хотя называть подобное существом почти грешно. Безусловно, естественным творениям матери-природы, как волкам, медведям, львам и, в частности, людям, свойственно убивать, но их действия продиктованы инстинктами выживания. Эволюция часто сурова и неумолима, но в конечном счете она нейтральна в отношении морали. Да, она ужасна и болезненна, но не зла по своей сути. Это же «существо» темно, и определенно злое. Его по истине демоническая внешность совмещала в себе волчьи черты с характерными костяными пластинами, словно украшениями, созданные больным разумом, и вечно горящими багровыми глазами. Им двигает только одна вещь. Ненависть. Чистая, неподдельная, всепоглощающая ненависть. Чуждый любви и слепой к доброте, в душе его нет самого понятия милосердия. А откуда ему взяться? Души то у него тоже нет. В неком смысле это делало его... невинным, ибо ему никогда не давали выбора в образе мышления. Не получивший в дар ничего, кроме бессмертия и жажды разрушения, у него нет никакой возможности измениться; создатель не вкладывал в него особого смысла, никогда особо не благоволя своим творениям. Беовульф знал об этом, как и его сородичи всевозможных форм и размеров. Это приводило их в ярость. Всех их. Подталкивало совершать акты самого жестокого, психотического, бессмысленного и беспощадного насилия, на которые большинство живых существ даже не способно. А кажущаяся почти бесконечной продолжительность жизни только подливала масла в вечно ревущий ад. До скончания времен обрекая на бессмысленное существование. Гримм не чувствуют ни голода, ни боли, а спят только когда нечем больше заняться. Единственное их желание: убивать. Убивать, крушить, рвать, калечить, разрушать. И, клянусь звездами, сейчас беовульф бушует как никогда. Но это не полностью слепая ярость. Направленная; пугающе сфокусированная ненависть. Ему плевать на птиц или убегающих в паническом исступлении мелких существ. Олени, лоси и другая крупная дичь не достойна его времени. Никто из них. Есть только один тип существ, заслуживающий внимания. Только один. Только они. Избранные. Коварные, слабые, мерзкие личинки. Слишком хитрые, чтобы оставаться в грязи вместе с остальными творениями планеты. Слишком слабые, чтобы заслуживать право на процветание. Он ненавидит их. Ненавидит их всех. Ненависть. Ненависть. Ненависть. Ненависть. Ненависть. НЕНАВИСТЬ. Даже будь слово выжжено на каждом дюйме сотен деревьев, выгравировано на каждом камне, это бы не выразило и самую непостижимо малую долю презрения сего чудовища к человеческому телу, человеческому разуму и человеческой идее, всей той зависти к этим мыслителям, мечтателям и строителям, его ненависти к фермерам, презрения к торговцам, и лютого отвращения к защитникам. Выпотроши всех, разорви каждую прядь их рыхлых мускулов и окропи землю их зловонной кровью ему будет недостаточно, покуда не сотрется сама память об их существовании. Потому он охотится. Рыщет по всему миру в постоянном поиске врага своего рода. Один; необычная ситуация для любого, кто знаком его видом. Гримм редко путешествуют в одиночку, более опытные особи прекрасно осознают опасность подобного; благодаря навыкам, выходящим за рамки вечно преследующего инстинкта резни, беовульф остался единственным выжившим из своей стаи. В его бордовых глазах виднелась искра, искра жестокого разума. Этот гримм не был опытным в своем деле. Пока нет. Факт его выживания продиктован не убийствами, но слишком частыми случайностями и ошибками со стороны защитников человечества и фавничества. Ему только предстояло насладиться звенящими в ушах криками испуганных детей, о… он уже предвкушает. Уничтожение людей и их искусственных собратьев для его рода единственный источник удовольствия, если гримм вообще способны его чувствовать. Но время придет. Скоро. Скоро. Совсем скоро и он развеет их мерзкие останки с вершин самых высоких гор в ямы самых темных пещер забытых всеми тайн. Вот... уже чувствует. Там, на ветру... Один из них близко, и вызываемый им негатив просто восхитителен. Тяга к отрицательным эмоциям, пожалуй, единственный хоть сколько-нибудь полезный дар от создателя, и даже ее беовульф ненавидел, как единственное благо ему дарованное. Бессмертие — его проклятье. Волк остановился, встал на задние лапы, упиревшись мощной когтистой лапой в дерево, втянул воздух и зарычал. Да, очень близко. Острые уши метнулись в сторону грохота, легко различимого даже на фоне журчащего в двадцати ярдах ручья. Бой. Другие гримм скорее всего уже идут. Меж острых клыков потекла слюна. Даже если его опередят, он