Глава 23. Тишина перед бурей

Я стояла на крыльце, провожая взглядом Гарри, Регулуса, Билла и Грюма, чьи фигуры, исказившись под действием аппарации, на мгновение сжались в тёмные точки и исчезли с почти невесомым хлопком. Там, где ещё несколько секунд назад находились четверо мужчин, осталась лишь примятая трава, быстро распрямлявшаяся под холодным ночным дождём. Вместе с ними исчезло и напряжение, удерживавшее меня на месте в течение последних часов. Только вот вместо облегчения пришла тревога, не имевшая пока ни формы, ни причины, а потому казавшаяся особенно невыносимой. Постояв ещё немного и прислушавшись к едва ощутимому следу Регулуса, сохранявшемуся где-то на границе сознания, я резко развернулась и поднялась в комнату, где на кровати лежала приготовленная заранее сумка. Два последних дня, делая вид, будто занимаюсь исключительно планом проникновения в Гринготтс, я возвращалась к мысли, которую до сих пор не решалась высказать вслух. Чаша Пуффендуй, если наше предположение окажется верным, станет четвёртым уничтоженным крестражем. Меч Гриффиндора, впитавший яд василиска и подчинявшийся лишь достойному гриффиндорцу, Волан-де-Морт едва ли мог превратить в сосуд для собственной души, однако оставалась ещё одна реликвия, связанная с основательницей Хогвартса и исчезнувшая так давно, что большинство историков считало её легендой. Диадема Кандиды Когтевран. Я перечитывала всё, что удалось найти в книгах Билла и Блэков, пока строчки не начинали расплываться, а свечи, догорая до основания, не заливали воском поля пожелтевших страниц. Из разрозненных упоминаний складывалась история, в которой было слишком много пробелов: диадема, якобы даровавшая мудрость своей владелице, исчезла ещё при жизни Кандиды, после чего на протяжении столетий её искали коллекционеры, учёные и тёмные маги, не оставившие ни одного достоверного свидетельства. Любой другой человек мог бы счесть это тупиком, но Волан-де-Морт выбирал не случайные драгоценности. Превращая в крестражи вещи, принадлежавшие основателям школы, он присваивал их историю, словно само прикосновение к реликвиям позволяло ему поставить собственное имя рядом с именами тех, кто создал Хогвартс. Если Чаша действительно находилась в хранилище Лестрейнджей, диадема почти неизбежно должна была оказаться ещё одним сосудом. Оставалось понять, где он её нашёл и куда спрятал. Ответ мог находиться у Лавгудов. Несколько лет назад, разговаривая с Полумной в коридоре Хогвартса, я услышала, что её мать изучала исчезнувшие магические реликвии и оставила после себя заметки, которые Ксенофилиус собирался когда-нибудь опубликовать в «Придире». Тогда эта фраза показалась мне очередным обрывком странной семейной истории, однако теперь, всплыв в памяти с пугающей ясностью, превратилась в единственную доступную зацепку. Решение было принято ещё накануне, но покинуть «Ракушку» прежде, чем остальные отправятся в Гринготтс, я не могла. Узнав о моём намерении, Гарри непременно потребовал бы отложить одну из операций, а Регулус, почувствовав через связь мою решимость, постарался бы остаться. Теперь же, когда до истечения оговорённых трёх часов оставалось достаточно времени, я рассчитывала добраться до Лавгудов, изучить записи Пандоры и вернуться прежде, чем моё отсутствие успеют обнаружить. Застегнув сумку и спрятав палочку в рукав, я вышла в коридор, стараясь ступать бесшумно, однако на последней ступени меня остановил усталый голос. — И куда ты собралась посреди ночи? Люпин, вернувшийся утром из убежища после полнолуния, стоял в дверях гостиной, опираясь плечом о косяк. Превращение обошлось с ним жестоко: лицо осунулось, на скуле темнела свежая царапина, а движения, обычно спокойные и точные, были резкими и выдавали слабость. Несмотря на изнеможение, Ремус оставался настороже, и внимательный взгляд, остановившийся на моей сумке, не позволял надеяться на убедительную ложь. — Мне нужно ненадолго уйти. — Это я уже понял. Спустившись с последней ступени, я остановилась напротив него, заранее подбирая доводы, каждый из которых, едва возникнув, казался недостаточно