Глава 34. Назвать своим именем

Crystin — Under My Skin

Я не двинулся следом и не вошёл к Гермионе сразу. Как бы мучительно ни натягивалась между нами связь, эта боль ещё не давала мне права вторгаться. Поттер успел спуститься до площадки между этажами, когда дверь открылась. Гермиона осталась на пороге. Она не позвала меня и не попросила войти, но отступила в сторону, освобождая проход. Этого было достаточно. В комнате по-прежнему действовало оставленное Поттером Муффлиато. За стенами стонали трубы, скрипели половицы, внизу переговаривались дежурные, но услышать происходившее здесь никто не мог. Лампа горела слишком ярко. По зеркалу на туалетном столике расходилась трещина, превращая наши отражения в несколько несовпадающих фрагментов. Гермиона закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Во время ссоры её удерживала злость. Теперь она отступила, а вместе с нею исчезло последнее усилие, заставлявшее Гермиону держать плечи расправленными. Она не плакала, но лицо осунулось, а пальцы левой руки дрожали так сильно, что ей пришлось прижать ладонь к бедру. Я убрал палочку и подошёл ближе, не касаясь. Гермиона сама сделала оставшееся движение и положила лоб мне на плечо, вцепившись пальцами в рубашку на спине. Я обнял её. Сначала она стояла неподвижно, словно ещё не решила, можно ли позволить себе опереться всем весом. Потом выдохнула и прижалась крепче. По связи всё ещё приходили обида, стыд, жалость к Поттеру и злость. Жалела ли она о сказанном, я знать не мог. Я провёл ладонью между её лопаток. Пальцы на моей рубашке так и не разжались. — Он сказал правду, — произнесла Гермиона. — Наверное, впервые — всю. А я не могла ответить тем, чего он хотел. — Ты ответила честно. — Слишком поздно. Она отстранилась. После ссоры на скулах проступили красные пятна, но взгляд снова стал ясным. — Я не жалею о том, что сказала ему. Только о том, что слишком долго откладывала этот разговор. — Ему всё равно было бы больно. — Знаю. Но в «Ракушке» Гарри почти признался мне, а я промолчала. Убедила себя, что сейчас неподходящее время, что мы оба скорбим по Рону и можем принять страх за что-то другое. — Гермиона опустила глаза. — Каждое объяснение звучало разумно и позволяло ничего не решать. За дверью скрипнула ступенька. Затем ещё одна. Шаги Поттера медленно спустились на нижний этаж и стихли. Через несколько секунд негромко закрылась дверь. Гермиона прислушалась, но не двинулась следом. — Когда я сказала ему, что, кажется, люблю тебя, мне сразу захотелось исправить эту фразу, — продолжила она. Связь болезненно натянулась, прежде чем я успел скрыть реакцию. — Не потому, что я сомневалась в тебе или в себе. Слово «кажется» было последним местом, где ещё можно было спрятаться. Она произнесла это почти буднично, но именно поэтому каждое слово прозвучало отчётливо. — Я боялась, что, если полюблю тебя, это что-то отнимет у Рона. Или докажет, что я слишком быстро научилась жить без него. Потом поняла: я не живу без него. Я живу после него, а это не одно и то же. Имя Рона по-прежнему причиняло ей боль, но теперь к боли не примешивалась прежняя растерянность. — Он не стал значить для меня меньше, — продолжила Гермиона. — И то, что я чувствую к тебе, от этого не становится менее настоящим. Я молчал, боясь разрушить этот миг попыткой подобрать слова, достойные услышанного. Но глава, в которой мы оба прятались за магией, благодарностью и страхом, должна была когда-нибудь закончиться. — Я люблю тебя, — сказал я. Гермиона закрыла глаза. По связи прошла волна, в которой было слишком многое, чтобы дать каждому чувству отдельное название, но магия ничего не создавала за нас. Связь отзывалась на каждое чувство, но ничего не решала за нас. Слова не изменили комнату, не затянули трещину в зеркале, не убрали дрожь из её пальцев и не отсрочили Хогвартс. За стенами по-прежнему находились люди, оружие и карты, а впереди ждал бой, из которого никто не мог обещать вернуться. Но впервые между нами не осталось недосказанности. Мы ещё долго стояли посреди комнаты. Красные пятна на щеках Гермионы постепенно побледнели, дыхание выровнялось. Злость, которую я ощущал через связь, угасла, оставляя после себя усталость и тихую печаль. Снизу донёсся глухой удар часов. — Тебе нужно отдохнуть. Я уйду. Гермиона подняла голову. — Нет. — После разговора с Поттером тебе, возможно, лучше побыть одной. — Я достаточно долго была одна со своими мыслями. Останься. — Уверена? — Да. Просто останься. Я не стал спорить. Мы сели на край кровати. Гермиона по-прежнему держала меня за руку, но больше не цеплялась за неё как за единственное доказательство реальности. Некоторое время она смотрела на наши переплетённые пальцы. Затем осторожно положила голову мне на плечо. За окном начинал редеть ночной мрак. Дождь прекратился, и ветка, прежде царапавшая стекло, неподвижно чертила по нему тёмную линию. Гермиона больше не вздрагивала, глядя на неё.