хочет оказаться там. Он должен быть там. Услышать крики, искупаться в ужасе. Нужно подойти ближе, так же как бой становится ближе... ... Ближе? Ну… разве это плохо? Не нужно будет далеко ходить... Внезапно дерево, на которое гримм уперся, содрогнулось, натужно затрещав, и рухнуло со своего законного места прямо на беовульфа, раздробив ему хребет, чему способствовала его новая более крупная форма. Он взревел от внезапной атаки, вцепившись лапами в землю, дабы вытащить себя из-под временной тюрьмы. На него опустилась тень, волк остановился и посмотрел наверх, пытаясь хотя бы увидеть нападавшего. Но не успел и глазом моргнуть как в голову ему прилетел кулак. Гримм монстры не только в действиях и внешнем виде. Жестокие до почти тошнотворной степени и непостижимо решительные, даже самые слабые из них давали не знающим сего факта людям горький урок. Способные игнорировать сломанные конечности и, даже смертельные, раны, они продолжают наступать, пока их не переломает в кашу. В одиночку ни один обычный мужчина или женщина никогда не сможет сразить его в ближнем бою, не получив вреда в равной или большей степени. Но удар нанесен не обычным человеком. То есть, вообще не человеком. А нечто бóльшим, это стало ясно, когда кулак размозжил голову гримм меж своей бурой морщинистой плотью и слегка податливой, но безразличной землей. И, как тысячи, а может, миллионы до него, беовульф умер, безымянный и забытый.

***

Фыркнув, новая фигура поднялась на двух тонких мощных ногах. Выглядело оно подобно результату соития человека и насекомого, своим странным перекошенным телосложением, громоздким панцирем, длинными тонкими мускулистыми руками и ногами, и превосходящим обычных людей ростом. Из спины его выходили две дополнительных конечности, оканчивающиеся длинными изогнутыми когтями, а над парой сцепленных мандибул два мерзких выпуклых красных глаза изучали теперь уже дымящееся тело. Тут его внимание привлекли упавшие у ручья камни, и те же самые зловещие глаза поискали источник, быстро остановившись на, лениво закинувшей на плечо клинок, приближающейся одинокой фигуре, являющейся причиной его столкновения с деревом. — Чееерт... — не совсем внятно произнес Кроу Бранвен. — Ты выжил, а я-то рассчитывал, что этот удар станет последним. Монстр, словно понимая его, посмотрел вниз на свежую, идущую по диагонали от плеча к бедру, рану, одну из многих украшавших его панцирь. С сочившимися отвратительной бурой жидкостью порезами и прилипшими к телу грязью с листьями, существо походило на жуткий артпроект. Вздрогнув от вида рваных ран, оно глянуло на нападавшего. Раскрывшиеся мандибулы обнажили челюсть с зазубренными игольчатыми зубами, некоторые из которых сколоты, а где-то и вовсе отсутствуют. Фигура зашипела, меж щелей в воздух забрызгала слюна вперемешку с гноем. — Дррр Гоп'кч! РРРой'ка Г'Л! Кроу со вздохом прикрыл глаза и поковырял мизинцем в ухе. — Ага, заканчивай уже. Моя твоя не понимай, а вот башка трещит знатно. Да и наверняка эти твои слова мне не понравятся... Кроу помолчал. — Если только ты не про моих родителей. Тогда это правда. Чудище взвизгнуло и с удивительной быстротой ринулось вперед. Кроу прищурился, опустился и, обхватив Предвестника обеими руками, твердо встал на пути взбесившегося отродья. Взгляд его холоден и расчетлив. Когда гора из плоти и хитина приблизилась, Кроу сделал выпад. С небольшим сопротивлением биомасса уступила металлу. Двое врагов оказались теперь напротив своих первоначальных позиций. Только один из них простоял недолго. Монстр рухнул на землю с полностью отделенными от тела ногами. От резкого пронзительного крика у мужчины зазвенело в ушах. Выпрямившись, он с мрачным видом обернулся, любуясь проделанной работой. — С этого и надо было начинать, — пробормотал он, заглушаемый криками агонии. Источник шума, словно услышав его комментарий, умудрился закричать еще громче от чего бывалый охотник аж вздрогнул. Ладно. Пора заканчивать. Старый воин подошел к извивающейся массе, за кажущейся небрежностью скрывалась настороженность. По его опыту, даже после потери одной-двух конечностей никто, будь то человек или еще кто-либо, никогда не становился полностью беззащитным. Верный этим мыслям, противник, скрежеща зубами, опустил на землю четыре оставшиеся конечности в качестве импровизированных ног и поднялся. Обильно сочащейся гной из нижних обрубков только усилил ужасающий облик. Недожук шатаясь повернулся к нему лицом, подобно порождению кошмаров. В стекленеющих, медленно теряющих цвет глазах ясно выражался гнев и даже отвращение. — СКОР