веским. — Я нашла след ещё одного крестража. Возможно, у Лавгудов сохранились сведения о диадеме Когтевран, которую много лет изучала Пандора. Если мои подозрения подтвердятся, мы получим следующую цель, не потеряв нескольких недель. — Значит, дождёмся возвращения остальных и решим, как добраться до Лавгудов безопасно. — К этому времени дом может опустеть, записи исчезнуть, а Пожиратели — узнать, что Чашу забрали. После ограбления Гринготтса Тот-Кого-Нельзя-Называть проверит остальные крестражи, поэтому сейчас у нас есть несколько часов, в течение которых он ещё не понимает, что происходит. Ремус, выслушав меня, тяжело провёл ладонью по лицу. — Допустим, ты права насчёт времени, но одна всё равно не пойдёшь. Дай мне несколько минут: я переоденусь и отправлюсь с тобой. — Ты едва стоишь. — Поэтому буду особенно заинтересован в том, чтобы вернуться быстро. Позволив Ремусу сопровождать меня, я должна была либо ждать, пока он придёт в себя, либо подвергнуть его опасности в состоянии, когда даже аппарация могла закончиться расщеплением. Кроме того, стоило ему узнать, что я намерена покинуть защитный контур, как он обязан был сообщить Флёр, после чего мой короткий поиск превратился бы в новый совет Ордена. — Я вернусь меньше чем через час. — Нет, Гермиона. Произнесённое без раздражения, это слово прозвучало окончательно. Ремус отступил от двери, преграждая коридор, и, хотя палочку не достал, выражение его лица не оставляло сомнений: пройти мимо он не позволит. — Я не ребёнок, которого можно запереть в комнате ради его же блага. — Знаю, однако ты измучена, напугана и собираешься в одиночку покинуть единственное защищённое место, пока остальные грабят Гринготтс. Если ты не вернёшься, Гарри бросит всё и отправится искать тебя. Регулус, судя по тому, что я успел понять, поступит ещё безрассуднее. Ты хочешь разделить их внимание в тот момент, когда любая ошибка может стоить нам жизни? Он был прав, и сознание собственной неправоты, вместо того чтобы остановить, лишь усилило отчаяние. Каждый потерянный час приближал мгновение, когда Волан-де-Морт узнает о Чаше, а сидеть в «Ракушке», прислушиваясь к чужой боли и ожидая возвращения тех, кому позволили рисковать, становилось невыносимо. — Отойди, Ремус. — Не могу. Палочка выскользнула из рукава прежде, чем я позволила себе обдумать последствия. — Прости. Алый луч, сорвавшийся с кончика, ударил Люпина в грудь. Удивление, появившееся в его глазах, оказалось страшнее любого обвинения. Не успев ни защититься, ни произнести моё имя, он осел на пол, словно тело, до последнего державшееся одной силой воли, наконец отказалось повиноваться. Несколько мгновений я стояла над ним, слушая собственное тяжёлое дыхание. Отменить сделанное было невозможно, но оставить Ремуса лежать в коридоре я тоже не могла. Опустившись рядом, проверила пульс, наложила согревающие чары и отправила серебрянную выдру к Флёр, находившейся в комнате наверху. — Он очнётся через двадцать минут, — затем прошептала Люпину, хотя он меня и не слышал. — Надеюсь, этого хватит, чтобы ты не успел меня остановить и всё же успел простить. На улице ветер ударил в лицо солёной прохладой. Переступив границу защитного поля и сосредоточившись на холме возле Оттери-Сент-Кэчпоул, который Полумна однажды описывала с такой подробностью, будто приглашала меня в гости, я позволила аппарации вырвать себя из ночи. Мир сжался в болезненный узел, а затем, развернувшись, выбросил меня на склон, покрытый сухой травой. Воздух здесь был теплее, пах пылью и нагретой землёй. На вершине холма, напоминая шахматную ладью, забытую великаном посреди пустой доски, возвышался дом Лавгудов — узкий, многоэтажный, с покосившимися стенами, башенками и окнами, обращёнными в разные стороны. Поднимаясь по тропе, я несколько раз оглянулась. Ничего подозрительного, но тишина, окружавшая дом, казалась не мирной, а настороженной. Даже ветер, шевеливший сухие ветви, словно избегал прикасаться к окнам. Крыльцо застонало под ногами, и почти сразу за дверью послышались шаги. Полумна, появившаяся на пороге, изменилась меньше, чем остальные: длинные светлые волосы, спутанные и свободно падавшие на плечи, серебристые глаза, смотревшие с обычной рассеянной внимательностью, и спокойствие, которое постороннему могло показаться безразличием. — Гермиона, — произнесла она, будто мой ночной визит не заключал в себе ничего необычного. — Я думала, что сегодня кто-нибудь придёт. Птицы возле западного окна весь вечер замолкают одновременно, а они делают так, только когда за домом наблюдают. Холод, не имевший отношения к погоде, прошёл вдоль позвоночника. — Кто за вами наблюдает? — Папа считает, что Пожиратели. После нескольких статей о Гарри они стали присылать письма, в которых совсем нет обратного адреса, зато иногда остаётся пепел. — Тогда мне нельзя здесь задерживаться. — Но ты ведь пришла не просто навестить нас. Полумна отступила, пропуская меня внутрь. Комната, круглая, как внутренность башни, была заставлена книгами, кипами «Придиры» и коробками с образцами неизвестных растений. Со стропил свисали связки трав, наполняя воздух горьковатым запахом, а на стенах, соседствуя с картами звёздного неба, висели рисунки существ, существование которых я прежде оспаривала. Ксенофилиус Лавгуд сидел за столом, разбирая пожелтевшие листы, и при моём появлении поднялся так поспешно, что едва не опрокинул чернильницу. — Мисс Грейнджер, не ожидал увидеть вас в столь поздний час. Его приветливость была искренней, однако тревожный взгляд, брошенный на окна, подтверждал слова дочери. — Мне нужны записи Пандоры об исчезнувших реликвиях, особенно о диадеме Кандиды Когтевран. Полумна однажды упомянула, что её мать занималась этой темой. Ксенофилиус, не задавая вопросов, подошёл к высокому шкафу и, отодвинув несколько журналов, достал тонкую папку, перевязанную выцветшей синей лентой. — Пандора посвятила диадеме почти три года, — пояснил он, осторожно укладывая записи на стол. — Она не верила, что столь могущественная вещь могла исчезнуть бесследно, однако успела установить лишь то, что официальная история начинается с намеренной лжи. Развязав ленту, я принялась перебирать хрупкие листы, покрытые мелким почерком. Большинство заметок касалось свойств диадемы, способов распознавания подделок и безуспешных поисков, предпринимавшихся в разные века, но на одной из страниц обнаружилась выписка из старинной албанской хроники. — «Елена, дочь Кандиды, покинула северные земли, унеся венец матери, и скрылась в лесах за Адриатическим морем», — прочитала я. — Почему в школьной истории об этом ничего не говорится? — Потому что основательница Когтеврана не хотела, чтобы потомки знали о предательстве дочери, — ответил Ксенофилиус. — По версии Пандоры, Елена украла диадему, надеясь превзойти мать, а после смерти стала Серой Дамой. Артефакт же остался в Албании, спрятанный в дупле дерева. Албания. Реддл исчез там после окончания Хогвартса, а много лет спустя, утратив тело, вновь скрывался в албанских лесах. Совпадение было настолько точным, что переставало быть таковым. — Он нашёл её, — прошептала я, чувствуя, как разрозненные сведения соединяются. — Узнал тайну у призрака, отправился в Албанию и забрал диадему. — Кто? — насторожился Ксенофилиус. Не ответив, я продолжала листать записи, пока Полумна, сидевшая напротив, не коснулась пальцем нарисованного на полях венца. — Если вещь была для него важна, он мог вернуть её туда, где сам чувствовал себя важным. — В Хогвартс, — произнесла я. Волан-де-Морт считал школу своим первым настоящим домом, источником силы и доказательством собственной исключительности. Возвратившись туда уже после исчезновения, он просил Дамблдора принять его преподавателем, хотя едва ли всерьёз рассчитывал получить место. Возможно, собеседование было лишь предлогом, позволившим проникнуть в замок и спрятать крестраж. Но где можно укрыть диадему так, чтобы ни директор, ни преподаватели не нашли её десятилетиями? Ответ пришёл не сразу. Вспомнилась Выручай-комната, менявшая облик в зависимости от нужд вошедшего, а вслед за ней — рассказ Гарри о зале, заполненном вещами, которые поколения учеников прятали от учителей. Там покоились сломанные