Глава 18. Никакой магии

Fading In the Snow — Amine Bouhafa, Etsuko Chida

Билл вернулся незадолго до заката вместе с родителями. Одной рукой он поддерживал под локоть отца, другой — мать. Молли пошатнулась, судорожно прижав ладонь ко рту. Сначала я не узнал ни её, ни спутника. В памяти Артур Уизли оставался рыжим мужчиной с редеющими волосами и добродушным, слегка растерянным выражением лица. Теперь его голова почти полностью поседела, плечи ссутулились, а глубокие складки возле рта и глаз делали лицо незнакомым. От прежнего Артура сохранился только открытый и мягкий взгляд, несмотря на поселившееся в нём горе. Молли изменилась ещё сильнее. В растрёпанных волосах серебра оказалось почти столько же, сколько рыжины. Заплаканные глаза опухли, губы дрожали. Она перестала замечать окружающее пространство и двигалась лишь потому, что Билл продолжал поддерживать её под руку. Остальные дети остались в другой штаб-квартире. Слишком много перемещений к одному защищённому месту оставило бы заметный магический след, а собирать всю семью в одном убежище во время войны было безрассудно. Билл забрал только родителей, совершив с ними одну совместную аппарацию. Молли обвела гостиную отсутствующим взглядом. Гарри и Гермиона стояли возле лестницы. Увидев их, она замерла, а затем высвободила руку, тяжело и неуверенно, словно каждый шаг приходилось вспоминать заново, пошла навстречу. Гермиона первой раскрыла объятия. Молли прижала её к себе, и несколько секунд обе не издавали ни звука. Потом из груди женщины вырвался короткий, надломленный стон. Подогнувшиеся ноги перестали держать, и Гермиона опустилась вместе с ней на пол. — Моего мальчика больше нет. Его больше нет. Гермиона крепче обхватила её за плечи, но ответить не смогла. Гарри стоял рядом, не решаясь приблизиться. На правой руке всё ещё оставались следы крови Рона. Заметив их, Молли протянула к нему ладонь. — Иди сюда. Этих двух слов оказалось достаточно. Поттер опустился перед ней на колени и позволил притянуть себя к груди. Лицо, до этого почти неподвижное, исказилось. Пальцы вцепились в ткань её пальто. Молли прижимала к себе их обоих — друзей своего погибшего сына, вернувшихся без него. Артур остался возле Билла. Он смотрел на Гарри и Гермиону, сжав губы так сильно, что вокруг них залегли белые складки. Затем перевёл взгляд на лестницу. — Где он? Билл молча указал наверх. Молли разжала руки, позволив Гарри и Гермионе подняться. — Я хочу увидеть сына. — Мам… — Я хочу его увидеть, Билл. В голосе не было ни силы, ни угрозы — только просьба, отказать в которой никто бы не смог. Билл помог ей встать. Артур подошёл с другой стороны, и они вместе направились к лестнице. На первой ступени Молли остановилась и стиснула перила, будто даже это короткое восхождение требовало нечеловеческих усилий. Я не мог больше оставаться в гостиной. Слова Рона ещё звучали в памяти, зелёная вспышка стояла перед глазами, а теперь к ним присоединилось горе его родителей. Пройти вместе с ними наверх, приблизиться к телу или встретиться с Молли взглядом оказалось выше моих сил. Никем не остановленный, я вышел из дома. Похороны начались на закате. Без пышной церемонии и почти без магии. Так решил Артур: последнее, что семья могла сделать для Рона, она сделает собственными руками. Никто не стал с ним спорить. Могилу Билл и Гарри успели вырыть за границей купола, удерживавшего непогоду возле коттеджа, но внутри внешнего контура скрывающих чар. Здесь снова чувствовались ветер и дождь, однако со стороны утёс казался пустынным. Рона уложили в простой деревянный гроб. Билл, Артур и Гарри опустили его в