Глава 25. Правила боя

Серебряная выдра, возникшая над кончиком палочки, осветила тёмный коридор мягким голубоватым сиянием. Заставив голос звучать ровно, я передала Гарри всё самое необходимое: связь перенесла меня к тайному коттеджу Регулуса, Северус Снейп помог нейтрализовать яд, непосредственная опасность миновала, но несколько дней нам нельзя аппарировать. Ответ пришёл меньше чем через четверть часа. За окном мелькнул серебряный свет, прошёл сквозь стену и собрался посреди гостиной в фигуру оленя. Подняв ветвистую голову, Патронус заговорил голосом Гарри. — Грюм вернулся. Он ранен, но с ним всё в порядке. Через старый вентиляционный ход он выбрался из банка и несколько минут назад добрался до «Ракушки». Чаша у нас, Билл готовит всё для её уничтожения, Лавгуды в безопасности. Не пытайтесь возвращаться, пока Регулус не окрепнет: Грюм считает, что после Гринготтса за дорогами могут следить. Оставайтесь в доме, мы будем ждать. Кикимер принесёт зелья и всё, что тебе понадобится. Сияние рассыпалось, оставив после себя несколько медленно угасавших искр. Только тогда напряжение, не отпускавшее меня с момента возвращения Гарри из Гринготтса, ослабло: Грюм был жив, Чаша находилась у друзей, а значит, впервые за эту бесконечную ночь от меня не требовалось немедленно куда-то бежать и кого-то спасать. Кикимер вернулся в «Ракушку» и вскоре принёс свежие лечебные составы, одежду, записи Пандоры и книги, собранные для подготовки к Хогвартсу. Передав распоряжение Билла менять повязку дважды в день и немедленно сообщить о возвращении жара, домовик восстановил защитный контур, после чего коттедж вновь оказался отрезан от внешнего мира. Так мы остались вдвоём. Следующие дни прошли в мучительной попытке обрести равновесие, хотя всё, на чём прежде держалась моя жизнь, словно нарочно лишилось устойчивости. Первые сутки Регулус почти не вставал, хотя старательно изображал человека, которому необходим лишь короткий отдых. Он отказывался от помощи, раздражался, когда я проверяла повязку, и всякий раз, замечая приготовленное зелье, смотрел на него с таким личным оскорблением, будто флакон был виноват в его слабости. К концу второго дня жар спал, а рана начала затягиваться, оставляя на плече неровный багровый след, который со временем должен был побледнеть, но вряд ли исчезнуть совсем. Мне следовало радоваться его быстрому восстановлению, однако близость, совсем недавно казавшаяся единственным спасением, теперь лишала покоя. Каждый раз, проходя мимо комнаты, где мы целовались, я вспоминала прикосновение его ладони к затылку, осторожность первого поцелуя и собственное движение навстречу, после которого уже невозможно было утверждать, будто во всём виновата связь. Поэтому я избегала Регулуса, прикрывая малодушие необходимостью изучить записи Пандоры, проверить сведения о диадеме и восстановить по памяти устройство Выручай-комнаты. За завтраком говорила о Хогвартсе, днём — о способах проникновения в школу, вечером — о крестражах, обрывая любой разговор, способный приблизиться к тому, что произошло между нами. Когда наши взгляды встречались, я первой отворачивалась, будто книга, карта или чашка чая могли внезапно потребовать безраздельного внимания. Регулус понимал всё. Раздражение, почти не проявлявшееся в словах, ощущалось через связь приглушённым жаром. Он не требовал объяснений, не напоминал о поцелуе и не пытался снова прикоснуться, соблюдая установленную мною дистанцию с безупречной вежливостью. Он ждал, тогда как я, прячась за книгами и приготовлениями, убеждала себя, что молчание необходимо нам обоим. На четвёртый день, обнаружив его в библиотеке, я остановилась у стола, заваленного свитками. Регулус сидел возле окна, держа раскрытый трактат одной рукой и всё ещё стараясь не тревожить раненое плечо. Услышав шаги, поднял глаза всего на секунду, поспешно возвращаясь к чтиву. — Научи меня тёмной магии. Пальцы, лежавшие на странице, замерли. — Повтори. — Мне нужно знать, чем сражаются Пожиратели, как устроены их проклятия и что можно им противопоставить. В Хогвартсе наверняка будет охрана, а после нападения на Лавгудов я больше не хочу узнавать заклинание в тот момент, когда оно уже летит в меня. Закрыв книгу, Регулус некоторое время разглядывал моё лицо, словно решая, вызвана ли просьба страхом, любопытством или чем-то более опасным. — Ты хочешь научиться непростительным заклятиям? — Нет. Ответ прозвучал слишком быстро, и воспоминание о зелёной вспышке мгновенно вернуло холод, так и не покинувший кровь до конца. — Одно из них ты уже знаешь, — негромко напомнил он. — Для этого тебе не понадобился учитель. — Именно поэтому я пришла. Я не хочу снова оказаться перед выбором между Авадой и смертью человека, которого пытаюсь защитить. — Тогда я не стану учить тебя тёмной магии, — произнёс Регулус, поднимаясь. — Я научу тебя противостоять тем, кто ею пользуется.

