Глава 32. Здесь и сейчас

Прошло три дня. Этого оказалось достаточно, чтобы Андромеда разрешила нам покинуть постели и вернуться к работе, но слишком мало, чтобы последствия пережитого успели ослабнуть. Гермиона снова ходила по дому, подолгу сидела над картами и участвовала в обсуждениях, однако временами её пальцы начинали дрожать. Чаще всего тремор был едва заметным — лёгкое подрагивание, которое посторонний мог принять за усталость. Но стоило кому-нибудь быстро пройти у неё за спиной, двери распахнуться без предупреждения или её взгляду задержаться на левой руке, как дрожь усиливалась. Я тоже держался на ногах, хотя тело ещё ныло после ранений, а повреждённое колено отзывалось тупой болью при подъёме по лестнице. Накануне мы простились с Кикимером. Я почти не помнил самого обряда — только маленькое тело, завёрнутое в чистую ткань, и Андромеду, всё время стоявшую рядом. После этого дом стал звучать иначе. Я продолжал ждать недовольного бормотания за дверью, скрипа подноса, хлопка аппарации, и всякий раз вспоминал, что больше не услышу ничего. В то утро Гермиона сидела у окна в бывшей спальне матери и обеими руками держала чашку. Чай плескался у самого края, хотя она старалась не двигаться. Я устроился в кресле напротив, вытянув больную ногу, и делал вид, что читаю принесённые Грюмом записи о патрулях в Хогсмиде. — От твоего пристального взгляда руки не станут дрожать меньше. — Я смотрю в отчёт. — Ты держишь его вверх ногами. Я перевернул пергамент. — Почерк Грюма от этого понятнее не стал. Уголки её губ дрогнули, но лёгкая улыбка исчезла, едва в дверь постучали. В комнату вошла Андромеда. В одной руке она несла кожаный чемоданчик с зельями, в другой — свежие бинты. Волосы сегодня были собраны на затылке, полностью открывая лицо. В моей памяти Андромеда оставалась молодой. Не такой, какой стояла передо мной сейчас, а той старшей кузиной, которая спорила с Беллатрисой, заслоняла меня от особенно жестоких насмешек и смеялась над правилами Вальбурги, пока никто из взрослых не слышал. Она всегда была старше, но прежде разделявшие нас годы не казались пропастью. Теперь мне по-прежнему не было и двадцати, а Андромеда прожила ещё почти два десятилетия. В тёмных волосах серебрились тонкие нити. Уголки глаз пересекали морщинки, становившиеся глубже, когда она улыбалась, на руках проступили жилки, которых я не помнил. Ни одна перемена не делала её менее красивой или менее родной. И всё же каждый раз, глядя на неё, я чувствовал тупую, почти физическую боль. Время прошло по её лицу, голосу и движениям — и совсем не коснулось меня. Андромеда заметила мой взгляд и привычно приподняла бровь. Так она смотрела на меня и раньше, когда я был ребёнком. Только теперь в её взгляде появилось спокойное терпение женщины, которая успела вырастить дочь и научилась заботиться о близких иначе. В этом было что-то почти материнское, непривычно мягкое, заставлявшее особенно остро чувствовать годы, прожитые ею без меня. Чашка тихо звякнула о блюдце. Гермиона напряглась: плечи поднялись, дыхание сбилось, взгляд застыл на тёмных глазах и высоких скулах Андромеды. При слабом утреннем свете сходство стало почти пугающим. На одно страшное мгновение перед нами словно оказалась Беллатриса — только старше и спокойнее. Андромеда остановилась. — Я очень на неё похожа, — произнесла она без обиды. Гермиона опустила чашку. — Простите. Я понимаю, что вы не… — Вам не за что извиняться. После всего, что она сделала, было бы странно, если бы вы этого не заметили. — Раньше я не замечала настолько сильно. — Раньше вы не просыпались, ожидая увидеть её у своей кровати. Андромеда сказала это буднично, не вынуждая Гермиону ни оправдываться, ни благодарить за понимание. Поставив чемоданчик на стол, она придвинула второй стул. — Можно посмотреть руку? Гермиона кивнула и протянула ей предплечье. Пальцы дрожали заметнее, чем несколько секунд назад. Андромеда не торопилась. Сначала провела палочкой над повязкой, проверяя состояние кожи, и только потом размотала бинт. Ткань отделилась легко, но Гермиона всё равно отвернулась. На внутренней стороне предплечья проступали воспалённые буквы. Края порезов уже сомкнулись, оставив выпуклые багровые линии, слишком ровные и глубокие для обычного шрама. Я видел эту надпись ещё в подвале, залитую кровью, и всё же сейчас она показалась страшнее. Пока рана кровоточила, можно было верить, что её удастся закрыть и залечить. Шрам означал, что Беллатриса успела оставить после себя нечто постоянное. Андромеда провела над рукой диагностическим заклинанием. Золотистый свет задержался внутри каждой буквы и погас. — Лезвие было зачаровано, — сказала она. — Проклятие связало края раны с магическими каналами. Я могу сделать рубцы тоньше, снять воспаление и вернуть коже чувствительность, но убрать надпись полностью не получится. Любая попытка выжечь её или заменить кожу заставит линии появиться