землю при помощи двух крепких верёвок. Парня похоронили на краю утёса, неподалёку от места, где ещё несколько месяцев назад он смеялся, резвясь с Биллом у воды. Ветер трепал рыжие волосы старшего Уизли, и на мгновение мне показалось, что возле могилы стоит сам Рон — высокий, веснушчатый и упрямый. Но Билл повернул голову, и шрам на его лице разрушил иллюзию. Артур смотрел на гроб, словно пытался запомнить каждую царапину на тёмных досках. Молли стояла между Флёр и Гермионой. Вместе со слезами из неё ушли все силы. Когда гроб коснулся дна, женщина качнулась, но удержалась. Первая горсть земли ударила по деревянной крышке. Молли вырвалась из рук невестки и упала возле могилы. Пальцы впились в мокрую землю. — Нет… Нет, пожалуйста… Артур опустился рядом, обнимая её за плечи, но поднять не пытался. — Он боится темноты, — повторяла Молли, захлёбываясь слезами. — Артур, он не любит темноту. Нельзя оставлять его там одного. Муж прижал её к себе и закрыл глаза. По его щеке медленно скатилась единственная слеза. — Он не один, Молли. От этих слов она заплакала ещё сильнее. Рыдания разносились над утёсом, смешиваясь с шумом моря. Гарри сжимал руку Гермионы. Она не плакала, но по мертвенно-бледному лицу и остановившемуся взгляду было понятно, каких усилий ей стоило держаться. Короткий, совершенно неуместный укол заставил меня отвернуться. Даже сейчас собственные чувства умудрялись вызывать отвращение. Флёр прижалась к плечу мужа. Намокшие под моросящим дождём золотистые волосы казались единственным светлым пятном в серой, промозглой картине. Люпин и Грюм о чём-то перешептывались вдали от процессии, не нарушая горя скорбящих. Я стоял в стороне. Никто не звал ближе, но и не прогонял. Для семьи Рона я оставался чужим — человеком, произнёсшим последнее заклинание. И всё же уйти до окончания похорон не имел права. Всю церемонию море тянуло меня к себе. Когда могилу засыпали и Молли позволила Артуру увести себя к дому, я спустился по узкой тропе к берегу. Сняв ботинки, опустил ноги в ледяную воду. Волны мерно набегали на берег, ненадолго скрывая ступни под серой пеной. Холод постепенно пробирался под одежду, пальцы немели, ветер обжигал лицо. Так было правильно. Именно этого я заслуживал. Где-то глубоко внутри продолжала пульсировать чужая боль — глухое, всепоглощающее горе, не оставлявшее места ничему другому. Неизвестно, сколько времени прошло, но ноги потеряли чувствительность, зуб на зуб не попадал. Пришлось обуться и наложить согревающие чары, ослабив их действие настолько, чтобы лишь унять дрожь. Присутствие Гермионы почувствовалось раньше, чем её шаги. Она села рядом, плотнее запахнув чёрное пальто. Ветер трепал распущенные волосы, окончательно запутывая непослушные пряди. Мы молча смотрели на море. — Ты весь промок. — Трудно не заметить. — Если ты думаешь, что я виню тебя, то ошибаешься. — Я убил твоего друга. — Ты сделал то, о чём он просил. Взял на себя то, на что не были способны ни Гарри, ни Билл… ни я. — Но смотреть на меня ты пока не можешь. Гермиона ответила не сразу. Волна разбилась о камни, рассыпавшись мелкими брызгами. — Не могу. Когда закрываю глаза, вижу зелёный свет и слышу его просьбу. Понимаю, что без тебя он мучился бы ещё неизвестно сколько. И я благодарна тебе. Наверное, именно это хуже всего. Гораздо легче было бы услышать обвинение. — Почему? — Потому что благодарить за смерть Рона кажется предательством. Будто какая-то часть меня рада, что всё закончилось и что он больше не кричит. — Она судорожно втянула воздух. — А я не имею права испытывать облегчение. — Облегчение оттого, что близкому человеку больше