Д'К'ТО... — Рев прервался массивным клинком, вертикально рассекшим лицо на две половины. Монстр скосил взгляд на металл, в буквальном смысле. Мандибулы дважды щелкнули по оружию, отделив дольки друг от друга, прежде чем те широко расправились в судорожной агонии. Затем выпученные жучиные глаза... ну... выпучились, сфокусировавшись на двух разных местах, а затем полностью потухли. С болезненным бульканьем чудище рухнуло на землю, испустив дух. Кроу вздохнул от накатившей усталости и уставился на труп в чьем черепе крепко застряло лезвие его оружия. Другая форма, другой размер, и все такая же заноза в жопе, — отметил он. О, да. К сожалению, это не первая негриммовая (или нечеловеческая) цель, которую охотнику пришлось уничтожить. У Ремнанта появилась новая проблема, и за последние десять лет она стала только серьезнее. Во дворе появились новые детки, и дружить они явно не намерены. Конечно же! Ведь кроме блядских гримм людям так не хватает новых монстров. Кроу не был религиозным человеком. Слишком много плохого в его жизни произошло. И учитывая маленькую историю от Озпина, то, ну... даже если эти двое и существуют, Кроу точно не станет им молиться. Мудаки не удосужились разобраться в своем собственном дерьмовом творении, вероятно, никогда даже и не думая об этом. Во всяком случае, эти последние несколько лет научили его одной простой вещи: Если в этом мире и существуют божества, то они одни из самых садистских и/или апатичных говнюков, какими только может быть живое существо. Иначе с чего ему пришлось иметь дело с по меньшей мере сорока различными монстрами за последние полтора десятка лет в новой войне с тенью? Апатия или садизм. Иначе почему каждый из них как минимум равен по силе обычному гримм (а то и превосходит, как того безголового... беовульфа? Да, беовульфа)? Очко в пользу садизма. Почему он, или кто-либо еще из круга Озпина, если уж на то пошло, вообще должен с этим разбираться? Кто бы за это не ответственен, он заслуживает билет прямо в божью тюрьму, если такая вообще существует. Если да, то она скорее всего заполнена как раз теми, кому и вправду не плевать на людей. Стало тревожно легко определить охотников, которые «в курсе» относительно этой недавней проблемы. Редко ему доводилось видеть людей с таким измученным видом Проворчав, Кроу наступил на глазной орган, от давления тот лопнул и испачкал обувь едкой слизью. Взмах, Предвестник вырван. Вместе с волной гноя и внутренностей. Прямо на второй ботинок. И штаны. Недавно купленные. Взамен замызганных предыдущим монстром. Как же Кроу любит свое проявление. Количество испачканной одежды из-за этих тварей почти смехотворно. Почти. Чертовы твари просто обязаны как-нибудь испоганить ему жизнь. Как по заказу, от медленно остывающего трупа начал подниматься тошнотворных запах, у Кроу даже дыхание сперло. В своей жизни он имел несчастье сталкиваться со зловонием, но, черт возьми, этот смрад просто неописуем. Лучше поскорей закончить работу пока его не вывернуло. Все еще злобно глядя на труп, Кроу полез в карман, вытащил свиток, один из немногих гаджетов, которым он пользуется, и раскрыл. Поскольку взгляд его был все еще прикован к телу (опыт от слишком многих случаев с «умершими» противниками, раздражает и пугает одновременно), он вздрогнул, услышав хруст и почувствовав легкую вибрацию в руках. Посмотрев вниз, Кроу понял причину; в устройстве пробито маленькое аккуратное отверстие, коричневые пятна прямо указывали на источник- ага. Замечательно. Уже и так пьяный, ему позарез захотелось выпить еще. На его лице застыл оскал, направленный в сторону поверженного врага. Даже после смерти эта тварь умудрилась ему поднасрать; сломанное оборудование, вонь словно из задницы, да и просто сам вид... Стоять. Тут он приметил две очень подозрительные детали. Первая: потемневшая трава возле тела монстра. И это не кровь, подобный оттенок коричневого... трудно описать, ближе всего похож на цвет завядшей травы. Вторая, еще менее приятная: жжение в горле и ноздрях. Тут же его аура вспыхнула, отбиваясь от невидимого убийцы. Инстинкты почти мгновенно заставили ветерана-охотника — все-таки подобное звание не так-то легко заслужить — отпрыгнуть от трупа с нецензурным проклятием. Яд. В этой твари ядовитый газ. Да что за срань! Как в случае с любым другим монстром, Кроу радовался, что он убил его далеко от поселения, и одновременно ужасался от возможной альтернативы. Представлять, как гримм проникают в поселение или город всегда неприятно — Кроу слишком много раз становился свидетелем подобного — но от одной мысли, как эти твари нападают на людей, у него прямо-таки сжимались кишки. Но до сих пор ни одна из этих тварей этого не сделала, чудо не иначе. Собственно, это главная причина, по которой о них почти никто не знает. Большинство обычных людей столкнувшись с ними... страшно говорить. Но даже если учесть их равное стремление убивать что гримм, что людей, они все равно появляются в количестве, способном сломить любого, кто понимает последствия. К счастью, есть еще пара моментов, давшие людям и фавнам отсрочку, по крайней мере, на некоторое время: Первый: монстры слишком умны, дабы атаковать поселения, это как и хорошо, так и не очень. Скорее краткосрочный плюс, рискующий обернуться большой катастрофой в будущем. Второй момент чуть менее пугающий: твари кажутся слишком разобщенными между собой, чтобы совершить какое-либо единое нападение как гримм. Черт, он даже видел, как пара из них сражались друг с другом. Единственным комментарием Кроу был: «Клянусь гнилыми сиськами своей матери, зрелище отвратное». Все выше перечисленное только подкрепляет необходимость держать этих тварей как можно дальше от цивилизации. Задача... уже трудно выполнимая. Монстры сильно разбредаются. Слишком. Черт, да тот же недожук, осознано или нет, шел прямо к городу. Долго так продолжаться не может. Все ближе и ближе тот день, когда жители какого-нибудь несчастного городка станут одними из самых невезучих сукиных детей этом в мире. Даже думать страшно. И все же воображение его предало. Перед глазами сложилась картина: две пары глаз, одна серебряная, другая сиреневая, и обе широко раскрыты от ужаса при виде чудовища, мертвого в реальности, но вполне живого в его сознании, приближающегося и булькающего на своем пространном языке. Тут фигура сменилась, приняв форму другого монстра, убитого им несколькими месяцами ранее: гигантский глаз, усеянный бессвязно кричащими ртами. Потом в гуманоида без челюсти и глаз, затем в то пылающее говорящее дерево, а еще то... то нечто- Кроу прикрыл глаза, отгоняя беспокойные мысли. — ... Не будет такого, — сказал он себе вслух, как делал это почти каждый день. Они на Патче. Они в безопасности. Тай всегда рядом. Да и если что, с Академией Сигнал, Патч, вероятно, одно из самых безопасных мест в мире, за исключением Академий, других боевых школ и, конечно же, нескольких частных владений принадлежащих семьям на подобии Шни. Но, — как предательски утверждала часть его разума, — ненадолго. Через четыре года Руби поступит в Бикон. Еще через четыре выпустится. Янг и того раньше. Озпин уже подумывает о вербовке некоторых из выпускников. Будет глупо не сделать этого, когда новая угроза нависла буквально над каждым. Как и очевидным жертвам в будущем, некоторым молодым умам предстоит узнать, насколько их видение мира является ложным. Кроу не хотел подобного для своих племянниц. Даже если и знает, что к концу учебы дочери Саммер и Рэйвен наверняка станут искусными охотницами, остается очевидным одно: если хочешь выжить в качестве охотника нужен опыт, а он не желает, чтобы они встречались с этими... тварями. Гримм уже достаточно. Кроу сунул руку в пальто и вытащил одну из немногих дорогих ему вещей. Фляга. Дорогую для него, по крайней мере. Долгий глоток успокоил расшатанные нервы, а приятно тепло ненадолго прояснило разум. Паника проблем не решит. Только действие. А сейчас действовать просто необходимо. Через тело потекла магия, сжимая его в размерах, превращая руки в крылья, а кожу и ткань в перья. Надолго птица не задержалась на месте, быстро взлетев над деревьями и направившись в сторону хваленого училища будущих защитников Вейла. Полет ожидается долгий. Есть время подумать. О хорошо знакомом враге, так и о новом. Как с ними бороться, и как остановить. Некоторые охотники из круга Озпина (сейчас это скорее небольшая армия), по крайне мере те, кто еще не сломались, часто вполголоса обсуждают нового врага наедине друг с другом; строят догадки об их целях и происхождении. Кроу никогда не принимал в этом участия. Ему не до теорий. Но иногда он задумывался. Откуда они? Почему появились именно сейчас? Что они вообще такое? Никто не знает. Ну, может если один. Озпин что-то знает. Но, конечно, старый хрыч об этом не скажет. Грёбаный интриган. Ему потребовалась целая вечность только, чтобы просто рассказать ему и его любимой сестре о Салем. Ясно только одно: это не ее рук дело. Вроде и неплохо. Но пугающе. Ведь если не королева призвала их... То кто? Кто ответственен? И где они? Каковы их цели? И, самое страшное, чем они заняты сейчас?