снова. Гермиона посмотрела на руку. — Значит, она останется. — Да. Андромеда не пыталась утешать. Она не изменяла себе, по-прежнему оголяя правду даже тогда, когда ложь могла бы на несколько минут облегчить жизнь. — Если позже захотите, я подберу маскирующие чары, — продолжила она. — Они не уберут рубцы, но скроют цвет. Решать вам. — Не сейчас. Кузина нанесла прозрачную мазь и наложила более лёгкую повязку, оставлявшую пальцы свободными. Затем повернулась ко мне. — Теперь ты. — Со мной всё в порядке. — Регулус, не начинай. Именно это Тед слышал от тебя утром, когда застал с ящиком зелий в руках. — Он был лёгким. — Разумеется. Именно поэтому ты нёс его так, будто внутри лежали останки великана. Гермиона спрятала улыбку за чашкой. Осмотр занял несколько минут. Андромеда признала, что рана больше не открывается, колено выдерживает вес, а остаточную боль придётся терпеть ещё несколько дней. Затягивая повязку на боку, она нахмурилась и убрала упавшую мне на лоб прядь — так естественно, словно перед ней сидел ребёнок. — Не смотри на меня так, — тихо сказала она. — Как? — Будто пытаешься найти ту Андромеду, которую помнишь. Я отвёл глаза. — Ты очень изменилась. — У меня было для этого почти двадцать лет. — Она застегнула пуговицу у моего воротника и легко коснулась щеки. — А ты совсем не изменился. Иногда мне кажется, что стоит отвернуться — и ты снова полезешь на крышу за метлой, которую у тебя отобрала Вальбурга. — Мне тогда было десять. — Характер не изменился. От её улыбки, сквозь которую проступала нежность, боль внутри стала острее. Для меня Андромеда всё ещё оставалась старшей кузиной, защищавшей меня в детстве. Но в прикосновениях теперь жила мягкая, почти материнская забота. Раньше между нами такого не было, она приобрела её за годы, пока я оставался мёртвым. — Я рад, что ты успела измениться. Её пальцы на мгновение сжали мои, после чего она отняла руку. — Через час пройдёт совещание. Грюм собирает на Гриммо Уизли и нескольких мракоборцев. Остальным передадут их задачи через Патронусов: раскрывать местонахождение штаба всем добровольцам он не намерен. Если честно, мне уже хочется наложить на собравшихся Силенцио — так они шумят. У двери она обернулась. — И да, если Грюм снова продержит вас за столом четыре часа, я испытаю на нём несколько малоизвестных чар, которым меня научила твоя мать. — Он будет сопротивляться. — Я на это рассчитываю. Когда дверь за ней закрылась, я вспомнил о другом деле, которое всё ещё оставалось незавершённым. Флакон Снейпа по-прежнему находился у Грюма. Наложенные на него печати оказались сложнее, чем предполагалось, и Кингсли потребовал проверить содержимое на проклятия, прежде чем подпускать к нему Гарри. Грюм обещал закончить проверку до операции. Я не знал, что Северус оставил в своих воспоминаниях. Но человек, отправившийся к Тёмному Лорду сразу после нашего спасения, едва ли стал бы рисковать последними часами ради чего-то несущественного.

***

К полудню площадь Гриммо снова превратилась в штаб. Хотя на этот раз Грюм не позволил заполнить дом всеми, кто собирался участвовать в нападении. Каждому из прибывавших заранее передали строку, написанную рукой Гермионы как Хранителя тайны. Остальные отряды оставались в безопасных домах: им предстояло получить только собственные маршруты, сигналы и задачи через цепочку Патронусов, не узнавая, где проходило совещание. Первый портключ перенёс в прихожую Артура и Молли, Чарли, Перси, Фреда и Джорджа. Билл уже ждал их в гостиной вместе с Флёр, которая не отходила от мужа с момента нападения на «Ракушку». На одно короткое мгновение почти все дети Артура и Молли снова оказались рядом. Не хватало Джинни, остававшейся в Хогвартсе, и Рона, чьё отсутствие никто не мог не замечать, сколько бы людей ни собралось в комнате. Молли обняла Гарри, затем Гермиону, осторожно, чтобы не задеть рёбра и перевязанную руку. Артур пожал мне руку. В его взгляде было множество вопросов, но сейчас он оставил их при себе. Близнецы внесли два тяжёлых ящика и поставили посреди коридора. — Щитовые шляпы, отвлекающие заряды, переносные болота и несколько вещей, о которых маме лучше не знать, — объявил Фред. — Я стою в двух шагах от тебя, — сказала Молли. — Именно поэтому мы говорим шёпотом, — пояснил Джордж обычным голосом. — Мы ничего не продаём, — добавил Фред. — Сегодня всё бесплатно. — Но гарантия заканчивается в момент начала боя. — Джордж! — Что? В военное время особенно важны честные условия обслуживания. Молли поджала губы, безуспешно пытаясь скрыть облегчение оттого, что оба сына стояли перед ней и всё ещё находили силы шутить. Кингсли привёл только четырёх мракоборцев, которым доверял безоговорочно. Люпин и Тонкс уже находились на Гриммо, а остальные члены Ордена, целители, специалисты по защитным чарам и совершеннолетние выпускники Хогвартса ждали в других убежищах. Никто, кроме командиров отрядов, не получил