God Is a Weapon — Falling In Reverse feat. Marilyn Manson

Подвал, находившийся под кухней, когда-то служил одновременно кладовой и тренировочным залом. Очистив стены от пыли, Кикимер укрепил их чарами, вынес старые ящики и зажёг под потолком несколько голубоватых светильников, не дававших теням скрывать движение палочки. В первый вечер Регулус не позволил мне произнести ни одного нового заклинания. — Тёмная магия редко начинается со слов, — пояснил он, прохаживаясь вдоль стены. — Опытный противник выдаёт намерение раньше: переносит вес на ведущую ногу, меняет хват, опускает плечо. Если будешь ждать вспышки, защищаться окажется поздно. Он заставлял меня распознавать атаку по движению кисти, различать обманный замах и настоящее начало заклинания, ставить щит под углом, чтобы проклятие уходило в сторону, а не возвращалось в непредсказуемую точку. Затем, отказавшись от привычного счёта, нападал без предупреждения: то с расстояния, то почти вплотную, вынуждая не только отражать лучи, но и использовать колонны, пол, расставленную мебель и даже собственное отступление. — На дуэлях в Хогвартсе вас учили сражаться так, будто противник уважает правила, — заметил он после того, как я в третий раз попыталась вернуть ему заклинание. — Пожиратель не станет ждать, пока ты выпрямишься, и не остановится, если потеряешь палочку. Ослепи его, разрушь опору под ногами, ударь дверью, если другого оружия нет. Твоя задача — не выглядеть благородно, а остаться в живых. Постепенно тренировки усложнялись. Регулус показывал характерные приёмы Беллатрисы, предпочитавшей сначала вывести противника из равновесия, а затем причинить боль, и Долохова, чьи атаки почти всегда скрывали второе заклинание за первым. Некоторые проклятия он воспроизводил лишь в ослабленном виде, направляя в каменную стену и заставляя меня запоминать цвет, звук и ощущение магии. Другие заменял безопасными чарами, сохраняя рисунок движения. Вместо длинных объяснений он исправлял ошибки короткими замечаниями, а когда слов оказывалось недостаточно, подходил сзади и, осторожно коснувшись локтя или запястья, направлял руку по нужной траектории. Эти прикосновения оставались безупречно деловыми, но связь отзывалась на каждое электрическим разрядом, мгновенно разрушая хрупкое спокойствие. Я отстранялась, делая вид, будто мне требовалось больше места для замаха, а Регулус, замечая уловку, молча возвращался на прежнюю позицию. Ни один из нас не давал имени тому, что вместе с магией накапливалось в подвале. Через несколько дней движения стали увереннее, а защита — быстрее. Я научилась не следить за кончиком палочки, удерживая в поле зрения всего противника, перестала отступать по прямой и впервые сумела обезоружить Регулуса, воспользовавшись поднятой с пола пылью. Он поймал палочку прежде, чем та упала, но одобрительно склонил голову. — Наконец-то начинаешь вести себя нечестно. — Учитель должен гордиться. — Учитель опасается, что скоро пожалеет о собственном усердии. В тот вечер мы тренировались дольше обычного. Голубые светильники под потолком начали тускнеть, комната наполнилась запахом нагретого камня, а рубашка прилипла к спине от пота. Регулус, напротив, двигался с той обманчивой лёгкостью, которая заставляла забывать о недавно затянувшейся ране: не делая ни одного лишнего жеста, он менял направление прежде, чем я успевала предугадать его, превращая дуэль в стремительный и безмолвный танец. Тёмные волосы падали ему на лоб. Отбрасывая их резким движением головы, он на мгновение открывал лицо, сосредоточенное и почти спокойное. Я задержала взгляд дольше, чем следовало. Этого мгновения хватило. Заклинание, выбив палочку, заставило её взлететь к потолку, а Регулус, сократив расстояние, перехватил моё запястье и оказался сбоку прежде, чем я успела восстановить равновесие. Попытавшись вывернуться, я поскользнулась на каменной крошке. Его свободная рука легла на талию, удерживая от падения, и на несколько секунд мы замерли слишком близко друг к другу. Дыхание коснулось виска. Через тонкую ткань рубашки ощущалось тепло его ладони, а связь, вспыхнувшая от внезапного прикосновения, принесла с собой не торжество победы, а усталую, почти болезненную нежность. Регулус разжал пальцы первым и отступил. — Ты снова потеряла сосредоточенность. Подняв с пола палочку, я вытерла ладонью влажный лоб. — Заметила. — Причину тоже? — Устала. Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Разумеется. Как и в библиотеке, ты отворачивалась исключительно потому, что книги внезапно становились интереснее разговора. — Мы пришли сюда тренироваться, а не обсуждать… — Что именно, Гермиона? — перебил он, сохраняя между нами несколько шагов. — Поцелуй, который ты сама продолжила? Или неделю молчания, последовавшую за ним? Слова ударили точнее любого проклятия. — Сейчас не время. — Эту фразу ты уже использовала. — Потому что ничего не изменилось. Мы ищем крестражи, собираемся проникнуть в Хогвартс, за нами охотятся, а Грюм может в любую минуту сообщить, что погиб ещё кто-нибудь. Я не могу разбираться в собственных чувствах посреди всего этого. — Не можешь или не хочешь? — Какая разница? — Для меня — существенная. Он смотрел прямо, больше не пряча раздражение за вежливостью, однако не приближался, не пытаясь воспользоваться ни связью, ни минутной растерянностью. — Ты попросила научить тебя распознавать чужое намерение до того, как заклинание сорвётся с палочки, — продолжил Регулус. — Но сама уже несколько дней делаешь всё, чтобы я не распознал твоего. Прячешься за планами, книгами и войной, словно, если достаточно долго не называть случившееся, оно перестанет существовать. — А чего ты от меня ждёшь? Признания, что один поцелуй всё изменил? — Честности. Даже если она будет заключаться в том, что ты жалеешь о нём. Я открыла рот, намереваясь ответить, но слова не появились. Сказать, что жалею, означало бы солгать. Признать обратное — разрушить последнюю защиту, за которой ещё можно было сохранять подобие порядка. Молчание оказалось красноречивее любого выбора. — Вот поэтому, Гермиона Грейнджер, ты — трусиха, — произнёс он после паузы, и голос смягчился, утратив прежнюю резкость. — Не потому, что ты боишься меня или происходящего между нами, а потому, что предпочитаешь оставить другого человека в неведении, лишь бы самой не произнести правду. — Ты не имеешь права требовать от меня ответа. — Не имею, — согласился Регулус. — И больше не стану. Развернувшись, он направился к лестнице, однако у первой ступени остановился, не оборачиваясь. — Продолжим завтра, если по-прежнему захочешь. Что касается остального, можешь молчать сколько угодно, но не убеждай себя, будто ничего не произошло. Я видел тебя тогда и вижу сейчас. Дверь закрылась без хлопка, оставив меня в полутёмном подвале, среди выжженных следов на стенах и медленно гаснущих светильников. Я могла возмутиться его самоуверённостью, перечислить причины, по которым разговор действительно следовало отложить, или убедить себя, что Регулус намеренно использовал минуту слабости. Вместо этого, прислонившись к холодной колонне, чувствовала лишь пустоту. Он прав: я позволяла страху говорить вместо себя.