***

— До создания башен CCT, — прогудел голос перед классом, — сообщения приходилось доставлять гонцами, что гораздо дольше и менее эффективно... Это психологически парализует. Жон дернул уголком губ. Это важно. Неужели? Только если ты не хочешь остаться на второй год, — ответил он вяло, как и многие другие, сопротивляясь желанию положить голову на парту. Жон их не винил. Сегодня пятница, последнее занятие перед выходными… с мистером Шинаном — учитель истории — человеком, уступающим в харизме разве что кирпичной стене. Хотя нет. Так сравнивать учителя и стену слишком оскорбительно… для стены. У нее шарма и то побольше будет. И окружающие в этом явно солидарны. Словно в доказательство, неподалеку раздался тихий стук: очередной ученик проиграл битву со сном и присоединился к храпящей массе. Явный акт неуважения остался без внимания. В одном ученики были солидарны все: мистеру Шинану следовало уйти на пенсию как минимум двадцать лет назад. — И чем большое расстояние сообщению требовалось преодолеть, тем меньше становились гарантии его доставки, потому большинство семей жили относительно близко, дабы обеспечить контакт друг с другом, что стало причиной общинной изоляции, только недавно начавшей отступать с постройкой башен и изобретением воздушного транспорта. Как же так? — Ньярлатхотеп звучал искренне растерянным и почти испуганным. — История –знание. Знание – благо. Обучение должно приносить удовольствие. Звучишь расстроенным, — заметил Жон, зевая и кладя на зубы ластик карандаша, — хотя могу поклясться, при нашей первой встрече кое-кто говорил будто учиться ему ничему не нужно. Рядом еще один ученик предался грезам, упав лицом в раскрытый учебник. Очередной «лентяй». Да, я расстроен. Он ведь никак не дополняет лекцию информацией, которой не найти в книге. Вообще никак. Ни догадок, ни теорий, даже мнения. Просто повторяет слово в слово. Это... это... не обучение. Нет. Срыгивание. Мерзость, — горячо возразил Ньярлатхотеп. — Кроме того, при встрече я сказал: «За все свое существование мне никогда не приходилось чему-либо учиться». Спасибо, что напомнили, Мистер Совершенство, — огрызнулся Жон. Что поделать, это истина. Мне никогда не приходилось учиться. Но иногда, каждые несколько эонов, я обучался. Обучаться – значит собирать и поддерживать знания. Получать, сохранять, запоминать, и — за исключением опасных для жизни ситуаций — лучше делать это добровольно. Если я расскажу тебе факт, и он привлечет твое внимание, останется в памяти, вызовет желание узнать больше: ты обучишься. Это факт. Все это знают. Всё это знает. Способность к обучению — важнейший критерий разума. А умственный рост — преимуществом в вечной борьбе вселенной. Жон почувствовал, как надвигается очередной властолюбивый монолог. Ньярлатхотепу они очень нравятся. Доминировать необходимо во всех аспектах. Что толку человеку обладать бессмертием или ужасу быть едва постижимым для людского взгляда, — не говоря уже о разуме — когда и то, и другое можно изгнать ритуалом? Насколько смертный дикарь своими когтями, зубами и клинками превосходит чуть более слабое, но превосходящее в технологическом плане существо? Знание, в своей низшей форме, являет собой средство создания уравнителя. Правильное его применение — путь к преимуществу, как в случае с высоко почитаемым и столь же обсуждаемым человечеством «оружием». Бог создал людей, — поддержал неизвестный, — а Сэмюэл Кольт сделал их равными. Жон вздрогнул и протяжно выдохнул. С того самого разговора более года назад, эти милые голоски решили, что во снах его им слишком тесно. Источника он так и не узнал, но у него есть погадки. И они ему не нравятся. …Прямо как в РПГ, — наконец прокомментировал он, массируя низко опустившуюся бровь над тусклыми глазами, вяло моргающими на доску. — Варвар сильнее волшебника, но на стороне чародея интеллект и магия. Жону бы сейчас на уроке сосредоточиться, но внутренний монолог оставался единственной преградой между его лицом и партой. ...