бы полной картины до начала операции. Грюм занял место во главе длинного стола. Его магический глаз непрерывно вращался, осматривая окна, двери и потолок. Рядом сели Кингсли и Люпин. Билл разложил планы Хогвартса, а Тонкс принесла чайник и случайно опрокинула сахарницу на записи Грюма. — Маскировка, — объявила она, стряхивая сахар с карты. — Ещё раз замаскируешь мои записи — будешь переписывать их вручную, — прорычал он. — Вот теперь боевой дух окончательно поднят. Она хлопнула в ладоши, но волосы стали тревожно-синими, не соответствуя бодрому голосу. Гермиона села между мной и Гарри. Перевязанная рука лежала на столе, пальцы едва заметно подрагивали, но голос звучал твёрдо. — Мы не сможем войти через «Сладкое королевство». Беллатриса увидела этот проход в моей памяти и наверняка сообщила Тёмному Лорду. — Уже исключён, — отозвался Грюм. — За лавкой дежурят четверо. Ещё двое проверяют подвал каждые полчаса. — Откуда вы знаете? Грюм достал из кармана осколок двустороннего зеркала. Когда-то Сириус отдал одно из пары Гарри, а второе осталось на Гриммо и после его смерти попало к Наземникусу. Тот продал зеркало Аберфорту Дамблдору. Гарри сохранил осколок своей половины и три дня назад передал его Грюму, чтобы поддерживать связь с Хогсмидом. — От человека, который тридцать лет смотрит на Хогвартс из окон собственного трактира и терпеть не может ни Тёмного Лорда, ни покойного брата. Грюм назвал имя Аберфорта. Серебристая поверхность затуманилась, затем вместо отражения потолка появилось сердитое голубое око. — Вы опоздали, — раздался хриплый голос. — На две минуты, Аберфорт, — сказал Люпин. — Альбус за две минуты успевал придумать три плана, два из которых заканчивались чужой смертью. Изображение качнулось. Теперь за плечом Аберфорта можно было разглядеть тёмный зал «Кабаньей головы» и потухший камин. — Весь Хогсмид кишит Пожирателями, — продолжил он. — Они проверяют дома, останавливают любого, кто выходит после темноты, и дважды за ночь обходят границу школьных чар. После побега девчонки и полученных от Беллатрисы сведений стали особенно старательными. Гермиона не отвела взгляда. — Но вы сказали, что знаете другой путь. — Знаю. В моём трактире висит портрет. За ним открылся проход в Выручай-комнату. Его нет на старых планах, и обычными обнаруживающими чарами тоннель не найти: его создала сама комната, когда ученикам понадобился безопасный выход из школы. — Кто сейчас пользуется Выручай-комнатой? — спросил я. — Те, кому не нравится учиться под палочками Кэрроу. Они знают о вашем плане ровно столько, сколько необходимо. Аберфорт повернул зеркало. Рядом с ним появились два лица: худой паренёк с рассечённой бровью и рыжеволосая девушка, удивительно похожая на Молли в молодости. Волосы девушки были коротко острижены, на скуле темнел синяк, но взгляд оставался прямым и упрямым. Молли резко поднялась. — Джинни. — Со мной всё хорошо, мам. — У тебя рассечено лицо. — Здесь это считается хорошим днём. Артур положил ладонь жене на плечо. Она не села, но заставила себя промолчать. — Старшие курсы готовы, — продолжила Джинни. — Не только Отряд Дамблдора. Кэрроу успели настроить против себя почти всю школу. Когда получим сигнал, Невилл соберёт тех, кто находится в Выручай-комнате. Я предупрежу факультеты. — Ты выйдешь через тоннель вместе с младшими, — сказала Молли. — Нет. — Джиневра… — После смерти Рона вы уже пытались забрать меня. Если бы я вышла через главные ворота, за мной проследили бы до вас или схватили ещё у границы школы. Теперь у нас появился безопасный путь, но я не уйду первой. Мы месяц готовимся вернуть Хогвартс и лучше всех знаем нынешние посты. Молли побледнела, однако первой заговорила Гермиона. — Нам понадобятся люди внутри. Но ученики не начнут сражаться, пока младшие не окажутся в безопасности. Она накрыла ладонью карту и заговорила медленнее, выстраивая последовательность. — Первая группа занимает Выручай-комнату и ближайший коридор. После этого младших выводят через тоннель или помещают в заранее выбранные защищённые помещения. Невилл подтверждает эвакуацию. Только тогда старшие ученики начинают открытое выступление и помогают нам перехватить лестницы. Молли посмотрела на неё с болью, почти с упрёком. Гермиона выдержала этот взгляд. — Я не говорю, что Джинни должна сражаться одна. Но битва всё равно придёт в Хогвартс. Мы обязаны сделать так, чтобы дети не оказались между двух огней. Невилл наклонился к зеркалу. — Профессора Макгонагалл, Флитвик и Стебль помогут, как только убедятся, что подкрепление действительно вошло в замок. До сигнала мы не можем с ними связаться: за преподавателями следят. Грюм одобрительно хмыкнул. — Через трактир нас проведёте? — спросил Гарри. — Сейчас — нет. За задней дверью наблюдают, в козлятнике вчера искали тайник, а на дороге поставили сигнальные чары. Попытаетесь пройти этой ночью — приведёте их прямо к тоннелю. Гарри сжал край