Минаева — На ощупь

Она поднялась первой и коснулась моих губ. Поцелуй вышел совсем не похожим на тот, что случился на набережной. Тогда вокруг нас шумел город, а каждое прикосновение оставалось вопросом, который можно было растворить в ночи. Теперь ответ был произнесён вслух. Я положил ладонь ей на затылок, но не стал притягивать ближе. Гермиона сама сократила расстояние между нами. Её пальцы скользнули под воротник моей рубашки и задержались у основания шеи. Я почувствовал дрожь и отстранился ровно настолько, чтобы увидеть её лицо. — Всё в порядке? — Нет, — честно ответила Гермиона. — Но я хочу тебя целовать. Эти вещи могут существовать одновременно. Она снова коснулась моих губ — медленнее, но без прежней осторожности. Я ответил, прислушиваясь не только к связи, но и к каждому её движению. К тому, как она придвигалась ближе, как менялось дыхание, как пальцы крепче сжимали ткань рубашки. Когда её рука потянулась к первой пуговице, я накрыл её ладонью. — Тебе не нужно ничего мне доказывать. Ни после разговора с Поттером, ни из-за того, что я чувствую через связь. Гермиона посмотрела прямо на меня. — Я ничего не доказываю. — Тогда скажи, если захочешь остановиться. Она высвободила руку и вернулась к пуговицам. Из-за тремора одна не поддавалась, но Гермиона упрямо справилась сама. Я не пытался помочь, пока она не раскрыла рубашку и не провела ладонью по груди, остановившись возле повязки на боку. По связи пришло беспокойство. — Болит? — Только при резких движениях. — Тогда их не будет. В уголках её губ появилась едва заметная улыбка. Гермиона осторожно стащила рубашку с моих плеч, не задевая повреждённые рёбра, и отбросила её на край кровати. Когда я потянулся к свитеру, она перехватила моё запястье. На мгновение внутри всё замерло. Гермиона не отстранилась. Она сама направила мою ладонь к своей талии, позволила пальцам коснуться тёплой кожи под краем ткани, а затем подняла руки, помогая снять свитер. Я не торопился. На её теле ещё оставались следы пережитого: бледнеющие кровоподтёки, тонкие линии затянувшихся порезов, тень от повязки на рёбрах. Увидев, куда направлен мой взгляд, Гермиона напряглась, но не попыталась прикрыться. — Не смотри на меня так, будто боишься сломать. — Я боюсь причинить тебе боль. — Тогда слушай меня. Она взяла мою руку и положила себе на бок, показывая, где прикосновение не отзывалось болью. Я провёл ладонью выше, задерживаясь всякий раз, когда её дыхание менялось, и продолжал только после того, как Гермиона сама придвигалась ближе. Она целовала меня неторопливо, словно заново училась доверять каждому движению. Иногда пальцы дрожали, но теперь Гермиона не прятала их. Я чувствовал её страх, желание и решимость, но ни одно из этих чувств не принадлежало мне. Связь лишь позволяла понять, насколько разными они могли быть и всё же существовать одновременно. Мы легли на бок, лицом друг к другу, чтобы не тревожить мои рёбра и её ещё не до конца зажившие ушибы. Гермиона придвинулась ближе и провела ладонью вдоль моей спины. Её губы коснулись шеи, потом скулы, вернулись к губам. Я позволял ей задавать темп. Когда она хотела приблизиться, сокращал разделявшее нас расстояние. Когда дыхание сбивалось от боли, замирал. Гермиона направляла мои руки, без слов показывая, где хочет чувствовать прикосновение, а где кожа всё ещё хранила память о чужой жестокости. В какой-то момент она протянулась к тумбочке и взяла палочку. Короткое заклинание оставило на коже золотистое сияние, почти сразу растворившееся в воздухе. — Предохраняющие чары, — пояснила Гермиона, заметив мой взгляд. — Кто-то