Глава 26. Тени

Аппарация, ещё недавно подчинявшаяся мне с привычной лёгкостью, на этот раз вытолкнула нас к самой кромке защитных чар так небрежно и жестоко, что, едва коснувшись ногами влажного песка, я пошатнулся, на несколько мгновений ослепнув от боли, расколовшей виски. Магия, истощённая раной, ядом и слишком поспешным возвращением к жизни, тянулась по жилам тяжёлой, неповоротливой ртутью, а плечо, почти зажившее под заботливыми руками Гермионы, вновь напомнило о себе глухой пульсацией. Рядом, удерживая дорожную сумку и стараясь не смотреть в мою сторону, тяжело дышала Гермиона. Ветер, налетавший с моря, трепал выбившиеся из причёски пряди, и в её упрямо сжатых губах было столько заранее приготовленной обороны, что мне следовало бы промолчать. Однако молчание, сопровождавшее нас последние дни, успело превратиться в ещё одну стену, а я, слишком хорошо знавший, чем заканчивается жизнь среди недоговорённостей, не мог заставить себя почтительно остановиться перед ней. — Вот мы и вернулись, трусиха, — произнёс я, выравнивая дыхание и придавая голосу ту ленивую насмешливость, за которой удобнее всего было прятать любые чувства. — Теперь можешь снова окружить себя друзьями и сделать вид, будто ничего не произошло. Она вскинула голову, ещё сильнее сжав губы. — Перестань называть меня так. — Что именно тебя оскорбляет, дорогая: слово или то, что ты узнаёшь в нём себя? — Меня оскорбляет твоя уверенность в том, будто тебе известны мои мысли, — отрезала она, сжав ремень сумки так, что побелели пальцы. — Ты ничего обо мне не знаешь. Она была права. Я знал её решимость, видел ярость, с которой она вырывала людей у смерти, научился различать оттенки её тревоги и слышал, как во сне она зовёт погибшего друга, однако оставался беспомощным перед самым важным: перед тем безмолвием, в которое она заключила наш поцелуй. — Возможно, — отозвался я, заставив себя улыбнуться. — Зато я уже достаточно знаю о том, как искусно ты умеешь лгать самой себе. Не удостоив меня ответом, Гермиона пересекла полосу мокрого песка и направилась к «Ракушке», словно спасалась от преследования. Я двинулся следом, сохраняя несколько шагов между нами и чувствуя, как с каждым приближением к дому всё отчётливее становится неприятное предчувствие. Там её ждала жизнь, к которой я не принадлежал. — Гермиона! Поттер, бледный и осунувшийся, пересёк комнату почти бегом, не обращая внимания ни на присутствующих, ни на меня, остановившегося у порога. Ухватив её за плечи, он осмотрел девушку с ног до головы, после чего крепко прижал к себе. Страх, отражающийся на лице, выдавал его чувства сильнее, чем любая демонстративная ласка. — Ты ранена? — Он отстранился лишь настолько, чтобы осмотреть её лицо, и, заметив тёмную царапину у виска, осторожно провёл пальцами по краю засохшей крови. — Я уже собирался идти за вами, плевать мне было на запрет Грюма. — Я в порядке, Гарри, — устало заверила она, накрыв его запястье ладонью. — Мне нужно было остаться с Регулусом, пока он не сможет аппарировать. Ты сам просил не рисковать. Гермиона позволила отвести себя к дивану. Поттер усадил её, опустился рядом и, всё ещё не вполне веря в её возвращение, оставил ладонь у неё на спине. Она же, прикрыв глаза, на короткое мгновение прислонилась лбом к его плечу. Я отвернулся раньше, чем ревность успела отразиться на лице. У стола, заваленного картами и свитками, стояли Уизли и Люпин, негромко обсуждавшие нанесённые на пергамент проходы к Хогвартсу, тогда как Флёр, заметив мою бледность, молча указала на кресло возле камина. Грюма в комнате не было, и это отсутствие, учитывая полученное нами сообщение, показалось странным, однако спросить о нём я не успел. Моё внимание привлекли двое незнакомцев, расположившихся у дальнего окна. Девушка с почти белыми волосами сидела, поджав под себя ноги и держа перевёрнутый выпуск «Придиры», рядом, поддерживая перевязанную руку, устроился худощавый мужчина. При моём появлении девушка подняла прозрачные серые глаза, внимательно посмотрев на меня, как на редкую птицу. — Регулус Блэк, — протянула она, словно пробуя имя на слух. — Билл рассказывал, что вы вернётесь. Мозгошмыги тоже предупреждали о ком-то очень уставшем и сердитом. По-моему, они на этот раз выразились на удивление точно. Несмотря на раздражение, я не удержался от слабой улыбки. — Надеюсь, эти проницательные создания не успели сообщить обо мне ничего совсем предосудительного. Боюсь, мы прежде не встречались. — Луна Лавгуд, а это мой отец, Ксенофилиус. Мозгошмыги редко осуждают людей, потому что больше интересуются мыслями, которые те не решаются