стола. — Сколько ждать? — Неделю. — Неделю? — Они не смогут прочёсывать деревню круглые сутки, — вмешалась Гермиона. — Патрули придётся менять. Через несколько дней проверки станут привычными, а привычка всегда оставляет слепые места. — Именно, — подтвердил Аберфорт. — Я отмечу время каждой смены и найду промежуток. Обычно северный склон на несколько минут остаётся без наблюдения, когда патруль от школы встречается с людьми из деревни. Но одного наблюдения мало. Мне нужно убедиться, что это повторяется. Грюм подтянул к себе карту Хогсмида. — Аппарируем сюда, за старой пастушьей хижиной. Она стоит за границей сигнальных чар. Дальше — под Дезиллюминационными чарами, по сухому руслу до козьей тропы. Аберфорт даст сигнал через зеркало, когда задний двор будет чист. — В трактир войдём через погреб, — продолжил Билл. — Дверь скрыта за загоном и с дороги не просматривается. За портретом — тоннель до Выручай-комнаты. — Кто пойдёт первым? — спросил Кингсли. — Мы с тобой, Тонкс, Поттер, Грейнджер, Блэк и Лавгуд, — ответил Грюм. — В Выручай-комнате нас встретят Долгопупс и Уизли. Занимаем комнату и ближайший коридор, затем начинаем эвакуацию. — А остальные? — спросил Артур. — Получат сигнал только после того, как путь будет открыт, — отрезал Грюм. — Это не тайная вылазка четверых. Мы забираем школу, но не поведём людей вслепую. Он развернул план Хогвартса и поставил палец на западное крыло. — После подтверждения эвакуации старшие курсы занимают лестницы, ведущие к Большому залу, перекрывают мост и не дают Кэрроу собрать людей в одном месте. Как только Макгонагалл и Флитвик поймут, что мы удерживаем часть замка, они перехватывают школьные защитные чары. — Затем откроют боковые ворота, — продолжил Кингсли. — Основной отряд будет ждать у границы Запретного леса под маскировочными чарами. Мракоборцы, Орден и добровольцы войдут уже в занятую часть замка. Мы не станем ломиться снаружи под огнём со стен. — Мы сделаем так, чтобы ломиться пришлось им, — закончил Люпин. Гарри наклонился над картой. — А диадема? Мы вообще уверены, что она всё ещё в школе? После Чаши Лорд должен был понять, что мы ищем. — Именно поэтому он мог оставить её на месте, — сказал я. — Если Беллатриса передала ему увиденный план, он знает, что мы придём в Хогвартс. Диадема для него больше не только крестраж. Она может стать приманкой. — Или поводом окружить школу всеми людьми, которые у него остались, — добавил Грюм. — Исходим из того, что нас ждут. Если диадему перенесли, не тратим время на слепые поиски и удерживаем замок. Гермиона указала на седьмой этаж. — Как только младшие покинут Выручай-комнату, а Невилл выведет из неё остальных, дверь закроют. Затем мы с Гарри и Луной войдём снова и заставим комнату принять вид места, где спрятаны потерянные вещи. Луна знает описание диадемы по записям Пандоры, я проверю защитные чары, а Гарри отвечает за уничтожение. Билл кивнул на длинный свёрток в плотной коже, лежавший у стены. — После уничтожения Чаши клинок очистили и проверили. Он по-прежнему удерживает яд василиска. — Я пойду с ними, — сказал Грюм. — Нет, — возразил Кингсли. — Ты нужен для управления обороной. Если оставишь командование, внешние отряды войдут вслепую. Диадема — задача этих троих. Школа — твоя. — Регулус останется на седьмом этаже, — добавила Гермиона, прежде чем я успел заговорить. — Он лучше нас знает приёмы Пожирателей и сможет удерживать коридор, пока мы ищем диадему. Мне не нравилась мысль отпустить её в комнату, способную превратиться в бесконечный лабиринт, но прежний спор уже показал, к чему приводят подобные попытки. Билл должен был вместе с преподавателями переподчинить узловые участки внешних чар. Артуру и Перси поручили камины и связь между отрядами: один хорошо знал устройство каминной сети, другой — министерские протоколы её блокировки. Чарли брал на себя восточные башни и площадки, откуда Пожиратели могли атаковать с воздуха. Фред и Джордж распределяли среди старших учеников щитовые шляпы и отвлекающие заряды, а затем перекрывали коридоры, ведущие к подземельям. — Всю жизнь ждали, когда нам официально разрешат захватить школу, — сказал Фред. — Жаль, что разрешение подписал Грюм, а не Макгонагалл, — добавил Джордж. — Его будет сложнее вставить в рамку. — Если переживёте, лично напишу вам характеристику, — пообещал Грюм. — Вот теперь страшно. Молли, Андромеда и целители, ждавшие в другом убежище, должны были развернуть помощь в Большом зале после того, как помещение очистят и защитят. Их задачей было лечить раненых и удерживать периметр медицинского поста, а не бросаться в основную схватку. Люпин координировал учеников западного крыла, Кингсли — мракоборцев, Грюм держал общий план. Аберфорт следил за Хогсмидом и сохранял тоннель открытым для раненых и эвакуируемых. План не был безупречным. Безупречных планов в этой войне давно не существовало. Теперь мы собирались не просто