Глава 33. Право выбора

Гарри понял, что Гермионы нет в доме, в четверть первого ночи. На площади Гриммо давно не бывало настоящей тишины. Даже теперь, когда на совещания допускали лишь Уизли и нескольких мракоборцев, старый дом не умел спать беззвучно. За стеной поскрипывала кровать, отведённая близнецам; этажом ниже кто-то из дежурных негромко кашлянул; по трубам с тяжёлым вздохом прошла вода. В коридорах пахло остывшим чаем, мазью от ожогов и пылью, которую не могли победить даже чары Андромеды. Гарри не собирался никого искать. Он поднялся со своего матраса только потому, что сон не приходил, а лежать в темноте, перебирая подробности операции, стало невыносимо. До Хогвартса оставалось два дня. Стоило закрыть глаза — и перед ним возникали отмеченные на карте переходы, тоннель за портретом, Выручай-комната, заваленная чужими вещами. Потом всё перечёркивал зелёный свет. Он хотел спросить Гермиону о защитных чарах на седьмом этаже. Или сделать вид, что хотел. На самом деле ему просто нужно было увидеть её и убедиться, что она спит, что дыхание у неё ровное и этой ночью никто больше не сумеет до неё добраться. Дверь бывшей спальни Вальбурги была приоткрыта. Гарри постучал, подождал и заглянул внутрь. Кровать оказалась пустой. Покрывало было откинуто, на туалетном столике лежала снятая повязка, рядом стояла чашка с недопитым чаем. Палочки Гермионы не было. Исчезло и тёмное пальто, ещё вечером висевшее на спинке кресла. Несколько секунд Гарри просто смотрел на пустую постель. Затем сердце ударило так сильно, что боль отдалась в горле. Он проверил ванную, библиотеку и кухню, заглянул в маленькую гостиную, где на диване спал Перси. Гермионы не было нигде. Регулуса — тоже. В памяти вспыхнул подвал из обрывков чужих рассказов. Следом пришло другое воспоминание: Рон, лежащий неподвижно, и запоздалое, бесполезное понимание, что уже ничего нельзя исправить. Гарри выхватил палочку. — Гоменум Ревелио. Дом отозвался россыпью слабых толчков. Люди спали в комнатах и на диванах, двое мракоборцев несли дежурство внизу. Заклинание не называло имён, но Гарри уже проверил обе пустые спальни. До комнаты Грюма было одиннадцать шагов. Гарри прошёл четыре. Ещё немного — и он разбудит Грюма, Кингсли и Люпина. Они проверят защиту, отправят Патронусов Аберфорту и сменят убежище. Если Гермиону снова схватили, каждая потерянная минута может стоить ей жизни. Он заставил себя остановиться. Ни одни сигнальные чары не сработали. Защита на окнах и каминах оставалась целой, контур Кингсли молчал, а замок на служебном выходе был снова запечатан. На потемневшей ручке ещё держался слабый след чар, которыми Регулус открывал старую дверь. Их не уводили. Они ушли сами. Облегчение оказалось резким, и у Гарри подогнулись колени. Он привалился плечом к стене и сжал палочку обеими руками, дожидаясь, пока перестанут дрожать пальцы. Потом облегчение сменилось яростью. Гермиона едва оправилась после пыток. По ночам она просыпалась от кошмаров, резкие звуки заставляли её хвататься за палочку, а левая рука всё ещё дрожала. Регулус скрывал боль в боку и принимал зелья, когда думал, что никто не видит. За пределами дома шла война. Их лица знали Пожиратели смерти, на улицах работали осведомители, а до операции оставалось меньше двух суток. Он снова посмотрел на дверь Грюма. Поднять тревогу означало разбудить весь дом, заставить мракоборцев менять защиту и признать, что два человека по собственной воле вышли за её