maybe[54]

Прокручивая плёнку на фотоаппарате, Кая расслабленно стоит перед воротами мастерской, рассматривая сделанные им фотографии. Декабрьское солнце ласково греет макушку, располагая к приподнятому настроению. Кая доволен первым рабочим днём: весь имеющийся арсенал из таланта и обаяния он продемонстрировал с лихвой — его заметили и взяли в оборот с новыми идеями, к великому сожалению преемника семьи Корханов. На этих воспоминаниях усмешка вырывается сама собой. Таким и застаёт Каю с иголочки одетый, нагло ухмыляющийся наследный прынц, демонстративно рассматривающий его с головы до ног из-под очков. Кая зеркалит его мимику с удовольствием, ожидая словесных колкостей кузена. В прошлый раз они успели только размяться и последнее слово осталось отнюдь не за любимым дедулькиным унучеком. — Ты в особняк, дорогой? — Хочешь предложить место в машине? Ферит усмехается, пряча руки в карманы брюк. — А ты парень не промах, да? — пытается поддеть, но мажет мимо. — Viam supervadet vadens… — Что? — Ферит недоуменно тянет бровь. — Я с радостью приму приглашение, дорогой кузен, — скалит Кая зубы и, найдя глазами машину, забирается внутрь, не дожидаясь приглашения. Абидин не проезжает и пару улиц, как Ферит продолжает словесную эстафету, не желая уступать потенциальному сопернику даже в мелочах. Кая же, в отличие от неугомонного наследничка, полулежа на заднем сидении с комфортом придаётся любимому делу: крутит сделанные за сегодня кадры. — Иии? Как тебе сердце моего… Ой, пардон, — Ферит ехидно кривит губы, Кая не может сдержать симметричной ответочки, — дедушкиного предприятия? — Я впечатлён на самом деле, это такой огромный труд, — кивает, откладывая любимый аппарат. — Будет печально, если он попадет, в итоге, не в те руки. — В мои, то есть? — Кто знает… Чтобы держать на плаву эту махину нужно ещё иметь безупречную репутацию, дорогой, а ты, как мы все знаем, — ведёт Кая головой, будто обращаясь к невидимой публике, — по этому пункту облажался. Ферит усмехается, садясь ровно. Пожар его раздражения только разгорается сильнее от подлитого керосином упоминания Сейран и сдерживать данное деду обещание не накалять ситуацию откровенными оскорблениями всё сложнее. Напряжённый охранник за рулём проезжает ещё несколько светофоров, когда дедова гордость, несмотря на надтреснутое эго, снова открывает рот: — Скажи мне вот, что… — Слушаю. — Хочешь сказать, у тебя в браке всё идеально? И это не у тебя жена сбегает по ночам без ведома мужа? Нерв на щеке дёргается, и Кая едва давит в себе желание наживую вцепиться в горло брата, заставляя своё подобравшееся за секунду тело обратно растечься по дорогому салону. — Не суди меня по себе, Ферит. Я не ущемляю свою жену в желании помочь своей сестре. — Кто знает, когда она ещё решит сбежать, не сказав тебе… — Не переходи чёрту, Ферит, — решительная точка. Брат сунулся на скользкую дорожку и Кая не собирается ему подыгрывать. Впрочем, как и обращать внимание на молчаливого охранника, который до скрипа мнёт чёрную кожу руля. Ферит выдавливает из себя пару фальшивых смешков и выходит, как только машина заезжает в распахнутые ворота особняка. Мрачный Абидин внезапно до того верит в себя, что преисполненный желанием поубавить уверенности у Каи, решается на единственную реплику, дополняющую слова Ферита. — Она сбежала ведь. Тихие слова охранника достигают за несколько шагов от машины и Кая почти убеждён, что ему послышалось, но всё же оборачивается. — Что? — Говорю, — Аби опускает глаза на секунду, но потом смело возвращает их к лицу соперника. — Ваша жена боится, что её выгонят из дома. Может поэтому она и уходит по ночам? Кая застывает, в ушах стремительно поднимается звон. В моменте его плохо затянувшуюся душевную рану сковырнули с такой силой, что он почувствовал боль физическую. Побелев лицом, он подходит вплотную к охраннику. Глядя открыто в чёрные искрящиеся глаза Абидин понимает, какую совершил ошибку. Мужчина перед ним далеко не так прост, как хочет казаться. Он — угроза, огромная угроза, с такими чертями в глазах, что большого труда стоит отделаться от трусливой мысли сию секунду прочитать молитву Всевышнему. — Послушай, Абидин, я говорю в первый и последний раз… Не стоит больше открывать свой рот и говорить о моей жене. Иначе это может плохо для тебя закончиться.