не больно, не означает, что ты хотела его смерти. — Знаю. По крайней мере, должна знать. Но правильные слова ничего не меняют. Она спрятала ладони в рукавах пальто. — Меня не было рядом с ними в Малфой-мэноре. Крестраж вырвал меня оттуда, я не выбирала уходить, но это не мешает мне думать: останься я там, всё могло сложиться иначе. Может быть, Рона бы не прокляли. Может быть, сумела бы остановить Беллатрису. Может быть… — А может быть, ты лежала бы рядом с ним. — Да, — резко ответила Гермиона. — Я это понимаю. И ненавижу себя за то, что продолжаю перебирать невозможные варианты. В её голосе впервые за весь разговор появилась злость, направленная сразу на меня, на себя и на весь мир. — Потом у меня было больше двух недель. Две недели в библиотеке Блэков. Сотни книг, тёмные рукописи, ты рядом. Я должна была узнать об этом проклятии раньше. — Ты не могла искать средство от болезни, о существовании которой не знала. — Но когда узнала, всё равно не нашла способ. Притащила старый фолиант, заставила всех поверить, что точечный огонь сработает… и лишь дала Рону ещё немного надежды перед смертью. — План был разумным. Я согласился с ним. Билл и Поттер тоже. Если тебе нужен виноватый, придётся обвинить нас всех. — Я уже обвиняю, — горько усмехнулась она. — Но себя — громче остальных. — Зачем ты рассказываешь мне это? Ответ затерялся в шуме волн. Гермиона наконец повернула голову. В покрасневших глазах не было прежней настороженности, только усталость, которой она больше не пыталась от меня заслониться. — Потому что ты всё равно чувствуешь мои эмоции. И потому что… — Следующее признание давалось тяжелее предыдущих. — Потому что я доверяю тебе достаточно, чтобы не притворяться, будто их нет. Не знаю, правильно ли это. Не знаю даже, когда успела начать тебе доверять. Но рядом с тобой мне сейчас не нужно доказывать, что я способна выдержать всё одна. Признание застало меня врасплох. — Тогда не притворяйся. Гермиона ничего не ответила. Я снова попытался отгородиться от её горя, выстроить привычную стену и оставить между нами хотя бы собственные мысли. — Не надо, — тихо произнесла она. — Что? — Закрываться. Я всё равно чувствую твою боль почти так же ясно, как собственную. — Тебе и без неё достаточно своей. — Она всё равно до меня доходит. Окклюменция только превращает её во что-то холодное и бесформенное. От этого не становится легче. Гермиона осторожно придвинулась и положила голову мне на плечо. Я не обнял её, боясь разрушить хрупкое равновесие, только позволил ладони коснуться холодных пальцев. Тепло пришло не от электрического разряда нашей связи и не от согревающих чар. Его дарило простое человеческое прикосновение — никакой магии. Время утратило значение. Гермиона тихо плакала, не пытаясь спрятать слёзы, а я продолжал смотреть на серую линию горизонта. Когда плач стих, она поднялась и на прощание сжала мою руку. — Мне нужно вернуться. Гарри не должен оставаться один. — Иди. Проводив её взглядом, я снова повернулся к морю. Холод вернулся, однако прежней пустоты уже не было. На плече сохранялся едва уловимый след прикосновения, для которого не понадобилось ни единого заклинания. Оставаться на берегу дольше не имело смысла. Поднявшись, я направился обратно к утёсу. Навстречу вышел Ремус. Каштановые волосы покрывала паутина седины, морщины залегли возле глаз и рта. Этот контраст всё ещё казался невозможным: в памяти Люпин оставался нескладным парнем с потёртой сумкой и настороженным взглядом. — Глядя на тебя сейчас, я вспоминаю, как ты пришёл в Хогвартс, — заговорил он, поравнявшись со мной. — Маленький, напуганный, с