Глава 6

      Утром Эва не находила себе места. Поджидая закипающую в чайнике воду, она сидела на диване и смотрела в одну точку. Пальцы сжали поджатые к груди колени, а дыхание участилось. Сотни беспокойных мыслей заставляли либо нервно дергаться, либо не двигаться совсем. Во что она вляпалась на этот раз?       Амен рассказал о своем прошлом, конечно, не столь подробно, но суть Эва уяснила. Будучи эпистатом, он занимался ловлей и казнью шезму, которые, по общему мнению, были виновны во всех грехах человеческих. Она была далека от всего этого, но не могла согласиться с ним и вот так просто признать виновными людей, связанных с магией.       Что плохого в том, чтобы облегчить груз души? Показать последний светлый луч покойному? За что шезму столь ненавидели? Боялись их сил, страшились, что если рассердят, то они придут по их головы?       «Если я окажусь права, то самое глупое решение с их стороны — злить того, кто сильнее. Кто может прочитать, как открытую книгу, любого человека, — мрачно заключила Эва. — Амен поведал, что шезму скрытничают из-за открывшейся охоты на них, но вот по их преступлению разговор еле мазнул. Что-то тут нечисто.»       С другой стороны, а что было делать людям? Слабые опасаются сильных, так было всегда. Возможно, было еще что-то особое, о чем Амен не захотел или не рискнул мне рассказать. Люди тогда настолько жестокими были, раз в угоду своим прихотям, успокоению своих алчных сердец решили покончить с черномагами? Или дело все же в том, что черномаги провинились?       «Ни черта не смыслю… да тут и сам черт ногу сломит.»       Девушка невольно скосила взгляд на дверь, ведущую в спальню. Было тихо. Амен явно позволял себе больше вольностей, чем раньше: ей показалось, что эпистаты не должны спать так долго. Нервно хихикнув, Эва налила себе горячей воды в кружку, едва не уронив при этом чайник. Руки до сих пор дрожали, а ее саму накрыл сложный, неясный мандраж.       Все, что было рассказано мужчиной, не должно касаться ее. Она здесь… ее место здесь. Не в Египте. Если раньше она и жила там, то сейчас все было иначе. Эва хотела помочь Амену, даже не до конца понимая себя и свое странное желание. Однако разбираться в том, почему в далеком прошлом живет ее копия, она не собиралась.       Более того, в груди возникло неприятное жжение, стоило Эве задуматься о той девушке. Кем она приходилась Амену, в каких отношениях они состояли? Она же не услышала всей истории от него… и теперь чувствовала где-то внутри подавленную злость.       «Боже, да что со мной такое. Только рассвет в силу вступил, а я уже рассержена. И по какому поводу! Как будто есть мне дело, с кем он якшался так давно.»       Нет.       Эва уверенно сжала руки в кулаки. Глаза невольно заблестели, и она раздраженно поморгала, всеми силами стараясь остаться равнодушной. Но как бы Эва ни отрицала себя, ее не на шутку взволновала возможная связь Амена с девушкой. С любой девушкой.       — Увидел бы меня Исман, со смеху бы помер. Сижу растрепанная, бледная, раньше будильника встала. Пью дешевый растворимый кофе и ревную человека, которого едва знаю. Это еще умалчивая о том, что он верховный эпистат из древнего Мемфиса и нашел путь в будущее.       Представив ошалевшее лицо брата и его отпавшую челюсть, Эва тихо засмеялась. На душе стало немного легче, а скоро должно было стать совсем хорошо, ведь она возвращалась на работу. Сегодня в графике значилась ее смена, и Эва не собиралась забивать голову ненужными мыслями весь день.       Осталось придумать, как развлечь Амена в ее отсутствие: смена длится двенадцать часов, а с ее упорством и трудолюбием — уже четырнадцать. Девушка всегда относилась ответственно и к работе, и к учебе. Слишком целеустремленная и оптимистичная, она много времени отдавала труду, поэтому не привыкла занимать близких людей на время своих дел. Возможно, именно из-за этого у нее в свой двадцать один год до сих пор не было отношений и связей.       «Парни слишком самоуверенны. Они думают, что столь шикарны, что девушка будет проводить подле них весь свой век. Но не я, — она осклабилась. — Не такая девушка, как я. Исман и Ливий не знают друг друга, но точно в унисон согласились бы с тем, что порой я просто невыносима.»       Минуту подумав, Эва хмыкнула.       «Зато Амену слов не занимать; он руками куда лучше со мной справляется, нежели пустой болтовней. А вот нравится ли мне подобное обращение…»       Она позволила ненадолго окунуться в воспоминания. Почувствовала крепкие руки, прижимающие ее к собственной постели и душащие, не дающие сбежать, спастись. Похолодела. Затем возродила в голове обратные образы — мягкая непреклонность его рук, поймавших ее при падении. Осторожный порыв, с которым он ухватился за ее пальцы, аккуратно держа руку девушки. Почти невесомо касался кожи, но она все равно не могла освободиться.       Эва обхватила себя за плечи; ей было и истязающе жарко, и очень холодно. Как только духота доходила до максимума, та сменялась на успокаивающий и между тем бодрящий холод. От Амена исходила некая сила, заставляющая Эву прочувствовать контраст двух его личностей. Если первая была темной, безликой, стремящейся свершить правосудие в любой необходимой форме, то вторая мягко и убаюкивающе обвивала ее, дарила тишину, свободу от слов и полное спокойствие.       «Я же его практически не знаю… — Эва жалобно воспротивилась, но никто не смог бы отрицать, что на уме царили совершенно другие мысленные начала. Даже она, всегда собранная и готовая ко всему.»       Встряхнув головой, девушка поспешила в душ, отставив кофе. Бодриться сейчас не хотелось, поэтому она предпочла обмыться теплой водой и утеплиться, чтобы по пути на работу представлять, что еще лежит в полудреме под пуховым одеялом.       Как только Эва вышла из ванной, ее носа достиг слабый аромат граната и черного перца. Едкий чабрец, нарушивший гармонию пряных нот, заставил ее выглянуть в коридор, откуда полностью была видна кухня. Только проснувшийся, Амен, кажется, готовил себе чай.       Чабрец Эве никогда не нравился, но ей подарил его дядя, расстраивать которого в ее планы не входило. Еще в Эль-Аламейне он вручил девушке специю и гордо заявил, что сам растил его в личном саду их семьи втайне от всех. После всего, что произошло, Эва не смогла не взять с собой крохотную баночку, пусть и знала, что никогда не добавит столь едкую траву в свой чай.       — Доброе утро, — спокойно поприветствовала она, оперевшись бедром о стену. — Нравится чабрец?       — Здравствуй, — сдержанно поздоровался Амен. — Не особо. Но хочется усилить вкус легендарного Ассама. У тебя он слишком водяной.       — Зато достался мне по акции в магазине, — усмехнулась Эва, но, заметив лицо мужчины, поспешно закивала головой. — Да, ты прав. Надо будет купить что-то другое, когда руки дотянутся.       Амен отставил чашку, давая чаю завариться и вобрать аромат чабреца. Поднял на нее взгляд:       — Уходишь?       — Работа, — вздохнула Эва. — От нее никуда не убежишь, жить ведь на что-то надо.       — Ты не рассказывала, кем работаешь, — его заинтересованность немного ее удивила, но девушка не подала виду.       — Скоро сам узнаешь. Как-нибудь я приведу тебя в свою кофейню, но сегодня лучше тебе побыть здесь. Если хочешь что-то изучить, посоветуйся со мной, пока я не ушла. С тобой у меня не будет связи, поэтому я буду переживать.       Сама не поверив, что сказала такое, Эва надумала исправиться, но решила все пустить на самотек. Она стремилась оставаться независимой, но под его холодным взором без единого намека на особую симпатию тлела, словно маленький уголек в угасающем камине.       — Вот как… не стоит, — Амен не улыбнулся, но выражение его лица слегка смягчилось. — Я прогуляюсь, если захочу. Твое разрешение мне не требуется, Эвтида. Но, — он повел рукой в сторону, и это едва заметное движение сразу пресекло возражения, завертевшиеся на языке девушки, — не буду уходить далеко от дома. Я не наивен и понимаю, что в ином случае добавлю проблем.       — Спасибо, что понимаешь. Еще несколько дней потерпи, пожалуйста. Потом посмотрим, что делать.       Эва осторожничала с ним, но не ради своей безопасности. Она больше переживала за него, чем за себя. Ведь оказаться в другом мире, к тому же запертым в четырех стенах, отнюдь не самое приятное в жизни любого, кто с подобным столкнется.       Амен не стал возражать, но и не ответил. Порой ее утомляло его тягостное молчание и умышленное игнорирование и без того уже робких просьб и вопросов, но Эва сочла бы себя узкомыслящей, если бы стала отрицать, что в иные моменты ей очень нравилась хрупкая тишина между ними.       — Хорошо, — зачем-то выдала она и в показательной спешке засобиралась на работу.       — Я буду поздно, но перед пробуждением приготовила парочку местных блюд… Поставишь тарелки вот сюда, — рукой указала на микроволновую печь, — вот здесь поставишь таймер нагревания и затем поешь. Не хочу показаться невежливой, оставляя тебя здесь без пропитания.       — Не хочу тебя расстраивать, Эвтида, но за мной не нужен уход. Я не домашний скот, — непоколебимо ответил Амен. Более тихим голосом добавил, разбавляя предыдущие слова. — Можешь жить в том же темпе, как было до нашей встречи. Моя задача — найти путь назад, а не сесть тебе на шею.       — Справедливо. Но я лишь хочу как лучше.       Эва стиснула в пальцах шарф, принявшись комкать вязаные узоры. Больше всего она не любила, когда ее доброту не оценивали по достоинству.       До знакомства с семьей Исмана ей все время приходилось сталкиваться с людской жестокостью. Попавшая из детского приюта в теплую, дружную семью, одичалая Эва не знала, как себя вести, и постоянно срывалась на дядю и тетушку. В брате она увидела защиту и поддержку, что стало подарком судьбы, но сомневалась в намерениях взрослых. Жизнь научила никому не доверять и отвечать на любые чужие деяния соизмеримо.       Спустя долгие годы работы над собой, воспитание души она словно переродилась. Эва не сдерживала своих чересчур бурных эмоций, пожалуй, лишь с Исманом и Ливием, так как они могли ее понять, а также и сами вели себя неугомонно.       С Аменом все было иначе. Сначала она боялась его, затем решила любезничать и терпеть его холод, но теперь Эве не хватало даже всех уроков тетушки, вместе взятых, чтобы успокоить бешеный огонь в своей груди.       Как же она хотела разговаривать с ним на равных… и все равно понимала, что с таким человеком, как он, шутки плохи.       — Спасибо за твое неравнодушие, — мужчина смотрел на нее с неприкрытым уважением. Эва распахнула глаза, пронзенная его новым, запоминающимся взглядом. — Вижу, что дрожишь от переизбытка эмоций. Иди на работу, выбрось накопившиеся мысли по пути. Станет легче.       — Тебе, наверное, получше моего известно, что значит сдерживать себя, — пробурчала девушка, наматывая несчастный шарф на оголенную шею.       Амен коротко усмехнулся.       — Может быть… Ступай. Удачи на работе.       — Спасибо, — быстро выдавила Эва и, боясь сказать лишнее, выбежала на лестничную площадку, захватив пальто и рюкзак.       «Мне надо расслабиться, отвлечься. Казалось бы, мало времени прошло, а голова пухнет от количества новой информации. Работа поможет вернуться в ритм повседневной жизни и переключить вектор мышления. По крайней мере, так хочется мне, и я сделаю все, что потребуется, чтобы прийти в себя.»       Подумав это, Эва подавила желание пнуть мусоропровод, окрашенный тусклой серой краской, стремительно покинула подъезд и на ходу написала коллегам, что скоро будет на месте.