***

Плотно закутанная в совсем не греющий плед Суна, перевернув очередную страницу, поднимает глаза на шум открывающихся ворот — неожиданно и вопреки всему она стремительно светлеет умом, а внутри мягко стелется предвкушение… Потому что тишина в комнате без уже привычного дыхания, стука тяжёлой обуви и бряцанья его цепочек и колец оказалась совсем мёртвой. Их комната без Каи сделалась неуютно огромной и, чтобы отогнать упадническое настроение, с первой попавшейся книжкой Суна утопла в объятьях дивана на террасе. Она обхватывает книгу двумя руками и встаёт, замечая идущего к ней мужа. Суна признаёт в себе ожидание, признаёт и надеется, что подойдя Кая подаст ей руку и после галантного «Мадам» согреет теплом ласкового прикосновения, либо дотронется до её щёк и нежным голосом назовет морской нимфой. Улыбка непроизвольно возникает на её лице: она действительно рада его видеть, но нечаянная тревога быстро гасит все эмоции от этой встречи, кроме волнения. Что-то не так. Кая зло чеканит шаг и, кажется, едва сдерживает гнев. Тонкие пальцы сильнее впиваются в твёрдый переплёт. — Идём в комнату, — не глаза, а сплошное тёмное марево мажет по её лицу, летящие полы чёрного пальто обдают ветром и Суна, ёжась и ощущая, как ноет сердце, заставляет себя подчиниться. Кая бросает фотоаппарат на кровать, на ходу снимает пальто, затем пиджак и одно за другим швыряет на пол. Кладёт руки на пояс и цепко всматривается, изучая нечитаемым взглядом отчего-то слишком кроткую жену, которая тихо закрывает за ними дверь и аккуратно кладёт книгу на консоль. — Где ты была в ночь после стычки с Пелин? — заполучив наконец всё внимание, Кая водит языком по нижней губе и, чуть откинув голову, сканирует собеседницу с совершенно пустым выражением лица. Смысл вопроса накидывает на Суну тесную сеть оцепенения. До отвратительного схожая сцена была неделю назад, за исключением сумерек на улице — сейчас же солнце освещает всю их спальню, даже до странного подсвечивает белую рубашку мужа. Замечая то же бледное лицо, тот же тремор рук Суна пропускает через себя первую волну паники. — Я не понимаю… — сглотнув горькую слюну, она отводит глаза. — Не понимаешь, значит. Хорошо, — Кая плавно подступает ближе. — С кем ты была, Суна? — Я же говорила, выходила подышать… Его смех заглушил окончание её фразы. Суна вздрагивает, нервно скрещивает пальцы и пытается унять вязкую тревогу. — Скажи мне, Суна, — смех с пугающей быстротой обрывается, а Кая становится ещё на шаг ближе. В затылке колет от напряжения и совершенного бессилия к этой ипостаси мужа. — Почему какой-то охранник говорит мне о твоих переживаниях? Почему моя жена настолько не уважает меня, что позволяет себе ночью оставаться наедине… — Ничего не было, — вылетает бесконтрольно, но робкой репликой полёт кровожадной фантазии, что прёт тараном надуманного предательства, не остановить. — Почему ты раз за разом предаëшь моё доверие, Суна?! — Кая мучительно кривится лицом и часто дышит. Суна молчит, проморгав слёзы силится возразить хоть что-то, но не выходит — вина быстро затуманивает её разум. — Ты меня не любишь?! Хорошо! Зачем ты тогда согласилась на это, Суна?! — резкий кивок в сторону кровати. — Потому что оставила всё в прошлом, — Суна могла бы дать более основательный ответ, но прорваться через крик мужа и донести всё правильно с комом в горле получилось бы неубедительно. — Поэтому ты позволяешь бывшему себя касаться?! — Ничего не было, Кая! Понимаешь? Я ушла! — Что ты делаешь, Су-на? — его голос понижается до вкрадчивого шёпота и оттого звучит ещё страшнее, а Кая, шире раскрыв глаза, словно видит её впервые, смотрит на жену. — Чего ты добиваешься? — Прости меня… Кая сокрушенно качает головой. Явная вина в глазах напротив не откликается внутри пониманием, сама Суна оборачивается расплывчатым силуэтом и теряет чёткость, пока он не опускает отяжелевшие веки. Всё обрывается и падает вниз, будто вековой лес разом валится, подвергаясь жестокой вырубке, и становится так пугающе тихо, что хочется криком сделать разрез в тесноте его разочарований. Наивный придурок. Кая задыхается. Задыхается и лучше бы его жене быть подальше от эпицентра его ярости, но