из нас должен сохранять способность думать. — Боюсь, я уже не подхожу для этой роли. Она тихо рассмеялась и снова меня поцеловала. Одежда исчезала постепенно, без торопливости и резких движений. Между нами не было ни прежней борьбы, ни желания заглушить страх. Только два человека, слишком долго живших среди смерти и теперь осторожно убеждавшихся, что их тела всё ещё принадлежат им самим. Гермиона придвинулась теснее, перекинула ногу через моё бедро и замерла. Я почувствовал волнение раньше, чем оно отразилось в её глазах. — Гермиона? — Да. Я вошёл медленно, продолжая смотреть ей в лицо. На мгновение её пальцы сжались на моём плече, а дыхание оборвалось. — Больно? Она прислушалась к себе и покачала головой. — Нет. Не останавливайся. Мы двигались осторожно, подстраиваясь друг под друга. Гермиона сама меняла ритм, то приближаясь, то замирая, и я следовал за ней. Между поцелуями она произносила моё имя — тихо, иногда почти беззвучно, но я слышал каждый раз. Связь отзывалась теплом, не смешивая нас в одно целое. Я по-прежнему различал, где заканчивается её страх и начинается мой, где её желание встречается с моим, не подчиняясь ему. В этом не было принуждения, только доверие, которое Гермиона отдавала мне по собственной воле. Её дыхание стало чаще. Пальцы скользнули по лицу, груди, спине, а затем она крепче прижала меня к себе. Когда напряжение достигло предела, Гермиона замерла, спрятав лицо у меня на шее, и моё имя сорвалось с её губ вместе с долгим выдохом. Я удерживал её, не ускоряясь, пока дрожь не начала стихать. Гермиона сама снова подалась навстречу, и только тогда я позволил себе перестать сдерживаться. После мы ещё некоторое время лежали на боку, тесно прижавшись друг к другу. Постепенно дыхание выровнялось. Гермиона устроила голову на моём здоровом плече, а левое предплечье положила поперёк груди. Красно-лиловые буквы касались кожи рядом с сердцем. Знакомый тремор ненадолго вернулся, но Гермиона не спрятала руку. Я накрыл её ладонью и переплёл наши пальцы. За стеной простонали старые трубы. Где-то наверху скрипнула половица, внизу негромко переговаривались мракоборцы, сменявшие караул. Обыкновенные звуки напоминали, что за пределами комнаты по-прежнему существуют люди, карты, оружие и план, который начнёт действовать независимо от того, успели ли мы подготовиться. — Найдите диадему и возвращайтесь в коридор, — тихо произнёс я, поглаживая её плечо. — Не задерживайтесь в комнате дольше, чем необходимо. — А ты не покидай позицию, решив, что твоя жизнь — самая удобная плата за спасение остальных. — Больше не решу. Теперь я хочу вернуться. Гермиона приподняла голову. Она долго всматривалась в моё лицо, прислушиваясь к словам. Потом положила ладонь мне на сердце. — Ты боишься? — спросила Гермиона. — Да. — Я тоже. Она закрыла глаза. Через несколько минут дыхание выровнялось, пальцы расслабились, но рука осталась на моей груди. Я смотрел в темноту, крепче прижимая хрупкое тело к себе, и думал о пещере, в которую когда-то вошёл почти спокойно. Тогда смерть казалась единственным поступком, способным придать моей жизни хоть какой-то смысл. После возвращения эта мысль не исчезла, я лишь научился прятать её за необходимостью закончить начатое. Теперь у будущего появились подробности: дневной свет на мокрых улицах, магловские поезда под землёй, родители Гермионы, которым предстояло решить, захотят ли они видеть меня за своим столом. Ничего, за что следовало умирать. Всё, ради чего стоило жить. Страх не ушёл. Я осторожно переплёл наши пальцы и закрыл глаза. Я хотел остаться. Внизу часы продолжали отсчёт.