***

На следующую тренировку Регулус пришёл вовремя, но больше не касался меня, направляя движения исключительно словами. Мы разговаривали о заклинаниях, маршрутах и защите Хогвартса, соблюдая вежливость двух людей, которым предстояло сражаться рядом, однако прежняя лёгкость исчезла. Связь продолжала передавать его отстранённость, и от этого собственное молчание с каждым днём казалось всё тяжелее. Спустя три дня, когда утренний свет едва начал просачиваться сквозь щели в шторах, посреди гостиной возник голубоватый Патронус. Серебряный ястреб Грюма пролетел над столом, опустился между нами и заговорил голосом хозяина. — Возвращайтесь в «Ракушку». Чашу уничтожили, но времени праздновать нет: нужно обсудить проникновение в Хогвартс. Сияние рассыпалось, оставив после себя холодные искры. Регулус стоял у окна, глядя на серое небо, низко нависшее над деревьями. — Нам пора. — Да. Он не обернулся, а я, не найдя ничего, что могла бы добавить, поднялась за вещами. Сборы заняли меньше четверти часа: книги легли в сумку, оставшиеся зелья забрал Кикимер, карты были уничтожены на случай, если коттедж всё же обнаружат. Мы двигались по дому, стараясь не встречаться взглядами, и тишина, недавно служившая мне защитой, теперь казалась наказанием. Перед тем как Кикимер перенёс нас к морю, я в последний раз посмотрела на комнату, где Регулус едва не умер, и на лестницу, ведущую в подвал. Всё произошедшее здесь напоминало сон, от которого хотелось укрыться после пробуждения. Только вот вкус его губ и всё остальное были слишком реальны. Я действительно лгала себе, убеждая, что для признания выбрано неподходящее время. Впереди нас ждали Хогвартс, ещё один крестраж и война, не оставлявшая права на слабость, но впервые я подумала, что именно поэтому откладывать правду может оказаться опаснее, чем произнести её.