Глава 7. Личный ад

Кажется, я переоценил свои силы. Перемещение, которое для здорового волшебника было бы лишь неприятным рывком, для моего израненного тела оказалось пыткой. Меня скрутило и едва не вывернуло наизнанку. Лишь чудом я удержался на ногах, не расплескав остатки достоинства перед этой странной девушкой. Хотя бы не расщепило, и на том спасибо. Я стоял перед входом в свой родной дом. Из которого вышел сегодня утром. Но тяжёлая чугунная ограда выглядела иначе: чёрная краска облупилась, кое-где проступила ржавчина, а ступени крыльца покрылись мхом. Дом дышал запустением, как старая могила, которую давно не посещали. Страх подкатил к горлу. — Прочти, — сказала Гермиона, протягивая мне клочок пергамента. — На поместье наложены защитные чары, просто так не войти. Я хотел возразить и сказать, что этот дом всегда впустит меня, что магия крови сильнее любых заклинаний. Но сил спорить не было, я взял бумажку, бросил быстрый взгляд на пароль, покачал головой и шагнул вперёд. Магия поместья признала меня. Я почувствовал лёгкое покалывание, словно дом коснулся моей души и вздохнул с облегчением. Он ждал меня. Я открыл дверь, и внутри меня всё замерло, а потом разорвалось на тысячи осколков. Первый шаг дался тяжелее, чем подъём со дна озера. Но я сделал его, потом ещё один, и ещё, пока не остановился в центре вестибюля, который когда-то казался мне воплощением величия рода Блэк. Теперь здесь было пусто и мёртво. Полы, некогда натёртые до блеска домовиками, стёрлись до голых досок, кое-где прогнили и провалились. Обои на стенах висели лохмотьями, открывая голую штукатурку, которая осыпалась на пол мелкими белыми хлопьями. Люстра, помнившая ещё моего прадеда, покосилась и покрылась паутиной. Воздух пах пылью и сыростью, как на кладбище после дождя. Дом умирал, а я умирал вместе с ним. Зачем? Зачем меня спасли? Я стоял на пепелище своей прошлой жизни и смотрел на выжженное поле впереди. Ни семьи, ни идеалов, ради которых стоило бы жить. Ни брата, который мог бы протянуть руку. Только звенящая пустота и незнание, что делать дальше. Хотелось лечь, свернуться клубком около обшарпанных стен и просто выть. Я наделал таких серьёзных ошибок, за которые другие поплатились своими жизнями. Только вот вернуться и исправить уже не получится. Где-то в глубине дома скрипнула половица. Я вздрогнул. — Кхм. Гермиона кашлянула за моей спиной, и я с трудом вернулся в реальность. — Простите, — сказала она тихо. — Я пройду? Думаю, объяснять, где что находится, смысла нет. Давай встретимся в гостиной часов в десять вечера. Тебе хватит времени, чтобы немного обдумать и переварить услышанное? Я кивнул. Говорить мешал болезненный спазм в горле. — Отлично. Может, захочешь поспать. Не знаю. В общем… я даю время побыть одному. А мне нужно найти ещё пару ответов на свои вопросы, чтобы более подробно объяснить всё, что произошло за время твоего… отсутствия. — Хорошо. Гермиона аккуратно обошла меня. Она задела меня плечом, и между нами пробежал разряд: лёгкий, почти неощутимый, но я вздрогнул. Странно. Хотя чему удивляться после всего, что случилось? Девушка почти вышла из комнаты, когда я нашёл в себе силы спросить: — Портреты? Она замерла, не оборачиваясь. — Что? — Портреты моих родителей. И Сириуса. Они здесь? Гермиона повернулась. В её глазах мелькнула боль, но она быстро взяла себя в руки, и спрятала эмоции за маской усталого безразличия. — Да. Поднимись на второй этаж. Там висит закрытый тканью портрет. В рабочем кабинете — отца. А Сириуса… Портрета Сириуса нет. Как и его имени на родовом гобелене. Она развернулась и почти бегом ушла, словно ей физически больно было находиться рядом со мной. Я остался один. Ещё одна пометка к куче вопросов. Ступени жалобно, по-стариковски, скрипели под ногами. На каждой поверхности лежала пыль, толстым серым слоем покрывшая перила, ступени, карнизы. Провёл пальцем по стене и на коже осталась грязная полоса. Я шёл по коридору детства, а вокруг было царство смерти. В конце лестницы, на том месте, где когда-то висела картина с видом на Запретный лес, теперь красовалась огромная красная тряпка: потёртая и выцветшая. Руки дрожали, когда я взялся за край ткани. — Кто посмел? — раздался скрипучий, надтреснутый голос из-под покрывала. — Опять очередная грязнокровка марает своим присутствием семейное поместье? Я отдёрнул ткань. Передо мной был портрет Вальбурги Блэк. Моей матери. Она сидела в кресле, отвернувшись от холста, и что-то перебирала на маленьком столике — иллюзия деятельности, которую создавали художники для магических портретов. Её платье, когда-то чёрное и строгое, выцвело до пепельно-серого, а лицо осунулось и покрылось морщинами, которых я не помнил. Но осанка осталась прежней: гордая, несгибаемая, королевская. — Здравствуй, матушка. Она замерла, а потом медленно, очень медленно, как будто боясь спугнуть видение, повернулась. Шок, отразившийся на её лице, невозможно было описать словами. Глаза расширились, побелевшие пальцы вцепились в подлокотники