стоит сделать быстрый шаг к ванной комнате, как его предплечья касается ладонь. — Кая?.. — Суна лишь слабо цепляется пальцами, но реакция на это до того болезненная и бурная, что она мгновенно отнимает руку. — Не трогай! Не смей… Он практически вваливается в уборную и, не рассчитывая силы, захлопывает дверь так, что косяк дребезжит, мерзким эхом бьёт по ушам. Кая опирается о раковину, с быстрыми и поверхностными вдохами, вжимая ладони в холодный мрамор до неприятного покалывания: — Всевышний, дай мне терпения… Даруй терпения… Он пытается абстрагироваться, пытается подтянуть сознание к молитвам, вернуть себе контроль, но стоит открыть глаза и увидеть себя в настолько убогом свете он срывается: правый кулак бьёт по зеркалу. Раздаётся треск, зеркало исходит трещинами, тонкая кожа на костяшках — кровью. Телесная боль перекрывает наконец душевную и Кая делает глубокий вдох. И минуты не проходит, как Суна оказывается на пороге. — Выйди! — Нет, — она потерянно смотрит на нагромождение их ломаных искажённых отражений. — Оставь меня в покое, Суна! — Прости меня!.. — повышает голос, бросая пронзительный взгляд на его окровавленную руку. — Я ещё раз повторяю, ничего не было! Я была расстроена тогда, плохо контролировала своё поведение… Я всех ненавидела в тот момент! Я настолько боялась снова оказаться там, Кая, я боялась вернуться обратно в прошлое… — И не нашла решения лучше, чем искать утешение у бывшего, да?! — Я его не искала, он сам подошёл! — А, это меняет дело, конечно… — взъерошив волосы, он поворачивается к ней. — Почему меня не дождалась? — Ты был занят Пелин! — Девушка беременна! Беременна! От инфантильного идиота, который бросил её одну в этом аду. Хоть капля сочувствия есть у тебя? — Может мне её ещё и пожалеть? Ааай! Не выйдет, — Суна в наигранной печали прижимает ладони к щекам, — за жалостью это же к тебе. — Я, блять, не могу в это поверить, — Кая яростно трëт лицо, пачкая себя кровью. — Ты до сих пор не можешь простить мне тот разговор с матерью да? — Да! Не могу! Потому что ты дал мне надежду, я поверила тебе, а потом… Я говорила тебе, что моё сердце больше не вынесет, Кая! — Посмотри на меня, Суна! Посмотри, кто на самом деле жалок, увидь ты это наконец! — Кая нависает над Суной и рисует по своей рубашке алым, тыча себя в грудь. — Я люблю женщину, которая ни грамма ко мне не чувствует в ответ. И я настолько жалок, что готов закрывать глаза на всё, ради одной её улыбки. Суна застывает лицом и делает шаг назад, незаметно для самой себя кладя руку на пропустившее удар сердце. Неверяще оглядывает Каю с головы до ног, будто видит впервые. — Я же уже говорил тебе, помнишь?.. Неважно. Он содрал с себя кожу этим признанием — сил прямой взгляд не осталось. Забиться бы в угол, спрятаться, переждать в одиночку. Пережить свой страх, что сейчас вгрызается наживую, жрёт изнутри, безвозвратно отрывает от него куски, оставляя свою безжалостную печать безответности. — Для меня важно. Суна сокращает дистанцию, позволяет своим ладоням неуверенно лечь на щетинистые щеки. — Я отдалась тебе добровольно, потому что ты мой самый правильный выбор. Приблизившись к его губам еле целует, будто боясь спугнуть слишком хрупкий момент единения. — Я оставила всё в прошлом, приняв твоё предложение. Ещё один лёгкий поцелуй в закрытые губы ставшего восковой фигурой мужчины со взглядом мимо, сквозь. — Мои губы, моё тело знают только тебя… Горькая усмешка Каи рушит её старания, но она упрямо продолжает: — Я верю тебе, Кая, но всё слишком быстро началось… Дай мне время тебя догнать. Пожалуйста. Обдавая тёплым дыханием, Суна шепчет прямо в мужские губы, чуть касаясь их своими. Крохотная ласка расползается лидокаиновой смесью по свежим душевным ранам, а Кая наконец всматривается в глаза жены. Накрывая половину лица окровавленной ладонью, большим пальцем оттягивает челюсть вниз и откровенно проникает языком в её рот, неспеша, пробуя по-новому. Жарко так, что спина покрывается испариной и сразу хочется больше — нетерпеливые руки уже развязно оглаживают женскую грудь, коротко сжимают и ненадолго смыкаются вокруг талии, прежде чем съехать ниже. Пальцы впиваются в ягодицы и, не прерывая