блокнотом, в который записывал всё, что говорили старшекурсники. Сириус тогда предупредил: «Мой брат — зануда, но не смейте его обижать». — Не припомню, чтобы после моего распределения на Слизерин он хоть как-то проявлял заботу. — Он многого тебе не говорил. Вообще не умел говорить правильные вещи правильным людям. Но любил тебя по-своему, криво и неумело. Ремус остановился у большого валуна, защищавшего от ветра. — Когда ты исчез, Сириус винил себя. Говорил, что должен был раньше до тебя достучаться, заставить выслушать. После Азкабана, когда собрания Ордена проходили на Гриммо, он часами стоял перед семейным гобеленом и разговаривал с твоим вышитым именем, словно ты мог его услышать. — Это не его вина. Я сам выбрал, кем стать. Ты обещал ответить на мои вопросы. У меня он только один: как ты мог поверить? Ремус нахмурился. — О чём ты? — Ты был его лучшим другом. Знал его лучше, чем кто-либо из оставшихся в живых. И всё же поверил, что Сириус предал Поттеров, убил Питера и двенадцать магглов. Каждое слово выходило резче предыдущего. Ремус не перебивал и не пытался остановить меня. — Его бросили в Азкабан без суда, — продолжил я. — На двенадцать лет. А ты ни разу не усомнился? — Сомневался. Но недостаточно. — Удобное признание спустя столько лет. Ремус побледнел, но выдержал мой гнев. — В последние месяцы прошлой войны мы знали, что среди нас есть предатель. Сириус подозревал меня, а я об этом не знал. Мне не рассказали, что Хранителем тайны в последний момент сделали Питера. Потом Джеймс и Лили погибли, Питер исчез, на улице остались тела магглов, а Сириуса нашли смеющимся посреди всего этого. Я увидел то, что от меня ожидали увидеть, и позволил остальным решить за меня, кем оказался мой друг. — Ты ведь знал, как он смеётся, когда ему страшно. Лицо Ремуса дрогнуло. — Знал. — Но предпочёл забыть. — Да. В его коротком ответе не было попытки оправдаться, и от этого злость только усилилась. — Ты должен был бороться за него. Потребовать суда. Добиться допроса под Веритасерумом. Хотя бы прийти к нему и спросить. — Должен был, — повторил Ремус. — Но я потерял всех за одну ночь и оказался слишком сломлен, чтобы усомниться в картине, которую мне показали. Это не оправдание, Регулус. Я прожил с этим достаточно долго, чтобы перестать их искать. Хотелось обвинить его снова. Сказать, что Сириус провёл двенадцать лет среди дементоров, пока лучший друг оплакивал его как предателя. Только обвинение застряло в горле. Я сам когда-то оттолкнул протянутую братом руку, а теперь требовал от другого человека той верности, которую не сумел проявить. Это не избавляло Ремуса от вины. Но и мне не давало права судить его с лёгкостью. Люпин некоторое время молчал, глядя на бушующее море. — Человека слишком легко свести к худшему, что с ним связано, — наконец произнёс он. — Ты знаешь, что я оборотень? — Догадывался. — Оборотень — то, чем я являюсь. Чудовище — то, кем мог бы позволить себе стать. Мне понадобилось много лет, чтобы понять разницу. — Хочешь сказать, что я не чудовище? — Не мне это решать. Ответ прозвучал неожиданно. — Ты сделал один выбор, а затем другой. Второй не стирает первого, но доказывает, что он не был единственным. — Не знаю, какой из них в итоге перевесит. — И я не знаю. Но теперь у тебя есть время выяснить. Ветер усилился, заставив край его потрёпанного пальто затрепетать. Я не знал, что ещё сказать или о чём спросить. Прощать Ремуса не хотелось, обвинять дальше — тоже. — Остальные вопросы придётся отложить, — произнёс он. — Тебя ждёт Грюм. Ремус направился к коттеджу. Я пошёл следом, оставив между нами несколько шагов.