проникнуть в Хогвартс, уничтожить крестраж и бежать, а занять замок изнутри, поднять его защиту против Пожирателей и вынудить врага сражаться на выбранном нами поле. Диадема была лишь одной из целей. Даже уничтожив её, мы оставляли Тёмному Лорду Нагайну — и Поттера, о природе которого пока знали только мы с Гермионой. Хогвартс мог стать местом последнего боя, но не гарантировал, что этот бой действительно окажется последним. Мы с Гермионой не обсуждали Гарри с тех пор, как впервые пришли к этому выводу. Теперь он сидел рядом, склонившись над картой, и не знал, что двое людей за столом смотрят на него не только как на участника операции, но и как на последний крестраж, который однажды придётся уничтожить. Возможно, воспоминания Северуса давали другой ответ. До их просмотра оставалось лишь гадать. — Предварительно — в ночь с четверга на пятницу, — подвёл итог Грюм. — Через неделю. Аберфорт проверит смены патрулей, ученики подготовят позиции, мы распределим оружие и переместим людей. До сигнала никто не приближается к Хогсмиду. — Неделя — слишком долго, — сказал Гарри. — Они могут напасть на учеников раньше. — Мы не оттягиваем битву, — жёстко ответил Кингсли. — Мы готовим её так, чтобы у нас был шанс победить. Если войдём сегодня, будем драться в деревне, пока школа останется у них за спиной. — А если за эту неделю что-нибудь изменится? — спросила Молли, не сводя взгляда с лица дочери в зеркале. — Тогда начнём раньше, — ответила Джинни. — Если Кэрроу поймут, что мы готовимся, я передам сигнал через Аберфорта. Мы все понимаем: второй возможности не будет. Гермиона накрыла ладонью карту. — Через неделю мы не будем прорываться в Хогвартс. К тому моменту Хогвартс уже начнёт принадлежать нам. Гарри посмотрел на неё, затем на людей, собравшихся в комнате, и медленно кивнул. — Хорошо. Через неделю.

***

На следующий день согласовали основу плана. Окончательные маршруты и точное время зависели от сведений Аберфорта. Он дважды прошёл по тоннелю и начал отмечать смены патрулей. Джинни и Невилл передали расположение внутренних постов и перечень помещений, где можно было укрыть младших. Грюм разделил добровольцев на отряды и через Патронусов заставил каждого командира повторить собственную задачу. Спустя какое-то время Тонкс заявила, что сумеет занять Хогвартс даже после удара по голове. — Ещё одно слово, Тонкс, и я помогу тебе подтвердить эти слова, — предложил Грюм. — Вот видите? Командный дух! Когда всё, что можно было сделать в тот день, оказалось сделано, бездействие стало тяжелее подготовки. Пока впереди есть конкретная задача, разум занят последовательностью действий: проверить палочку, запомнить поворот, выучить сигнал. Когда работа заканчивается, мысли возвращаются туда, куда их не звали. В первый вечер мы почти не разговаривали. Гарри сидел над картой, Гермиона перечитывала одни и те же строки, Люпин смотрел в огонь. Потом Билл вспомнил, как на третьем курсе пытался очаровать доспехи, чтобы те отвечали голосом профессора Макгонагалл, и случайно заставил их всю ночь распевать школьный гимн. — Неправда, — сказал Фред. — Это были мы. — Ты не можешь присваивать себе все школьные преступления, — возмутился Билл. — Можем, — возразил Джордж. — Мы годами создавали репутацию именно ради этого. Тонкс заявила, что поющие доспехи всё равно лучше её попытки пройти по движущейся лестнице на ходулях. Даже Грюм рассказал, с явным намерением всех пристыдить, как однажды задержал мнимого тёмного мага, оказавшегося старухой с крайне подозрительной корзиной репы. — Репа была проклята, — мрачно добавил он. Никто ему не поверил. Сначала смех возник неловко, но постепенно разговоры стали громче. Андромеда принесла еду, я отыскал несколько ящиков вина, которые Блэки хранили ещё до моего рождения. На мгновение подумал, что Кикимер непременно отчитал бы меня за выбранную бутылку, и привычно прислушался, ожидая скрипучего голоса. Его не было. Тонкс подняла тост за то, чтобы на этот раз никто не возвращался домой через окно, каминную трубу или в бессознательном состоянии. Это не было весельем людей, забывших о войне. Мы слишком хорошо знали, что ждёт нас через несколько дней. Просто на один вечер никто не позволил страху занять все места за столом. Утром мы проверяли сведения Аберфорта, после обеда тренировались короткими подходами, вечером снова проходили план. Боль в моём боку притупилась и возвращалась лишь при резких поворотах. Колено больше не подводило. Гермиона двигалась почти как прежде, но тремор не исчезал. Иногда она прятала левую руку в карман, иногда, наоборот, нарочно оставляла её на столе, будто заставляла себя привыкнуть к шраму и дрожи. Четыре дня спустя, когда до операции оставалось двое суток, я нашёл её в бывшей комнате Вальбурги, которую на время отдали Гермионе. Повязка лежала на туалетном столике. Гермиона медленно поворачивала предплечье, рассматривая надпись при разном