Отвратное сравнение. Почему!? — Жон в замешательстве поднял руки. Со стороны можно ошибочно принять, будто его разочарование направлено в сторону учителя. — Разве это не так? С чего нет!? Может и так, — признал Внешний Бог мысленно вздыхая, — но сравнивать это с... игрой. Особенно со столь примитивной. Ой, ну извините, что я пытаюсь все упростить, — ответил блондин, — только так у меня выходит хоть что-то понять! Поблагодари эту ужасную атмосферу, – заключил Ньярлатхотеп. — Здешнему контингенту не помешает хорошая встряска. Не может же все быть настолько плохо... Очередной глухой стук, еще одна жертва сна. Молчание Ньярлатхотепа было убийственным. Хорошо, ладно — признал Жон, — это действительно плохо. Ученик рядом, откинувшийся на спинку стула и фактически храпящий, вздрогнул, ударился коленями о парту и в панике огляделся по сторонам, прежде чем вспомнил, где он сейчас, и плюхнулся на учебник, досматривая сон. ...Супер-пупер плохо. Твой словарный запас остро нуждается в помощи, — голос пришельца был суше пустыни, — возможно медицинской. Эй, я так-то еще старшеклассник. Отвали. Когда-то люди в этом же возрасте довольствовались менее чем четвертью твоих знаний, и все же лингвистическими способностями они превосходили тебя более чем в двое. Какого черта это должно иметь значение? Погоди, не, с чего для тебя это имеет значение!? Стандарты, Жон. Стандарты. Язык, как и обучение — главное отличие вас от животных. Даже если язык — не что иное прогон вирусного, пропитанного грязью воздуха через склизкую, хлюпающую, сжимающуюся плоть и непрерывное щебетания покрытыми слизью костями- Пожалуйста, хватит. — Жон вздрогнул. — Так говорить просто... неправильно. Нет, по-моему, это идеально описывает ваш метод общения. По крайней мере люди прошлого со мной бы согласились. Ладно, как скажешь, но, ИМХО, я не как эти «люди прошлого». Нет. — В его голосе чувствовалась усталость. — И, «ИМХО», не станешь. Эй, это слово есть в словаре. Поздравляю! — Сарказм. — Очередное ужасное сокращение, полученное ценой более десяти тысяч бесконечно более изящных выражений. Воистину, грандиозное торжество терминов. Где же теперь суждено возлежать лаврам языка вашего вида? Может, в неформальных сокращениях? ЧПЧ? КД? Жон почувствовал, как Ньярлатхотеп метафизически вздрогнул. ...Рофл? Ха-ха. Мудень. Каким бы муднем я ни был все-таки есть некоторое утешение в том, что я не подросток. ... Странно, Жону вдруг показалось будто он проиграл в этом споре... Ладно, ладно! — Он провел рукой по растрепанным волосам. — Это... ужасно. Все, ты доволен? Буду, когда ты наконец выйдешь из класса. — Черт, только дай ему палец, и он всю руку откусит. — Просто отвратительно! Ну же, выйди, сам ты и то больше узнаешь. Ну меня будут неприятности. Только если это ископаемое тебя заметит. Жон с еле сдержал усталый стон. Может и не нужно было, но все же. Сколько еще это терпеть? День почти закончился, так ведь? Очень надеюсь. Еще немного совместного гундения мистера Шинана с нескончаемыми жалобами Ньярлатхотепа, и он просто сойдет с ум- о, звонок. С роботизированной точностью учитель остановился на полуслове и закрыл книгу, класс наполнился скрипом стульев, звуками молний рюкзаков и бессмысленной болтовней друзей или знакомых. Мистер Шинан не стал говорить о следующем уроке или задании на выходные. В принципе, он так и не делает. Все написано на доске. Облегчено вздохнув, Жон еще раз помассировал висок. Мда, сойдет, как это он уже не сошел? Жон огляделся по сторонам, наблюдая за сверстниками, все они в неведении о борьбе в его сознании, поглощенные собственными проблемами и заботами. Всевозможные эмоции и язык тела демонстрировали усталость, облегчение, безразличие и, по большей части, сонливость... поразительно, сколько информации можно получить, если потратить совсем немного времени и просто посмотреть на окружающих. В каком-то смысле их вид был даже успокаивающим. Давал понять, что он не одинок в своей... неприязни (хороший выбор) к предмету. Тем не менее, Жон почти забрал комментарий обратно, заметив один-два разочарованных взгляда от некоторых из наиболее «прилежных» учеников. Ну, вы знаете: те самые, которые срываются и кричат стоит им получить девяносто девять баллов на тесте при средней оценке в семьдесят. Задроты