поцелуя, Кая грубым рывком впечатывает Суну в себя, вынуждая встать на носочки. Вжимает бёдрами в твёрдый член до чёрных пятен перед глазами и тихого стона, скользит вдоль промежности в одном ритме с нахальным языком во рту. Не так. Тело отзывается жадной взаимностью, полыхает желанием от настойчивых движений, предательски требует заполненности, но Суна не хочет так. Когда на её месте может быть любая, с которой просто спускают пар. Это ничего не решит. Суна слабо толкается ладонями в мужские плечи, разрывает этот сумасшедший поцелуй и, кусая ноющие губы, ведёт назад головой. — Не надо. Не сдвинувшись и на сантиметр, Кая вопросительно тянет вверх левую бровь. — Не хочу, когда ты злой. Суну мелко трясёт и нервничая она начинает теребить тёплый метал цепочек на его груди, чтобы хоть как-то отвлечься от его дикого, замутнённого похотью взгляда, — она уже почти сдалась. Капля ласки — и вся решимость стоять на своём полетит к чёрту. Кая не спеша отпускает её и делает шаг назад, не далеко и не близко. — Надо обработать руку, — говорит Суна, облизывая припухшие губы, но сама не слышит своего голоса из-за гула в ушах. — Я тебя испачкал, — кончики пальцев едва очерчивают скулу, а у Суны лицо горит и тело ломит. — Кая… Он понятливо кивает и отстраняется.

***

Разговоры… Пустые светские беседы в гостиной безликих для неё людей наводят на Суну ужасную скуку, сковывая её подвижный ум раздражением. После ужина Кая скрылся в недрах дома, и последние три часа её глаза ищут только его, но пойти к нему не хватает духу — Суна не выдержит пытки обоюдным молчанием. И всё равно не может усидеть на диване ровно: мягкие подушки кажутся угловатыми, наэлектризованное возбуждением тело, будто обожжённое, реагирует даже на ткань одежды. Тесно, душно, невыносимо. Боже, она же просто теряет время. А могла бы сейчас чувствовать на себе только руки её мужа. Ласковые, тёплые, уверенные. Решительные шаги — и дверь их спальни с тихим хлопком отрезает её от лишних людей, от всех, кроме Каи. От дерзкого решения соблазнить мужа скручивает живот, от страха и жалости к себе подташнивает. Суна не смотрит на Каю, пока копается в шкафу. На ощупь перебирает свой скромный запас нескромных шелков и кружев и, ухватив наугад, скрывается в ванной. Она стоит на холодном кафеле уже добрых сорок минут в ультротонкой чёрной сорочке. Она не смотрит на разбитое зеркало — сейчас, на грани истерики, размышлять о причинах и последствиях для неё слишком. — Не думай, просто сделай… Суна громко дышит через раз и, проведя языком по нижней губе, без суеты и спешки, снимает с себя трусы и, сделав глубокий вдох, выходит. Сгорая от смущения, под немигающим взглядом так и застывшего с телефоном в руках мужа, практически трусцой добегает до своей половины кровати и ныряет под одеяло. Прохладной нежной рукой Суна легко касается кисти Каи, тянет на себя, раскрывает его ладонь и накрывает ею свою щёку. И смотрит, так пронзительно, так честно обнажая свою потребность, что Кая даже не пытается бороться. Он слаб. Он отчаянно в неё влюблён. Большим пальцем по мягким губам и он, сократив расстояние, целует. Тихий стон — и взаимность хватает за нутро голодом, бежит мурашками по коже. Кая ведёт плечами и забирается под одеяло. — Замерзла? — Да, — только находясь под ним, Суна понимает, как её тело заледенело. Кая крепче обнимает под спину, согревает губами бледную щеку. — Не больно? — Суна хмурясь касается повязки. — Нет. Он привстаёт, а ей хочется следом за ним, склеиться, жалобно попросить лечь на неё обратно, но она лишь тянет носом его запах. Перебирает ватными пальцами пряди его волос, прячет смущение за быстрыми и короткими поцелуями, куда может дотянуться, пока Кая устраивается между её ног, оглаживает поверх шёлка грудь, жадными руками скользит вниз. Нервное ожидание, шероховатость повязки на бедре — и её секрет раскрыт. Он раскрывается прикосновением мужских пальцев к лобку, пунцовыми щеками, отражается в почти чёрных в приглушенном свете глазах и слышится пьяным шёпотом: — Мне нравится. И Суну отпускает. Эфемерный жгут самоугнетения на шее рвётся, нежность вспарывает грудь. Рваный выдох — и улыбка преображает робкий облик.