пределы. Если за ними действительно следили, ждать было нельзя. Но если они ушли незамеченными и вернутся через несколько минут, Гарри лишь выдаст их отсутствие всем, кто пока о нём не знал. Сначала он хотел услышать объяснение. Он вернулся в комнату Вальбурги, погасил лампу и сел в кресло у окна. До половины второго Гарри ещё удавалось притворяться, что он действует разумно. Он проверял часы, прислушивался к дому и перебирал возможные причины. Может быть, Гермиона вспомнила что-то важное. Может быть, им понадобилось проверить путь к одному из запасных убежищ. Может быть, Регулус почувствовал через связь, что ей стало плохо, и вывел её на воздух. Регулус. Стоило подумать о нём, и разумные доводы начинали рассыпаться. Гарри вспоминал, как тот сидел у кровати Гермионы, когда она металась в жару. Как держал её за руку. Как она искала его взглядом, ещё не успев окончательно проснуться. Как произносила его имя без осторожности. Гарри убеждал себя, что злится из-за опасности. Это было правдой. Но не всей. Ему не нравилось, что Гермиона доверяла Регулусу то, чего не рассказывала ему. Не нравилось, что Блэк понимал её без слов, словно между ними существовала отдельная комната без двери. Не нравилось, что рядом с человеком, носившим Метку, она позволяла себе быть слабой, а рядом с Гарри по-прежнему выпрямляла спину и повторяла, что всё в порядке. Больше всего ему не нравилось другое: когда Гермиона смотрела на Регулуса, выражение её лица менялось. Она словно видела с ним будущее, в котором можно было просто остаться рядом с кем-то. Гарри не хотел видеть его в её глазах, если оно предназначалось не ему. Мысль была мелочной, несправедливой и настолько постыдной, что он попытался оттолкнуть её. Она вернулась вместе с воспоминанием о собственном признании в «Ракушке», оборванном на полуслове. Тогда он сказал Гермионе, что уже не понимает, где заканчивается страх потерять её и начинается что-то другое. Он солгал. Не ей, а себе. Граница была ему известна. Просто по другую её сторону находилось слово, которое превращало тревогу в предательство. В два часа Гарри решил, что разбудит Грюма через десять минут. В два десять дал им ещё пять. В два пятнадцать внизу едва слышно скрипнула дверь. Гарри вскочил так резко, что кресло ударилось о стену. Шаги поднимались осторожно, с долгими паузами на площадках. Двое. Один человек ступал почти бесшумно, второй иногда задевал носком край ступени. На третьем этаже послышался приглушённый смех, сразу оборванный шёпотом. Гарри вернулся в кресло и стал ждать. Дверь открылась. Первой вошла Гермиона. Щёки у неё порозовели от холода, влажные волосы выбились из причёски, на губах ещё держалась почти беспечная улыбка. Так могла улыбаться Гермиона из времени до крестражей, похорон и подвалов. Регулус вошёл следом. Он придерживал дверь одной рукой, а вторую держал у её спины, не касаясь, но готовый подхватить. Их одежда была магловской, лица ещё сохраняли следы чужих черт. Маскировка распадалась: у корней к волосам Гермионы возвращался привычный цвет, а лицо Регулуса словно проступало сквозь непросохший рисунок. Гермиона первой заметила силуэт у окна. Улыбка исчезла. — Гарри? Он зажёг лампу. Регулус мгновенно шагнул вперёд, заслонив Гермиону плечом. Палочка оказалась у него в руке раньше, чем Гарри успел моргнуть. Это движение сорвало последние остатки самообладания. — Убери палочку, — сказал Гарри. — Сначала опусти свою. Только тогда Гарри понял, что