***

      Амен присел обратно на мягкий диван, застеленный шерстяным покрывалом. Чрезвычайно приятным он находил материал и в глубине души жалел, что в его далекой древней эпохе такие удобства еще долго будут отсутствовать.       Эвтида ушла, пожалуй, слишком быстро. Видимо, он перегибал палку с хладнокровием, ведь она действительно была единственной на данный момент, кому он мог довериться. Однако Амен не привык откровенничать даже с теми, перед кем был в неоплатном долгу.       Позволять кому-то читать себя было болезненно и бередило старые раны. Он жалел себя, при этом сильно злясь и выводя эмоции за грань положенного.       Эвтида мало чем отличалась от него. Если достаточно наблюдательна, то поймет сама, но Амен никогда первым не признается. Она тоже сдерживала свои порывы, делая себе лишь хуже. Кто знает, какой опыт стоит за ее плечами, вследствие чего развилось такое рьяное внутреннее давление… он не будет разбираться. Пока что не станет вмешиваться.       Отпив чай, мужчина поморщился, вздрогнув всем корпусом. Исфет, столь мерзотное пойло выставлять за прославленный черный чай. Даже чабрец, считавшийся в Мемфисе его времени весьма дорогой специей, не спасал ситуацию. У Эвтиды, кажется, были другие заварки…       Когда он встал с дивана, чтобы повторно, более внимательно осмотреть содержимое полки над плитой, то бросил случайный взгляд в окно, карниз коего был заметен ровно легшим первым слоем снега. Он многое недоговаривал Эвтиде, но она и сама наверняка догадалась: снег Амен видел впервые.       Выросший в знойной жаре среди золотых песков, он постоянно страдал от переутомления и ожогов на теле, отчего начал носить закрытые накидки с капюшонами и свободную легкую одежду с длинными рукавами. Однако здесь, в Чехии, с климатом дела отличались в корне.       Комфортный белоснежной коже холод, маленькие, будто невесомые хлопья снега, бережно укрывающие голову — о северных странах Амен ранее знал лишь из летописей. Фараон позволял ему знакомиться с ними, так как ценил его работу. Но он не дал своему верному последователю того, что дала судьба.       Амен вспомнил, как расслабила его прохлада, как ловко он вместе с Эвтидой преодолевал сугробы и заледеневшие изгибы тропинок. Он ощущал себя намного увереннее, чем даже в знакомом с детства городе. Словно из-под толщи воды раздался в его голове до боли родной голос.       — Не проклятие на тебе, а дар. Горные ветра и снежная вьюга сочтут тебя за своего, в любой холод ты будешь вхож и визит твой навсегда станет добрым знаком для хозяина таких земель.       Мать Амен помнил плохо, но умел удерживать в памяти наиболее сокровенные воспоминания. Поэтому нужный отрывок их разговора так быстро воссоздался в голове, заставив улыбнуться. Она всегда знала больше, чем говорила, эта женщина, его мама. Мужчина в большей степени ценил ее любовь к нему, такую чистую и открытую, чем преданность Египту, и слушал все ее рассказы с упоением и интересом.       Тогда ему и в мыслях привидеться не могло, что он сможет вживую увидеть снег и период немого царствования сердобольной Луны на небосводе — зиму.       Механически вернув кружку на стол, Амен медленно, словно нехотя, направился в спальню, где стоял шкаф со всей его теплой одеждой. Переодевшись, он, сам до конца не понимая, что делает, зашнуровал ботинки на ногах и накинул пальто. В последний раз задумавшись, что поступает неправильно, Амен покинул квартиру.       