***

Тяжело наносить чёрную подводку на мокрую слизистую, но Суна в третий раз промакивает салфеткой нижние веки и с упорством солдата продолжает собирать себя по частям, скрупулезно покрывая измождённое лицо макияжем. Кая ушёл на работу, как только первые лучи восхода коснулись вод Босфора. Холодный и неприступный, как никогда оправдывающий своё имя, даже не посмотрел на неё перед тем, как вышел за двери спальни. Чужой, далёкий, не тот, что с упоением ночью пил с её губ стоны и раскрывал её для себя, до боли вжимая колени в матрас. Вытянул из неё все силы настолько, что лёжа на мужской груди в измятом в хлам куске ткани, Суна и пальцем пошевелить не могла. И всё было бы почти хорошо, если бы не Абидин. Суна не стала придумывать оправданий его детскому поступку, не смогла. Не захотела. Это его непрошеное геройство, имитация ответственности, малодушие — её безумный самообман в чистом виде. Он чуть не разрушил её брак, её положение в этом доме могло оказаться на дне за один день. Суна сама воздвигла этот воздушный замок светлой любви, без оснований, даже мизерного фундамента, и вот результат — всё рассеялось, как туман под полуденным солнцем. Прикладывая немыслимые старания не взорваться от раздражения и выплеснуть весь свой яд на этого самонадеянного кретина сию же секунду, она спускается у завтраку. Медленные шаги главы семьи к столу под размеренный стук трости, что словно по слогам объясняет Суне, как лучше ей поступить. Немедля та под удивленный взгляд госпожи Ифакат, спокойная и кроткая, подходит к деду Халису. — Могу я вас попросить уделить мне пару минут, господин? Старик смотрит на неё цепко и, отмахнувшись от Латифа, молча кивает. Суна еле терпит завтрак и стоит Халису встать с насиженного кресла, как она подрывается следом. Ифакат Ханым, жаждущая знать про каждый шаг обителей дома, нагоняет её у дверей покоев господина. — Суна?! Что за вид? Может стоит сначала поделиться со мной, дорогая? — мягко стелет, нарушая личные границы. — Не думаю, Ифакат Ханым. У меня есть дело к господину. — Что за дело? — как у хищника на запах крови отзываются её зрачки, даже мертвецки бледная кожа слегка розовеет на яблочках щёк. — Ифакат Ханым, не хочу вас обременять мелочами… — доверчивый залом бровей и Суна поправляет сверкающую брошь на пиджаке женщины. Ифакат мгновенно теряется, не замечая, как простодушная улыбка девушки коварно меняется. — Господин ждёт, с вашего позволения, — наклонив голову Суна скрывается, оставляя рыжеволосую ведьму тихо кипеть от досады. Уроки жизни слишком ценны, чтобы разменивать их на мелочи: время Ифакат тоже придёт, но не скоро. — Проходи, Суна, садись. Немного замешкавшись, она следует приказу. — Я не хотела вас беспокоить, господин Халис… — выдержав театральную паузу, Суна громко прочищает горло. Губы старика поджимаются, выказывая нетерпение, — … но мне больше не к кому обратиться с этой проблемой. Понимаете, Кая, если узнает… Это его сильно огорчит. — В чем состоит проблема, невестка? — Мне ужасно стыдно говорить вам о таком… — жалобно посмотрев на Халиса, она упирает глаза в пол. — Охранник Ферита, этот господин Абидин, позволяет себе вольности в отношении меня. Халис весь подобравшись упирает руки в трость. — Продолжай. Поняв, что добилась нужного эффекта, Суна, стараясь скрыть улыбку, прикрывает ладонью губы. — Он делает недвусмысленные намёки, господин… Это отвратительно. Я не хочу, чтобы мой муж затеял драку и расстроил вас. Брезгливо вытянув лицо, Халис эмоционально отворачивается. — Я понял тебя, Суна, можешь идти, — как никогда серьёзно прерывает он жену всё ещё далёкого для него внука. — Спасибо, что выслушали, господин. Я, правда, не знала, как поступить… Разрешите поцеловать вашу руку? — Суна встаёт и, продолжая играть в наивную овечку, дождавшись протянутой руки, касается его острым подбородком, затем лбом и опустив голову выходит. За дверьми, облегчённо выдохнув, Суна неуверенно и с толикой грусти улыбается. «Сказала же… Я будут тем огнём, что сжигает.»