свете в зеркале. Рубцы потемнели до красно-лилового цвета. Они больше не выглядели свежими, но от этого слово читалось только отчётливее. Я остановился у двери. — Мне уйти? — Нет. Она провела пальцем рядом с первой буквой, не касаясь кожи. — Андромеда сказала, что они никогда не исчезнут. — Я слышал. — Беллатриса сделала так, что теперь я всю жизнь буду видеть себя её глазами. Гермиона посмотрела на меня через зеркало. — Только не говори, что этот шрам доказывает мою силу или что я должна носить его с гордостью. — Не собирался. — Что тогда? Я подошёл ближе и легко коснулся её талии. — Это то, что она с тобой сделала. Никакой это не подвиг и не урок. Но это и не клеймо. Гермиона долго молчала. — Он уродливый? — Если смотреть только на него, то да. Она старалась. Гермиона неожиданно рассмеялась. Смех прозвучал хрипло и быстро оборвался, но напряжение в её плечах ослабло. — Спасибо за честность. — Как бы ни старалась моя кузина, этот шрам не способен превратить тебя в то, что видела в тебе она. Я бережно обхватил её запястье и поднял руку. Гермиона не отстранилась. — Он не делает тебя ни грязнее, ни слабее. И ничуть тебя не портит. Гермиона снова посмотрела на шрам. Затем взяла лежавшую рядом повязку, но вместо того чтобы обернуть руку, отложила её и опустила рукав. — Пойдём сегодня со мной в Лондон. Сначала я решил, что ослышался. — Мы уже в Лондоне. — В магловский. Ночью. — Нет. — Ты даже не подумал. — Подумал. Нам запрещено выходить из дома, за окрестностями могут наблюдать, а через два дня мы идём в Хогвартс. Ответ по-прежнему — нет. — Мне не нужен твой ответ как участника операции. — Другого у меня сейчас нет. Гермиона повернулась ко мне. Рука у неё дрожала, но взгляд оставался ясным. — Именно поэтому я прошу. Через два дня кто-то из нас может не вернуться. Возможно, никто. Я не хочу всё оставшееся время сидеть за картами и делать вид, будто мысль об этом меня не пугает. — Тайная прогулка по городу вряд ли повысит наши шансы на выживание. — Она нужна не для этого. — Гермиона подошла ближе. — Мне нужно несколько часов с тобой. Наедине. В месте, где никто не знает наших имён, не следит за нами и не обсуждает, кто должен умереть ради победы. Я хочу хотя бы ненадолго вспомнить, что мир состоит не только из нашей войны. Я собирался снова отказать. Это было бы разумно. Грюм наверняка перечислил бы не меньше двадцати причин, по которым выход за защиту равнялся добровольной сдаче врагу. Однако на Гриммо существовал старый служебный тоннель, которым когда-то пользовались поставщики. Он начинался за кладовой и заканчивался в закрытой прачечной через две улицы, не открывая выхода непосредственно на площадь. После установления Фиделиуса наружная дверь стала для посторонних частью глухой стены и открывалась лишь перед теми, кого признавал дом или кому Хранитель открыл тайну. Если проверить тоннель, изменить внешность и убедиться, что за нами нет слежки, риск можно было уменьшить. Но Гермиона просила не о безопасности. Она просила несколько часов настоящего. — Три часа, — сказал я. — Мы изменим внешность, проверим выход и дважды сменим маршрут. Никакой магии без крайней необходимости. Вернёмся до половины третьего. — Хорошо.

***

Love & Hate — Michael Kiwanuka

Мы вышли незадолго до полуночи. Гермиона переоделась в тёмные брюки, шерстяной свитер и длинное пальто. Мне она трансфигурировала мантию в одежду, не привлекавшую внимания, а затем изменила нам цвет волос и несколько черт лица. Получилось достаточно, чтобы случайный прохожий не узнал нас по описанию, но не настолько, чтобы пришлось привыкать к чужому отражению. Когда Гермиона попыталась застегнуть мелкие пуговицы на манжете, пальцы задрожали сильнее. Она упрямо повторила попытку. — Дай. — Я справлюсь. После короткого колебания Гермиона позволила мне застегнуть манжету. Я сделал это молча, удерживая её запястье чуть дольше необходимого. Палочки мы спрятали под одеждой. Я проверил тоннель чарами, не обнаружил ни чужого присутствия, ни сигнальных заклинаний, после чего мы прошли к старой прачечной под Дезиллюминационными чарами. Дверь вывела нас в узкий двор, отделённый от улицы высокой кирпичной стеной. Первые несколько кварталов мы несколько раз меняли направление. Гермиона дважды проверила отражения в витринах, я прислушивался к шагам и ощущению чужой магии. Убедившись, что за нами не идут, мы сняли чары и смешались с редкими прохожими. Площадь Гриммо находилась в том же Лондоне, который Гермиона собиралась мне показать, однако уже через несколько кварталов город стал другим. Исчезли заколоченные окна и тёмные фасады. По мокрому асфальту скользили чёрные такси, у остановок шипели красные автобусы, из открытых дверей пабов выплёскивались музыка, смех и табачный дым. Гермиона увела меня к автобусной остановке. — Мы могли бы дойти, — заметил я. — Но тогда ты не увидишь, как лондонский автобус входит в поворот и заставляет