и сам целится ему в грудь. Гермиона протиснулась между ними. — Оба прекратите. — Отойди, — одновременно произнесли Гарри и Регулус. Она посмотрела сначала на одного, потом на другого. — Поразительная согласованность. Жаль, что проявилась именно сейчас. Голос звучал сухо, однако пальцы Гермионы заметно дрожали. Гарри увидел это и разозлился ещё сильнее. Он захлопнул дверь, запер её заклинанием и обвёл комнату палочкой. — Муффлиато. Импертурбато. Звуки дома исчезли. Гарри проверил чары второй раз и только потом повернулся к ним. — Где вы были? Гермиона сняла пальто. На рукаве блестели капли дождя. — В магловском Лондоне. — Что вы там делали? — Гуляли. Ответ прозвучал так буднично, что Гарри несколько секунд не мог найти слов. — Ночью? Без предупреждения? За два дня до Хогвартса? — Говори со мной, — сказала Гермиона. — Это была моя идея. — Разумеется. А он, надо полагать, изо всех сил пытался тебя остановить. — Пытался, — ответил Регулус. Гарри коротко рассмеялся. — И, как видно, преуспел. — Достаточно, чтобы назвать ей все риски. Недостаточно, чтобы запереть её в комнате. — Как благородно. — Гарри, — предупредила Гермиона. Но теперь он уже не мог остановиться. — Вы хоть понимаете, что сделали? Я обыскал дом и чуть не поднял тревогу. Если бы вас заметили, если бы проследили до площади… Здесь не армия, способная отбить осаду. Здесь раненые, Уизли и четверо мракоборцев. Вы могли сорвать операцию и привести Пожирателей к людям, которые даже не знали, что им придётся защищаться этой ночью. — Мы вышли через служебный проход, — ровно сказал Регулус. — Первые три улицы прошли под дезиллюминацией, изменили внешность, дважды сменили направление. Перед возвращением я трижды проверил, нет ли слежки. Последние два квартала мы обошли порознь и соединились только у двери. — Значит, всё в порядке? Вы прогулялись, выпили кофе и теперь можете спокойно лечь спать? Гермиона вскинула голову. — Не смей говорить со мной так, будто я не понимала, чем рискую. — Если бы понимала, не ушла бы. — Я понимала. И всё равно ушла. Стёкла в шкафу тихо задребезжали от её голоса. Гермиона стиснула руки, пытаясь унять дрожь, но пальцы не слушались. Регулус потянулся к ней. Гарри увидел это движение и шагнул вперёд. — Не трогай её. В комнате стало неподвижно. Регулус медленно опустил руку. Его лицо словно выстыло. — Следи за словами, Поттер. — А то что? — Хватит! — Гермиона снова встала между ними. — Гарри, смотри на меня. Не на него. На меня. Он не хотел. Смотреть на Регулуса было легче: на Метку под рукавом, на надменное блековское лицо, на руку, которой тот собирался коснуться Гермионы. Злиться на него было проще, чем признать, что Гермиона ушла добровольно и вернулась счастливой. Но она ждала. Гарри посмотрел ей в глаза. — Я решила выйти из дома, — отчётливо сказала она. — Я выбрала место. Я уговорила Регулуса пойти со мной и настояла, когда он отказался. Если тебе нужен виноватый, он стоит перед тобой. — Ты была не в том состоянии, чтобы… Он осёкся слишком поздно. Лицо Гермионы не побледнело и не исказилось. Просто закрылось, словно между ними опустили стекло. — В каком состоянии? — Ты знаешь, что я имею в виду. — Нет. Скажи. — После Беллатрисы. После всего, что произошло. Ты едва не умерла, Гермиона. Ты до сих пор не можешь удержать чашку. Ты не спишь. А он чувствует тебя через эту связь и… — И что? — И пользуется тем, что тебе сейчас нужен кто-то рядом. Регулус побелел. Его пальцы сжались на