высказать. — В таком случае рядом со мной им грозит голодная смерть. Ксенофилиус поднялся, неловко придерживая больную руку, и протянул мне здоровую ладонь. — Билл поведал нам вашу историю, мистер Блэк. Признаюсь, в ней достаточно невероятного даже для «Придиры». Отказаться от прежней веры, пойти за крестражем и заплатить жизнью, а затем вернуться благодаря девушке, которая ещё не родилась в день вашей смерти, — судьба редко сочиняет столь смелые сюжеты. Его взгляд, до того рассеянный, сделался серьёзным. — Не все считают прошлое приговором. Моя жена Пандора искала истину там, где прочие видели лишь безумие, и, хотя поиски погубили её, я не позволю миру утверждать, будто вся её жизнь сводилась к последней ошибке. Думаю, она поняла бы ваш выбор. — Благодарю вас. Луна, закрыв журнал, подошла ближе и, чуть склонив голову, посмотрела сперва на меня, затем на Гермиону, всё ещё сидевшую рядом с Поттером. — Билл говорил, что ваша магия связана. — Её магия вытащила меня из места, откуда не возвращаются, — ответил я, избегая смотреть туда же. — Полагаю, после такого даже волшебство не всегда понимает, где заканчивается один человек и начинается другой. — Нити, однажды затянутые в узел, начинают тянуть друг друга, — задумчиво заметила она. — Но узел не объясняет, почему люди сами идут навстречу натяжению. Магия может соединить дороги, а сделать следующий шаг всё равно приходится ногами. Я повернулся к ней, однако Луна уже разглядывала что-то над моим плечом, будто сказанное вовсе не предназначалось мне. Вскоре Билл позвал всех к столу, пообещав начать совет, как только вернётся Грюм, а Флёр, не терпящая беспорядка даже накануне сражения, отправила меня наверх оставить вещи и переодеться. Спускаясь спустя несколько минут, я услышал голоса в узком коридоре, ведущем к кухне, и остановился, узнав голос Гермионы. Подслушивать я не собирался, но собственное имя, произнесённое Поттером, удержало меня за поворотом. — Речь не о том, доверяю ли я Блэку в бою, — говорил он сдавленно, стараясь, по-видимому, не привлечь внимания остальных. — Он спасал нас, и я этого не забуду. Речь о тебе. — Гарри, я не понимаю, чего ты хочешь. — Понимаешь. Просто не заставляй меня произносить это так, будто я имею право требовать от тебя ответа. Последовала короткая пауза. — После Рона нас осталось двое, — продолжил Поттер, и в его голосе появилась беспомощная хрипота. — Каждый раз, когда ты уходишь, я думаю, что однажды не дождусь тебя, а потом вижу, как ты смотришь на Регулуса, и понимаю, что боюсь уже не только твоей смерти. Мне страшно, что ты уйдёшь к нему — не на задание, не на несколько дней, а совсем. Страшно, что между нами изменилось что-то, чего я не заметил вовремя. Я замер, чувствуя, как пальцы сами сжимаются на перилах. — Ты мой самый близкий человек, Гермиона. Возможно, это началось ещё раньше, но после гибели Рона я перестал понимать, где заканчивается страх тебя потерять и начинается… другое. Я знаю только, что, когда тебя нет рядом, мне нечем дышать, а когда рядом он, я всё время жду, что ты выберешь его. — Гарри… В одном её тихом отклике слышались и нежность, и боль. Однако ответа, которого я, сам того не желая, ждал вместе с Поттером, не последовало. Гермиона молчала, опять. Теперь мне стало понятно, что она избегала правды не потому, что боялась собственных чувств ко мне, а потому, что берегла его. Оставаться и слушать дальше означало окончательно унизить и её, и себя. Отступив так тихо, как позволяли старые половицы, я вернулся в гостиную. Луна, сидевшая у камина, подняла на меня глаза. По выражению её лица нельзя было понять, заметила ли она что-нибудь, но мне вдруг стало невыносимо её спокойное сочувствие. — Иногда, — проговорила она, переворачивая страницу журнала, — мы слышим только половину правды именно потому, что вторая половина могла бы нас спасти. — А иногда половины вполне достаточно, чтобы не выставлять себя глупцом, — холодно отозвался я. Она не стала спорить. Когда Гермиона и Поттер вошли в комнату, между ними сохранялось едва уловимое напряжение. Гарри шёл рядом, словно готовый заслонить её от всякой опасности, а она, избегая его взгляда, сжимала в руке сложенный лист пергамента. Мне следовало бы посмотреть ей в лицо, позволив хотя бы одному жесту опровергнуть услышанное. Однако я сосредоточился на карте, разложенной Биллом, и почувствовал почти мрачное облегчение, когда входная дверь распахнулась, пропуская Грюма. Наступало время говорить о войне, а война, в отличие от любви, предлагала задачи, решаемые ценой крови, решимости и точного расчёта. С такими задачами я умел справляться.