всех пассажиров пожалеть о своих решениях. Она заплатила за два билета, и мы поднялись на второй этаж. Свободными оказались места у переднего окна. За спиной громко рассмеялась женщина. Смех был резким, захлёбывающимся. Гермиона мгновенно обернулась, вцепившись пальцами в край сиденья. Через связь прошёл короткий, ослепляющий страх, а поверх оконного стекла на одно мгновение проступили каменные стены подвала. Я накрыл её руку своей. — Не она. Гермиона посмотрела на женщину в красном пальто, потом на меня. Медленно разжала пальцы и снова повернулась к окну. Она ничего не ответила, но руку не убрала. Когда автобус тронулся, город поплыл навстречу: фонари вытягивались на мокром стекле, вывески сменяли друг друга, поздние посетители кафе теснились под навесами, прячась от мелкого дождя. Я бывал в магловских кварталах в детстве. Видел их из окна экипажа, проходил рядом с Сириусом, когда он нарочно выбирал улицы, которые раздражали мать. Но прежде всегда смотрел на этот мир как на нечто постороннее, существовавшее за тонкой и надёжной стеной. Теперь стены не было. — Разочарован? — спросила Гермиона. — Пока вижу тот же Лондон. Только без сов и с большим количеством рекламы. — Подожди. Я ещё найду, чем тебя потрясти. Мы вышли неподалёку от Трафальгарской площади. Дождь почти прекратился, оставив на камнях дрожащие отражения фонарей. У подножия колонны Нельсона — так её назвала Гермиона — фотографировались туристы, возле фонтана спорила шумная компания, а с противоположной стороны площади доносилась музыка уличного скрипача. Никто не оглядывался в поисках палочки. Никто не проверял чужое предплечье. Никто не знал, что в нескольких километрах отсюда люди прятались за чарами и шла война. Гермиона тоже это заметила. — Странно, правда? Для них ничего не происходит. — И пусть. — Иногда меня это злит. — Потому что они не помогают? — Потому что могут не знать. А потом я думаю о том, сколько бы погибло, если бы знали, и радуюсь, что война проходит мимо них. Ненавижу себя за обе мысли. — Необязательно выбирать одну. Я оглядел площадь. Каменные здания возвышались без поддерживающих чар, вода поднималась в фонтанах благодаря механизмам, которых я не понимал. Сотни незнакомых людей двигались каждый по своим делам, не нуждаясь в разрешении волшебников. — И всё же отсутствие палочки не выглядит особенно убедительным признаком неполноценности. — Потрясающе смелое заявление. Она улыбнулась и взяла меня за руку. Мы вышли с площади к Стрэнду, свернули в одну из узких улиц, где ещё горели витрины, и остановились у маленького кафе. Пока Гермиона покупала два кофе и пакет горячей выпечки, я заметил, что она встала спиной к стене, откуда могла видеть и дверь, и всех посетителей. Когда Гермиона попыталась снять крышку, стакан задрожал в её руке. Я забрал его, прежде чем кофе пролился. — Я могла удержать. — Разумеется. — Это начинает раздражать. — Меня тоже. Кофе пахнет отвратительно. — Я говорила не о кофе. Она фыркнула, забрала второй стакан здоровой рукой и повела меня дальше. — Почему именно я? — спросил я через несколько минут. Гермиона замедлила шаг. — Что? — Ты могла прийти сюда с Гарри. Или одна. Она посмотрела на наши сцепленные руки. — С Гарри я весь вечер делала бы вид, что не боюсь. Одна думала бы только о Хогвартсе. А рядом с тобой мне не нужно притворяться, потому что ты всё равно чувствуешь, когда я лгу. — Значит, я удобен. — Ужасно. Особенно когда молчишь. Ответ не устранял всего, что стояло между нею, Поттером и мной. Я по-прежнему помнил признание, случайно услышанное в «Ракушке», и её молчание после него. Но сегодня она привела сюда меня. Пока этого должно было хватить. Мы ели на ходу. Гермиона показывала здания, рассказывала, где бывала с родителями, и несколько раз сбивалась с маршрута, потому что за годы её учёбы город успел измениться. В её воспоминаниях Лондон состоял не из достопримечательностей, а из мелочей: книжного магазина, где отец однажды потерял её между стеллажами; кафе, в котором мать разрешала брать вторую порцию пирога; перекрёстка, где Гермиона в девять лет впервые сама остановила такси. Чем дольше она говорила, тем реже улыбалась. Позади раздались быстрые шаги. Гермиона резко обернулась, едва не расплескав кофе. Молодой человек пробежал мимо, придерживая над головой газету, и скрылся за углом. Дрожь в её пальцах усилилась. Я остановился, не выпуская её руки. — Смотри на меня. — Всё нормально. — Мы можем идти дальше? Гермиона сделала несколько медленных вдохов. Через связь страх постепенно отступил, оставляя после себя злость на собственное тело. — Идём, — сказала она. Я не стал спрашивать, уверена ли она. Мы просто пошли дальше, немного медленнее прежнего. — Они сейчас в Австралии, — сказала Гермиона, когда мы вышли к набережной. — Перед тем как отправиться за крестражами, я изменила им память. Заставила поверить, что у них нет дочери, что они другие