кресла. Она смотрела на меня и не верила. — Нет… — шепотом. — Нет, не может быть! Кто посмел так жестоко шутить? Вы поплатитесь, поганые жалкие трусы! — Может, — тихо ответил я. — Это я, матушка. Регулус. Живой. И, как видите, не изменившийся с нашей последней встречи. Она долго молчала и смотрела мне в глаза. А потом Вальбурга Блэк заплакала. Я никогда не видел её плачущей. — Ты жив. Ты жив. А мы… мы похоронили тебя, Регулус. Похоронили пустой гроб. Я не разрешила открывать его, когда пришли эти… эти люди из Министерства. Сказала, что мой сын не может лежать в земле. Что он вернётся. Она замолчала, судорожно вытирая щёки тыльной стороной ладони. — Я ждала. Каждый день. Каждый вечер смотрела на дверь и ждала, что ты войдёшь. Отец… — её голос дрогнул, — отец не выдержал. Он искал тебя, а потом просто лёг и умер. Колдомедики сказали — сердце. Слова вонзались в грудь, как ножи. — Я осталась одна, — её голос окреп, снова становясь тем властным и жёстким, который я помнил с детства. — Одна в этом огромном доме, с портретами предков, которые осуждали меня за то, что я не уберегла сыновей. С домовиками, которые шушукались за моей спиной. С проклятым гобеленом, на котором я выжгла имя Сириуса, и на котором появилась дата твоей смерти. — Простите. Я не мог вернуться. Я… я не заслуживал возвращения. — Глупости, — отрезала она. — Ты — Блэк. Ты всегда заслуживаешь вернуться в свой дом. — Но я так сильно во всём ошибался, матушка. Она кивнула, словно только этого и ждала. — Рассказывай, — велела она. И я рассказал всё: про метку, про убийство Мари Дюк, про Беллатрису, которая учила меня пытать, про тошнотворное чувство после каждого рейда. Про медальон, про пещеру, про инферналов. Всё, кроме одного, что Сириус пытался меня спасти. Это было бы слишком жестоко по отношению к ней. Мать слушала молча, не перебивала, не кричала, не проклинала меня за слабость. Только сжимала подлокотники кресла всё крепче, пока костяшки не побелели. А когда я замолчал, она сказала: — Ты поступил как Блэк. Ты осознал ошибку — и попытался её исправить. Это достойно уважения. — Я умер, матушка. — И вернулся. — Она посмотрела мне прямо в глаза. — Значит, судьба решила, что ты нужен этому миру. Не спорь с судьбой, Регулус. Она не любит, когда с ней спорят. Разговор с отцом был короче. Орион Блэк сидел в своём кабинете, окружённый книгами, которые никто не открывал годами. Его портрет был мрачнее — тени залегли под глазами, плечи поникли. Живым отец казался более приветливым. Он не плакал при встрече, только долго смотрел на меня, а потом спросил: — Ты доволен? — Нет, отец. Не доволен. — Тогда всё не зря, — сказал он и отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Я не стал настаивать. В его взгляде было слишком много боли, чтобы я имел право требовать от него прощения или понимания. Идя по коридору второго этажа, ноги сами принесли меня к комнате Сириуса. Дверь была приоткрыта, словно кто-то входил сюда совсем недавно, но не потрудился закрыть её за собой. Я заглянул внутрь. Толстый слой пыли лежал на всём. Шторы, которые никто не дёргал годами, пропускали тусклый свет, падающий на постеры с полуголыми девицами — наследие юности моего брата, которое он так и не снял. Сотни маленьких чёрно-белых снимков, разбросанных по полу, на тумбочке, на подоконнике. Джеймс Поттер, смеющийся, с растрёпанными чёрными волосами. Лили Эванс, красивая, рыжая, с зелёными глазами. Питера Петтигрю и Ремуса Люпина с седыми прядями в волосах, я узнал с трудом. Я нашёл фотографию, на которой Сириус держал на руках маленького мальчика — чёрные волосы торчали во все стороны. Малыш смеялся, хватал крёстного за нос, а Сириус смотрел на него с такой любовью, что у меня перехватило дыхание. Он никогда не смотрел так на меня. Горечь подкатила к горлу, смешиваясь с обидой. Глупой, детской обидой, которую, как я думал, похоронил вместе с собой в той пещере. Сириус, который презирал нашу семью, который сбежал при первой возможности, который называл братом чужого человека — этот Сириус держал на руках чужого ребёнка и улыбался так, будто тот был смыслом его жизни. Я был для него всего лишь младшим братом, которого он стыдился. Аккуратно положив фотографию на тумбочку, я провёл пальцами по стеклу, стирая пыль. — Прощай, Сириус. Я так и не сказал тебе, что ты был прав. Во всём. В последний раз я обвёл комнату взглядом и вышел в коридор. Детская ждала меня в конце коридора. Я знал, что увижу, как только открою дверь: плакаты с Тёмным Лордом, которыми я в шестнадцать лет оклеил все стены, воображая себя великим воином за чистоту крови. Теперь они висели здесь, пыльные и чужие, как насмешка над тем мальчишкой, который верил в ложные идеалы. Сорвать их, сжечь и забыть. Потом наконец-то смыть с себя грязь пещеры, кровь и чужую магию. Свариться заживо в горячей ванне, если получится. Но сначала я дал себе минуту, чтобы просто стоять в тишине и чувствовать, как дом обнимает меня своей болью, своей пылью, своей мёртвой, безнадёжной любовью.