шкафы, запрещённые книги, испорченные артефакты и тысячи предметов, давно утративших владельцев. Комната спрятанных вещей. Реддл, уверенный, что один постиг тайны Хогвартса, мог увидеть в ней убежище, недоступное остальным, не понимая, что сотни учеников находили его задолго до него. — Она в школе, — выдохнула я. — Всё это время диадема находилась в Хогвартсе. Полумна посмотрела на меня. — Ты говоришь не просто о диадеме. — Её превратили в сосуд для части его души. Ксенофилиус отшатнулся, вцепившись в край стола, а Полумна лишь опустила взгляд на рисунок, словно полученное подтверждение оказалось страшным, но не неожиданным. — Тёмные маги любят портить светлые вещи, — заметила она. — Им кажется, что так чужая красота начинает принадлежать им. Я собиралась ответить, когда связь, до сих пор остававшаяся приглушённой и далёкой, вспыхнула мучительной болью. Правое плечо будто пронзил раскалённый шип, вслед за ним по руке разлился ледяной холод, заставивший пальцы разжаться. Папка упала на стол, листы рассыпались, а я, не удержавшись, опёрлась ладонью о край. Регулус был ранен. Это ощущение не походило ни на тревогу, ни на отголосок усталости: что-то чужое, ядовитое и быстрое проникало в его кровь, отдаляя сознание и одновременно усиливая страх, который он пытался подавить. — Мне нужно вернуться. Я едва успела выпрямиться, когда защитные чары дома содрогнулись. В окнах жалобно зазвенели стёкла, удар расколол дверь, но не сорвал её. Полумна погасила лампы, и комната погрузилась в темноту, нарушаемую лишь красноватыми вспышками за окнами. — Их четверо, — сообщила она, выглянув через щель между занавесками. — Один у заднего выхода. Со следующим ударом в дом ворвались пыль, ночной воздух и две фигуры в чёрных мантиях, за которыми двигались остальные. Поднятый щит принял на себя первое проклятие, предназначенное Ксенофилиусу. Багровый луч, ударившись о защиту, ушёл в потолок, и балки содрогнулись, осыпая нас штукатуркой. Полумна, отступив к отцу, взмахнула палочкой: её певучее заклинание превратило рассыпанные по полу типографские литеры в стаю металлических птиц, вцепившихся ближайшему Пожирателю в лицо. — В коридор! — крикнула я Лавгудам, отражая режущий луч. Ксенофилиус не успел отойти. Проклятие, пробив край щита, разорвало ему плечо и отбросило к стене, где он, ударившись затылком, тяжело сполз на пол. Полумна бросилась к отцу, одновременно создавая перед ними прозрачную преграду, а я, оказавшись между ними и нападавшими, послала в дверной проём взрывное заклинание. Камень и дерево разлетелись, сбив с ног одного из Пожирателей, но двое других, рассредоточившись, вошли через окна. Дом, слишком тесный для настоящей дуэли, наполнился вспышками, грохотом и запахом горелой древесины. Заклинания, отражаясь от стен, разбивали мебель, срывали со строп связки трав и превращали воздух в облако пыли, сквозь которое едва различались силуэты. Уклонившись от багрового луча, я направила в пол Депульсо, заставив доски подняться волной и опрокинуть противника. Второго обезоружила Полумна, чьё спокойствие не исчезло даже тогда, когда осколок стекла рассёк ей щёку. Однако мужчина, прижатый металлическими птицами к стене, сумел освободиться и, отбросив их огненным кольцом, направил палочку на неё. Время замедлилось, вместив в одно мгновение слишком многое: губы Пожирателя, складывающиеся в начало смертельного проклятия, Полумну, склонившуюся над раненым отцом и не замечавшую угрозы. Рассыпавшиеся в воздухе осколки, застывшие на пути к её спине, собственную палочку, уже поднятую, хотя ни одного безопасного заклинания, способного остановить его вовремя, я вспомнить не могла. Чтобы убить, необходимо желать смерти. Когда-то эти слова казались мне доказательством непреодолимой границы между нами и теми, с кем мы сражались. Но в ту секунду, увидев, как зелёное сияние рождается на кончике чужой палочки, я не захотела обезоружить Пожирателя, оглушить или отбросить его. Не оставив в себе места ни сомнению, ни милосердию, пожелала только одного — чтобы он умер прежде, чем успеет убить Полумну. — Авада Кедавра! Зелёный