люди и всегда мечтали уехать из Англии. Если бы Пожиратели добрались до них, они не смогли бы рассказать обо мне ничего полезного. Даже под пытками. Она произнесла это спокойно, но связь выдала то, что не отразилось в голосе: старую вину, страх и надежду, которую Гермиона слишком долго запрещала себе рассматривать. — После войны я найду их и постараюсь вернуть всё, что забрала. — Она опустила взгляд на стакан. — Иногда я думаю: а если не получится? Если они посмотрят на меня и увидят незнакомую женщину, которая утверждает, что она их дочь? — Тогда ты будешь возвращать им себя постепенно. Гермиона посмотрела на меня и слабо улыбнулась. — С Гарри и Роном они были знакомы. Папа считал Гарри слишком серьёзным для ребёнка, а мама каждый раз пыталась накормить Рона, потому что он смотрел на нашу кухню как на продолжение Хогвартского пира. На имени Рона её голос дрогнул, но она продолжила. — Я хотела бы познакомить их и с тобой. Я не сразу нашёлся с ответом. — Ты уверена, что знакомство с бывшим Пожирателем смерти, который к тому же официально мёртв, поможет им восстановиться? — Необязательно сообщать всё в первые пять минут. — Предлагаешь подождать до десерта? — Хотя бы до основного блюда. Гермиона рассмеялась. На этот раз громко, не оглядываясь на спящих в доме людей и не опасаясь, что смех закончится приступом боли. Я поймал себя на том, что улыбаюсь вместе с ней. Мы спустились к Темзе. На другом берегу горели окна, огни мостов распадались в чёрной воде на золотые полосы. Ветер с реки был холоднее, и Гермиона плотнее запахнула пальто. — Здесь отец учил меня различать созвездия, — сказала она. — Правда, половину времени небо было затянуто облаками, а вторую половину он путал названия. — Полезный навык. — Ты не умеешь говорить о родителях без насмешки? — О своих — нет. Она придвинулась ближе, и наши плечи соприкоснулись. Некоторое время мы молча смотрели на воду. Город всё равно оставался рядом: шум шин, далёкий гудок, чьи-то шаги по каменным плитам. При каждом резком звуке Гермиона едва заметно напрягалась, но не просила уйти. Рядом не было ни карт, ни наблюдавших за нами людей, ни часов, отсчитывавших время до операции. — Я не знаю, что случится через два дня, — тихо произнесла Гермиона. — Мне хотелось, чтобы у нас осталось хотя бы одно воспоминание, в котором никто не умирает и мы ничего не спасаем. Только ты, я и город, которому до нас нет дела. В голосе не было просьбы утешить. Она говорила о страхе как о свершившемся факте, который невозможно отменить обещанием. Я коснулся её щеки. Гермиона на мгновение закрыла глаза, затем сама сократила расстояние между нами. Её губы коснулись моих осторожно, почти вопросительно. Поцелуй получился коротким и холодным от ветра. Она отстранилась, прежде чем я успел ответить, словно испугалась не меня, а собственного решения. Я дал ей один вдох. Когда Гермиона не отошла, положил ладонь ей на затылок и поцеловал медленнее, позволяя ей в любое мгновение отвернуться. Она не отвернулась. Всё, что я упрямо называл действием связи, благодарностью, страхом потерять или привычкой находиться рядом, больше не помещалось в эти удобные объяснения. Ревность, нежность, боль, желание защищать её и надежда увидеть рядом после войны — всё это принадлежало мне. Не магии и не долгу. Слово, которое Гермиона когда-то бросила мне в лицо перед всеми, перестало звучать обвинением. Я любил её. Признать это перед собой оказалось страшнее, чем я ожидал. До Хогвартса оставалось два дня, и прятаться дальше за действием связи было бессмысленно. Я притянул Гермиону ближе, чувствуя, как её пальцы легли мне на шею и дрогнули — уже не только от тремора. Её губы раскрылись под моими с тихим вдохом. Поцелуй стал глубже, но не торопливее. Я чувствовал холод её щеки под ладонью, сбившееся дыхание, осторожное движение пальцев вдоль скулы. Гермиона прижалась ближе, и связь отозвалась ясным ответом на то, что уже происходило между нами. Я провёл большим пальцем по её щеке и снова коснулся губ — мягче, прислушиваясь к каждому движению. К тому, как она крепче обхватила меня за шею, как выдохнула моё имя, не разрывая поцелуя. Я остановился и прижался лбом к её лбу. В её взгляде всё ещё жил страх — после пережитого он не мог исчезнуть за одну ночь, но желания отступить не было. Где-то в городе часы пробили половину второго. — Ты почти ничего мне не показала, — сказал я. — За одну ночь невозможно показать весь Лондон. — Значит, придётся вернуться. — После войны, — решила она. — И без чужого лица. — Приемлемо. — А ещё я заставлю тебя спуститься в метро. — Я забираю предложение обратно. Гермиона снова рассмеялась и потянула меня вдоль набережной. До операции оставалось два дня. Её пальцы всё ещё дрожали, у меня после долгой прогулки ныл бок. Нам предстояло вернуться в дом, полный карт, оружия и людей, боявшихся того, что принесут ближайшие дни. Но этот момент принадлежал нам.