палочке, но он не поднял её. — Ещё раз обвинишь меня в этом, — произнёс он очень тихо, — и заглушающие чары пригодятся по другой причине. — Угрожаешь мне в моём доме? — В моём, — отрезал Регулус. — Разумеется. Всё твоё: дом, фамилия, Гермиона… — Замолчите оба! Магия сорвалась с Гермионы. Лампа вспыхнула, портьеры взметнулись, на туалетном столике треснуло зеркало. Звук получился коротким, как удар хлыста. Гермиона резко обернулась. На мгновение она перестала видеть комнату: взгляд застыл, дыхание оборвалось, здоровая рука метнулась к предплечью, будто ожидая чужого ножа. Регулус оказался рядом, но не прикоснулся. — Гермиона. Это зеркало. Ты здесь. Можно? Она моргнула и кивнула. Тогда он взял её за локоть, просто дал опору. Гермиона медленно выдохнула. Напряжение в плечах ослабло, взгляд снова стал осмысленным. Гарри стало стыдно. Стыд тут же превратился в новую боль, потому что успокоил её тоже Регулус. — Я беспокоюсь о тебе, — сказал Гарри. Собственный голос показался ему чужим. — А я пытаюсь жить, Гарри. Гермиона осторожно высвободила локоть и шагнула ближе. — Я провела месяцы, делая только то, что было необходимо. Стёрла себя из памяти родителей. Искала крестражи. Хоронила Рона. Смотрела, как умирают люди, и каждый раз вставала на следующее утро, потому что у нас не оставалось времени горевать. Потом Беллатриса вырезала на моей руке слово, которое никогда не исчезнет. — Гермиона подтянула рукав. Красно-лиловые буквы выступили под светом лампы. — Через два дня я снова пойду туда, где нас могут убить. Сегодня я захотела провести несколько часов там, где никто не знает моего имени. Увидеть город, выпить отвратительный кофе и вспомнить, что моя жизнь принадлежит не только этой войне. Я имела право сделать это, не спрашивая разрешения у тебя, Грюма или кого-либо ещё. Гарри смотрел на шрам. От букв к запястью пробежала мелкая дрожь. — Ты могла хотя бы оставить записку. — Могла, — после паузы согласилась Гермиона. — И должна была. Мы продумали выход, но не подумали о том, что кто-то станет искать нас ночью. Это была ошибка. Мне жаль, что я заставила тебя снова пережить… это. Она не произнесла имени Рона. Не понадобилось. Извинение на мгновение выбило почву из-под гнева. Гарри мог бы ухватиться за него, закончить разговор и уйти. Но Регулус по-прежнему стоял рядом. На губах Гермионы сохранился едва заметный след улыбки, принесённой из той части ночи, куда Гарри не был допущен. — Мне нужна была не записка, — сказал он. — Мне нужно было знать, что ты в безопасности. — Нет, — тихо ответила Гермиона. — Тебе нужно было знать, что я там, где ты меня оставил. Слова попали точнее проклятия. — Это неправда. — Тогда почему ты всё время говоришь с ним? Почему пытаешься сделать Регулуса ответственным за мой выбор? Потому что Регулус носил Метку. Потому что умел лгать и убивать задолго до того, как Гарри научился вызывать Патронуса. Потому что Гермиона рядом с ним могла пострадать. Потому что рядом с ним она могла быть счастлива. — Он был Пожирателем смерти, — сказал Гарри. — Ты решила забыть об этом? — Нет. — Ты вообще знаешь, что он делал? — Лучше тебя. Гарри осёкся. — Я видела его воспоминания, — продолжила Гермиона. — Чувствовала его страх, ярость и стыд. Знаю, кому он служил и почему. Знаю, кого не успел спасти. Знаю то, что он хотел бы скрыть даже от себя. Не защищай меня правдой, Гарри. Я уже посмотрела ей в лицо. — И тебя всё устраивает? — Нет. Меня не обязано всё