в общем. Согласен. Их причитания на обыденность довольно резкие. Совершенно несоразмерные причинам. Знаешь, не существует ни одного закона природы или закона людского, который обязывал бы тебя их терпеть. Всегда есть возможность дать им и вправду серьезный повод покричать... — А вот и о-о-о-очень полезный совет. Так нельзя, ты же знаешь. Ладно, грубиян. В то время как последние ученики покинули кабинет, Жона вдруг привлекло движение в передней части класса. Виновник очевиден — мистер Шинан положил учебник на стол и сел. Интересно, но в народе этого человека считают чем-то вроде музейного экспоната. И не сказать, что люди относятся к нему с почтением, те же одноклассники Жона по большей части его ненавидят. Нет, мистера Шинана считают экспонатом из-за его старости. Консенсус о том, что ему следовало уйти на пенсию лет двадцать назад заключается не только в его стиле преподавания или его отсутствии. Все-таки этот человек еще до бума рождаемости уже жил в Анселе, по крайней мере, так сказали родители. «Он отличный учитель! Ты его полюбишь», — добавили они тепло. У него не хватило духу сказать насколько они ошибались. И вряд ли они оценят мнение его сверстников. Просто мужчина кажется очень странным. Почти сверхъестественным. Каждое его действие минималистично. Нет, скорее даже... механично, как и голос, лишенный какой-либо жизни. Он машина, не человек, — заметил старец, — Очень злая машина. Ну, последнее как-то уж слишком. Эх... несмотря на его удивительно унылую и неинтересную личность уверяю тебя: он очень даже человек. Лучше не стало. — -с? Мистер Арк! Жону хотелось верить, что он не подпрыгнул на обращение. Увы, реальность говорила об обратном. Но на то у него были веские причины. Вот уже почти полгода Жон не слышал от учителя ничего кроме монотонного гула, оставляющего вас либо с тяжелым случаем нарколепсии, как подтвердят многие ученики, либо заставляющего рвать на себе волосы. К счастью, в школе подобного еще не было. Это испытание и без того хрупкой выдержки подростка отличалось искренней интригой (а еще крошечной долей разочарования от крика), прозвучавшей в голосе старика. Вздернутая, как у коровы, бровь за очками только загнала Жона в еще большее замешательство. Смущение это, конечно, несколько преувеличено, но даже самый спокойный подросток склонен драматизировать. Жон не стал исключением, на мгновение подумав, что дорогой пассажир уже доломал его окончательно. Снова. ... Лучше спросить. Ты же это слышал, верно? Да... Голос звучал подозрительно, но Жон все же почувствовал облегчение. По крайней мере он не сходит с ума. В смысле не больше обычного. ...Хмм... Что там? Ньярлатхотеп ответил не сразу. Ну, он не проявляет никаких признаков одержимости. ...И это все? Ладно, а как насчет твоего мнения: с чего вдруг учитель-автоматон внезапно обрел личность? ...Чудище? Мы это уже обсуждали. — Вам что-то нужно? — А! — Он не визжал. Жон мог сказать это с долей гордости, но это все равно не помешало ему пострадать от небольшой дозы смущения. И внезапной нервозности. Или только нервозности? Почему он нервничает? Потому, что учитель поймал его в ступоре? Черт, Жону вдруг очень захотелось исчезнуть отсюда. Откуда ощущение, словно ему угрожает опасность? Он в опасности? Нет. Тогда что- ВОПРОС! Ему задали вопрос! Думай, быстро, ответь на вопрос! ... ... Черт, и что ему сказать? «Решил поинтересоваться, почему вы такой скучный?» Боги, это... с таким же успехом можно сразу просить о задержании. Думай, Жон, думай! Ох, звезды... соври, мальчишка! Это не сложно! — М-мне... просто... э... интересно... ч-что... какая... эм... э... заавтраа... будет...