Хоть они с Эвтидой уже гуляли по городу, а еще она вела его к себе домой в первый день встречи, улицы Брно встретили Амена безмолвием и темнотой. Он не боялся, что на него прыгнут из угла — гораздо бóльшим у опытного эпистата был страх заблудиться на незнакомой местности.       Мужчина решил ставить по пути ему одному известные метки, чтобы не заплутать. Первичным желанием было добраться до места его появления, но на мгновение Амен остановился.       Его лица коснулась нежная маленькая снежинка. Она приземлилась на кончик его носа, и он фыркнул, чтобы стряхнуть ее. Следующая попала уже на волосы, а затем десятки, целые десятки снежинок накрыли с головой. Амен завороженно смотрел на танец заступающей зимы, не веря, что видит все это своими глазами.       Пурпурные всполохи, потемневший взгляд — как же ему нравилось это живое, умиротворенное зрелище.       Возобновить путь оказалось непросто: теперь он переключился на ловлю снежинок, стремясь рассмотреть хотя бы одну поближе. Напрочь забыл об ориентирах, об опасности, словно вновь стал тем сопливым трехлеткой, которого так долго изгонял из себя жесткими, порой даже жуткими способами. Амен казался самому себе счастливейшим человеком: короткие белые волосы развевал морозный ветер, ресницы обрамлены снежинками, на губах открытая, свободная улыбка.       Набегавшись, Амен нескоро почувствовал неприятную боль в пальцах ног и рук; ему с его бледной кожей тоже угрожали обморожения, поэтому он снова надел на себя маску пустого безразличия и двинулся вперед, согрев руки в больших карманах. В памяти откапывая нужные направления, мужчина довольно резво добрался до своей цели.       Вот оно. Площадка перед огромным шумным зданием, светящимся, как радуга, всеми возможными цветами. На ней никого не было, а впереди маячил более скромный и теплый свет только-только открывшейся кофейни. Амен внезапно задержал дыхание: оттуда в тот самый день вышла Эвтида.       Значит, вот где она работала.       Пересилив интерес, он решил сперва изучить местность, чтобы убедиться, что не наследил. Это было на грани бессмыслицы — ведь если кто-то и нашел какие-то вещи, то давно забрал себе, но Амен не сдался и уверенным шагом обошел всю площадку.       Ничего не найдя, он осторожно подошел к огромному, уходящему в пол, окну и заглянул в него. Стекло тут же отразило теплое дыхание, туманя взор. Однако Эвтиду удалось увидеть сразу.       Девушка о чем-то тихо разговаривала с посетителем у барной стойки, держа в руках несколько жестяных, как рассудил Амен, кувшинов. То были не простые кувшины — наверняка профессиональные для приготовления напитков. Амен разбирался плохо и раньше времени решил не судить, чтобы Эвтида при встрече сама рассказала ему. Может быть, даже показала.       Амен напряг глаза. Она не казалась ему всклокоченной, напряженной, как сегодня утром; видимо, успела остыть. Но даже сквозь запотевшее стекло и снующих по заведению туда-сюда людей он разглядел глубинное беспокойство, таившееся в ее глазах. Эвтида то и дело бросала взгляд на настенные часы, старалась не находиться на одном месте и все время с отмалчивалась, не считая быстрых бесед с неугомонными посетителями.       «Беспокоится, хоть я и говорил, что не стоит.»       В груди поднялось нечто жаркое и, будто волна, пронеслось по телу. Амен сипло выдохнул и постарался совладать с собой, но как только его вересковые глаза находили Эвтиду, тело реагировало быстрее разума.       «Ждет, значит. Как и… как и я.»       Двери кофейни хлопали все чаще, потоки людей проходили, сменяясь новыми, а Амен все стоял у окна, не в силах наглядеться на ту, что так ждала возвращения домой. Возвращения к нему.