устраивать, чтобы я видела человека целиком. Регулус едва заметно напрягся, но по-прежнему молчал. — Очень удобно, — бросил Гарри. — Он спас тебя, поделился несколькими несчастными воспоминаниями — и теперь всё прощено. — Ничего не прощается автоматически. И я рядом с ним не из благодарности. — Тогда почему? Вопрос вырвался громче, чем Гарри хотел. Гермиона замерла. Потом перевела взгляд на Регулуса. Тот не подсказывал ей ответ и не пытался вмешаться. Он просто стоял рядом, готовый услышать что угодно. Когда Гермиона вновь посмотрела на Гарри, в её лице уже не осталось сомнений. — Потому что я его выбрала. Гарри почувствовал, как внутри что-то сжалось, но всё ещё удержалось на месте. — Ты не знаешь, чего хочешь, — сказал он. Ему захотелось забрать слова обратно ещё прежде, чем он договорил. Гермиона на мгновение прикрыла глаза. — Вот теперь ты действительно перешёл черту. — Я не это имел в виду. — Именно это. Ты считаешь, что пытки сделали меня неспособной понимать собственные чувства. Что связь заставляет меня быть рядом с ним. Что благодарность можно перепутать с любовью. Всё что угодно, лишь бы мой выбор не был настоящим. Гарри почти не услышал остальных слов. — С любовью? — переспросил он. Гермиона побледнела, но взгляда не отвела. — Да. Регулус повернул к ней голову. Его холодная твёрдость на мгновение дала трещину, обнажив неверие и такую незащищённую надежду, что Гарри стало трудно дышать. — Ты его любишь? У Гермионы был путь к отступлению. Она могла сказать, что оговорилась, что ещё не знает, что всё слишком сложно. Вместо этого она ответила. — Кажется, да. Что-то внутри Гарри наконец сломалось. Мир остался прежним — треснувшее зеркало, мокрое пальто, слишком яркая лампа, — а будущего, которое он запрещал себе представить, больше не существовало. — Выйди, — сказал он Регулусу. Тот не двинулся. — Гарри… — начала Гермиона. — Мне нужно поговорить с тобой без него. Один раз. Пожалуйста. Последнее слово далось тяжелее любого заклинания. Регулус посмотрел на Гермиону. Она несколько секунд всматривалась в лицо Гарри, затем кивнула. — Давай поговорим. Регулус убрал палочку. У двери он задержался, словно прислушиваясь. — Я буду в коридоре, — сказал он ей. Дверь закрылась. Гарри снова наложил запирающие чары. Рука дрогнула, и заклинание легло только со второй попытки. Гермиона не приближалась. — Ты хотел что-то сказать. — Да. Он стоял посреди комнаты и не знал, куда деть руки. Ему хотелось схватиться за спинку кресла, за палочку, за любую твёрдую вещь, которая не исчезнет от одного честного ответа. — А я? — спросил он. Гнев сошёл с лица Гермионы. Остались усталость и понимание, от которого стало ещё больнее. — Ты один из самых дорогих мне людей. — Не надо. — Гарри… — Не говори сейчас, что я тебе дорог. Не говори, что не хочешь меня терять. Я знаю все правильные слова — ты сама научила меня их произносить. Но они не отвечают на вопрос. Гермиона медленно опустила руки. — Тогда задай его. Он открыл рот, но воздуха не хватило. Слово, которого Гарри избегал неделями, поднялось к горлу вместе с тошнотой. — Ты могла бы полюбить меня? Не так, как любишь сейчас. Как его. Гермиона долго молчала. — Нет, — наконец сказала она. Гарри кивнул, будто ответ требовал подтверждения. Перед глазами на мгновение потемнело. — Понятно. — Мне жаль. — Не надо жалеть меня. — Я не жалею. Мне больно, потому что больно тебе. — Это почти одно и то же. — Нет. И ты знаешь, что нет. Конечно, он знал.