тема... — ответил он запинаясь и кивая, словно убеждая не учителя, а самого себя — жертву дисбаланса подростковых гормонов. Да тебе не только словарный запас пополнять. Мистер Шинан с ним согласился, пусть и неосознанно. Обычно бесстрастное лицо перешло в плоский, ничего не выражающий взгляд поверх бифокальных очков с приподнятой кустистой бровью, заставив Жона чуть ли не свернуться калачиком и умереть от стыда. И факт, что завтра суббота не помогал. К счастью, учитель решил не добивать остатки его достоинства. — Что ж, мистер Арк, поскольку наступают выходные, вы будете выполнять задание, написанное на доске. Ежели же вас интересует следующая тема лекции, то мы будем изучать Великую войну. Жон увидел в этом возможность и наклонился вперед, действуя как можно быстрее. — Вы о той, что была между всеми четырьмя королевствами? — почти выкрикнул он, отчаянно пытаясь увести разговор в сторону от своего социального провала. Мистер Шинан скривился. Жон не мог описать эмоции, стоящие за этим, в голове сущий бардак. — Может, вам известно о какой-то другой Великой войне? Тон его был сухим и саркастичным, очевидно шутка, просто чтоб подразнить. Но эффект оказался неожиданным. Зрение бедняги Жона взорвалось быстро мелькающими образами, практически отбросив его на спинку кресла. Класс, учитель и парты исчезли, сменившись поразительными пейзажами. Он увидел небо, то облачное или ясное и голубое, то затянутое туманом, пеплом и дымом. Иногда это день. Иногда нет. Но независимо от вида над головой, земля под ним практически всегда оставалась неизменной: апокалиптическая пустошь, покрытая жуткой смесью поваленных деревьев, разорванной земли... И людей. Мертвых людей. Жон и раньше видел мертвецов, не считая даже встречу с Ночным Призраком в прошлом году. Концепция смерти ему не чужда будучи в прошлом свидетелем похорон, где умерших представали для прощания. Он видел несколько способов: как в открытом гробу умерший одет в безупречный воскресный наряд, драпированные церемониальные одежды или, черт, просто накрыт белой простыней. Растущий город начинал напоминать плавильный котел для всевозможных культур, познакомив его с самыми разными взглядами на мир, и даже на идею смерти. Трупы, представшие перед ним, казалось, плевали в коллективное лицо скорбящего, который мог бы каким-либо образом связан с удушающей обстановкой перед ним представшей... Повсюду разбросаны во всех возможных позах тела: лицом вверх и смотря полуприкрытыми пустыми глазами на апатичное небо, лицом вниз на поваленных стволах деревьев и бермах или просто растянувшись в грязи. Некоторые ужасно изломаны: без кусков туловища или целых конечностей, начиная от кистей и заканчивая ногами. Одни гнили, наполовину погребенные в грязи или раздувшись плавали в мутной воде кратеров. Другие даже не до конца касались земли, повиснув на кудрявой проволоке. На их изодранных лицах навсегда застыло пустое выражение агонии. Это вотчина войны. Царство смерти и безумия, воздвигнутое мучениками, вольными и невольными. Ничейная земля. И люди хотят ее. Готовы убить за нее. Уже погибнув десятками тысяч именно за этот кусок грунта, и останавливаться они не собираются. Как и год до этого. Рядом с толпой стоял оборванный изможденный мужчина в грязном синем пальто, красной кепке и измазанных малиновых брюках. Некоторые смотрели на него в ужасном ожидании, сжимаясь и вздрагивая от рева взрывов и пейзажа извергающихся гейзеров, время от времени подбрасывающих в небо останки и без того оскверненных тел. Многие вяло смотрели вперед, почти не обращая внимания на грохот пушек, если не считать легкого подергивания век. Эмоции прямо на лицах. Страх у большинства, решимость у немногих, кто еще не сломлен, и смирение у тех, кто жив разве что в физическом плане. Некоторых рвало от зловония и нервов. Удары прекратились. Дыхание стало прерывистым. Пришло время жатвы. — Вперёд! — хрипло закричал мужчина на неизвестном языке, взмахнув рукой, и они выскочили из заполненной грязью канавы с полными паникой и храбростью криками, карабкались вверх по скользкому дереву и прорывались через кровожадную проволоку. За последние два года Смерть собрала хороший урожай. И следующие два ничем отличаться не будут. Так же быстро, как зловещая сцена вонзилась в сознание Жона, так же быстро она и исчезла, оставив мальчика в дикой панике и еле державшегося, чтобы не начать оглядываться по сторонам. Ни скрытого дымом неба. Ни грязи. Ни погибших. Только он и учитель. Всего два человека. Два человека в скучном старом классе, и никогда раньше Жон не был ему так рад. — ... Нет, — тихо ответил он, стараясь не дрожать.