луч пронзил пыльный воздух и ударил мужчину в грудь. Его лицо, на котором ещё сохранялось выражение яростного торжества, застыло, палочка выпала из пальцев, а тело, лишившись опоры, рухнуло среди осколков. Мир не остановился, никто не закричал, стены не содрогнулись, магия не оставила на моей руке зримого клейма. Человек просто перестал существовать, тогда как я осталась стоять с вытянутой палочкой, зная, что произнесла заклинание правильно именно потому, что в тот миг хотела его смерти. Осознание, холодное и липкое, не успело укорениться. Один из оставшихся Пожирателей, увидев мёртвого товарища, отступил к окну, а второй метнул в меня проклятие, которое Полумна отбила неожиданно сильным щитом. — Гермиона, нам пора, — напомнила она с удивительной мягкостью, словно возвращая меня издалека. Ксенофилиус, с трудом поднявшийся на ноги, прижимал ладонь к окровавленному плечу. Поддерживая его, Полумна повела отца к кухне, пока я, обрушив между нами и нападавшими книжный шкаф, прикрывала отступление. Задняя дверь оказалась запечатана, но наложенный снаружи контур ещё не успел сомкнуться. Разбив заклятие и пропустив Лавгудов вперёд, я вышла последней. Мы бежали вниз по склону, пригибаясь от летевших вслед заклинаний. Земля взрывалась под ногами, сухая трава вспыхивала, а голоса преследователей приближались, обещая подкрепление. Достигнув границы антиаппарационного поля и почувствовав, как давление на магию ослабевает, я схватила Полумну за руку. Она удерживала отца, едва сохранявшего сознание. — Не отпускайте друг друга. Сосредоточиться на «Ракушке» оказалось труднее, чем прежде. Боль Регулуса, усиливаясь, перебивала мысли, а воспоминание о мёртвом Пожирателе вновь и вновь вспыхивало зелёным светом перед глазами. Собрав остатки воли, я представила морской берег, низкий дом и границу защитного купола, после чего шагнула в аппарацию, увлекая Лавгудов за собой. Нас выбросило на мокрый песок. Колени подогнулись, однако, не позволив себе упасть, я помогла Полумне поднять отца и повела их к защитному полю. Над морем бушевал ветер, дождь хлестал по лицу, а «Ракушка», сиявшая окнами впереди, казалась единственным неподвижным предметом в мире. На крыльце появился Гарри. Увидев нас, он сбежал по ступеням, но ещё прежде, чем успел заговорить, я поняла: операция закончилась не так, как планировалось. На его лице темнели ссадины, одежда была разорвана, зачарованная сумка оставалась при нём, однако рядом не было Регулуса. — Где он? — Мы не знаем, — выдохнул Гарри, подхватывая Ксенофилиуса с другой стороны. — Долохов перекрыл аппарацию возле банка. Регулус разбил барьер и заставил нас уйти, а сам остался с ним. Грюм не вышел из главного зала. Эти слова должны были испугать меня, но страх уже находился внутри, передаваясь через связь вместе с ядом, болью и угасающим сознанием. — Регулус жив, — произнесла я, хотя уверенность становилась слабее с каждым мгновением. — Он ранен и находится не возле Гринготтса. — Ты чувствуешь, где именно? Закрыв глаза, я попыталась потянуться к нему, отыскивая за болью направление, расстояние или хотя бы образ, однако связь, ещё недавно горевшая натянутой нитью, внезапно ослабла. На одно короткое мгновение мне почудились холодный деревянный пол, запах пыли и отчаянный голос Кикимера, а затем всё исчезло. Наступившая внутри тишина была страшнее любой боли. — Гермиона? — Гарри схватил меня за плечи. — Что случилось? Вцепившись в руки Поттера, я подняла на него глаза, но лицо уже расплывалось за пеленой подступивших слёз. Он продолжал что-то говорить, торопливо объясняя произошедшее у Гринготтса, слова доносились словно издалека, заглушаемые тяжёлым стуком крови в висках и нараставшей внутри паникой. Высвободив пальцы, я резко развернулась и почти бегом бросилась прочь от дома. Гарри окликнул меня, но останавливаться было нельзя: ветер хлестал по лицу, обжигая мокрые щёки, а связь, ещё недавно наполненная болью Регулуса, слабела с каждым мгновением. Где-то там, среди непроглядной темноты, он ждал меня, и я должна была успеть прежде, чем между нами окончательно воцарится тишина.