Sting — Shape of My Heart

Гарри отвернулся к окну. В стекле отражалось его лицо: бледное и растерянное. — В «Ракушке» я сказал тебе, что не понимаю, где кончается страх потерять тебя и начинается другое, — произнёс он. — Я помню. — Я уже тогда понимал. Молчание за спиной стало почти осязаемым. — Я люблю тебя, Гермиона. Он ожидал облегчения. В книгах признанная правда всегда что-нибудь освобождала: дыхание, сердце, человека. На деле слово только придало боли форму. — Не как сестру, — продолжил Гарри, заставляя себя смотреть на неё. — И не потому, что после Рона мне нужно за кого-то держаться. Я хотел верить именно в это, потому что с таким страхом можно было что-то сделать. Переждать. Пережить. Но дело не только в страхе. Голос сорвался. Гарри сжал зубы и всё-таки договорил. — Я хочу целовать тебя. Хочу просыпаться и знать, что ты рядом не потому, что снова составляешь план, как спасти мне жизнь. Хочу однажды познакомиться с твоими родителями не как друг, о котором они беспокоятся. Хочу иметь право строить с тобой то самое «после», которого у нас, может быть, не будет. И ненавижу себя за каждое из этих желаний. Гермиона судорожно вдохнула. — Почему? — Из-за Рона. Имя прозвучало как то, чем и было: незажившая рана. — Иногда мне кажется, что я начал любить тебя ещё до его смерти, — сказал Гарри. — А иногда мне кажется, что я понял это только после того, как тебя тоже едва не отняли. Я перебираю каждый взгляд, каждое прикосновение и пытаюсь установить точную дату, словно от неё зависит, предал я его или нет. — Он невесело усмехнулся. — Будто существует день, после которого влюбиться в девушку погибшего друга становится порядочно. — Ты его не предал. — Я ревновал тебя, когда он был жив. Сказать это оказалось почти невыносимо. Перед глазами всплыла палатка, синее пламя в банке, лицо Гермионы в полумраке. Ночи после ухода Рона, когда она засыпала в нескольких шагах от Гарри, а он лежал неподвижно и запрещал себе смотреть в её сторону. — Я был рад, что ты осталась со мной, — прошептал он. — Не рад тому, что Рон ушёл. Но рад, что ты выбрала остаться. Какая-то часть меня тогда подумала… — Гарри закрыл глаза. — Я даже не могу это произнести. — Не нужно. — Нужно. Иначе я опять назову это чем-нибудь другим. Страхом. Одиночеством. Семьёй. Чем угодно, только не любовью. Гермиона вздрогнула, словно он коснулся не своей, а её тайной вины. — Прости меня за то, что я сказал о твоём состоянии и вашей связи. Я знал, что ты способна сделать собственный выбор. Просто хотел, чтобы неправдой оказалось другое. Гермиона кивнула. Она не сказала, что всё в порядке. За это Гарри любил её тоже. — Я принимаю извинение. Но больше никогда не используй пережитое мной, чтобы доказать, будто я не принадлежу самой себе. — Не буду. Обещание не исправляло сказанного, но было единственным, что он мог дать. Гермиона шагнула ближе, потом остановилась, оставив между ними расстояние вытянутой руки. — Я люблю тебя, Гарри Поттер. Это не утешение и не менее важная разновидность любви. Но она не ведёт меня к тебе так, как к Регулусу. Я не могу превратить одно чувство в другое, даже если тебе больно. — Я знаю. Он не знал. Разум понимал каждое её слово, а тело всё ещё ждало другого ответа — невозможного чуда, внезапного шага, прикосновения. — Если бы я сказал раньше? — спросил Гарри. — До него. До подвала. До смерти Рона. Гермиона побледнела. — Я не стану отвечать. — Потому что ответ мог быть другим? — Потому что никакого «раньше» у нас больше нет. Если я скажу «нет», ты решишь, что никогда не был мне нужен. Если скажу «да», мы оба начнём оплакивать жизнь, которой не существовало. Ни один ответ не будет правдой о тех людях, которыми мы стали сейчас. Гарри смотрел на неё и ненавидел разумность этих слов. — А сейчас правда в том, что ты любишь его. — Да. Второе подтверждение оказалось тише первого и больнее. Гарри почувствовал, как под рёбрами стягивается тугой узел. Воздух перестал доходить до лёгких. Он шагнул назад, наткнулся на кресло и вцепился в его спинку. — Гарри? Гермиона потянулась к нему. — Не надо. Она замерла. — Пожалуйста, не трогай меня сейчас. Если ты меня обнимешь, я… — Он не договорил. Не знал, расплачется ли, поцелует её или попросит то, чего она уже не могла дать. — Просто не надо. Гермиона опустила руку. Гарри попытался вдохнуть. В груди что-то свистнуло, комната качнулась. Он сосредоточился на трещине в зеркале: одна линия, потом вторая, третья. Он согнулся, прижав кулак ко рту. Ни слёз, ни крика — только несколько рваных вдохов, каждый из которых царапал горло. Гермиона стояла в двух шагах и не нарушала его просьбу. От её неподвижного присутствия было одновременно легче и невыносимее. Наконец пол перестал уходить из-под ног. — Я не смогу завтра сделать вид, что ничего не произошло, — сказал Гарри. — Я не прошу. — И радоваться за вас пока не смогу. Но план не изменится. В Хогвартсе я буду делать то, что должен. Я не поставлю тебя или его под удар из-за этого. — Я знаю. — Не говори так, будто уверена во мне больше, чем я сам. — Я и раньше была уверена в тебе в самые неподходящие моменты. На этот раз в её голосе не было улыбки. Только усталая нежность, от которой снова заболело под рёбрами. Гарри снял запирающее заклинание, затем разрушил Импертурбато. Муффлиато оставил — никому в доме не следовало слышать, чем закончился этот разговор. Гарри открыл дверь и вышел в коридор. Регулус ждал у противоположной стены. За время разговора он не сдвинулся с места. По тому, как напряжённо держались его плечи, Гарри понял: связь не передала ему слов, но чужая боль всё равно дошла. Они несколько секунд смотрели друг на друга. Гарри хотел сказать: «Она выбрала тебя». Хотел потребовать, чтобы Регулус не причинял ей боли, не подвергал опасности, не заставлял сожалеть. Все эти фразы звучали так, будто Гермиону передавали из одних рук в другие. — Я тебе не доверяю. И моего разрешения у тебя нет. — Оно мне не нужно. Прежде эти слова привели бы Гарри в ярость. Теперь он лишь прикрыл глаза. Регулус отступил от стены, освобождая проход. Ни торжества, ни жалости в его лице не было. За это Гарри оказался ему почти благодарен. На площадке между этажами он сел на ступеньку. Дом снова обрёл звуки. Мир продолжался с оскорбительной обыденностью. Гарри положил палочку рядом и сжал ладони, пока ногти не впились в кожу. Он любил Гермиону. Теперь, когда слово было произнесено, оно не исчезло и не стало чище. В нём по-прежнему жили ревность, страх, желание и вина перед Роном. Жила память о девочке с огромной книгой в руках, о девушке, шагнувшей за ним в войну, о женщине, вернувшейся этой ночью с улыбкой, которую подарил ей другой. Гарри представил жизнь, которой хотел: Гермиона рядом за кухонным столом, её книги на каждой свободной поверхности, спор из-за какой-нибудь бессмысленной мелочи, её сонное лицо утром. Видение было простым, почти скромным, и оттого особенно жестоким. Он потерял его. Смерть Рона оставила после себя пустоту. Здесь пустоты не было. Гермиона была жива, сидела за дверью в нескольких метрах от него и любила другого. Эту потерю нельзя было похоронить, оплакать до конца или превратить в месть. С ней предстояло просыпаться, разговаривать, сражаться бок о бок. Гарри согнулся и прижал лоб к коленям. Он не знал, сколько просидел так. Может быть, минуту. Может быть, двадцать. Один раз дверь наверху тихо открылась, но шагов не последовало. Гермиона не подошла. Она снова оставила выбор ему. В конце концов Гарри заставил себя выпрямиться. Он не принял её любовь к Регулусу. Не простил прошлое Блэка и не перестал ревновать. Ничего не исцелилось за один разговор. Но Гермиона сказала «нет», и это слово тоже принадлежало ей. Гарри мог сделать свою боль её наказанием. Мог потребовать доказательств, поставить условия, заставить оправдываться до тех пор, пока между ними не осталось бы ничего, кроме вины. Или мог позволить ей выбрать, даже если этот выбор ломал его. Он поднял палочку и встал. До Хогвартса оставалось два дня. Утром им предстояло снова склониться над одной картой, говорить о коридорах, защитных чарах и людях, которых нужно было вывести из замка. Гарри не представлял, как выдержит её голос и присутствие Регулуса рядом. Знал только, что выдержит.