Фея

— Ты сегодня какой-то странный, — протянул Галька, глядя в небо. — Ты что, забыл? — Что я забыл? — беспечно поднял брови Галька. — Мне завтра семнадцать с половиной, — медленно произнёс Санко. Галька на траве напрягся всем телом. Он знал, что это значит. До семнадцати с половиной нельзя ходить в Лес. — И ты… пойдёшь? — Пойду, — твёрдо сказал Санко. «Зачем тебе в Лес? Что ты там забыл?» — чуть не сорвалось с губ мальчика. Но он произнёс лишь: — Не ходи. Пожалуйста… — Я должен увидеть их. Увидел Санко или нет, Галька не знал. Санко не вернулся. Галька не винил его. Он знал, что если он пошёл, значит ему было нужно. Лес звал его. Галька знал, что так бывает. Санко говорил, что и у его мамы было так же. Старый Кара говорит, что у многих так бывает. И многие возвращаются. Многие не возвращаются. Галька знал, что Санко уже не вернётся. Но чем ближе было его собственное семнадцатилетие, тем острее он ощущал, что ему тоже нужно. Нужно найти Санко. Он не знал зачем. Он просто… должен был. Должен был узнать, почему славный добрый Санко оказался в числе тех, кто не вернулся. Два года и восемь лун Галька просто жил. Сначала ему было одиноко без Санко, но он старался не думать об этом слишком часто, ведь кем бы Санко ни стал в лесу, он всё ещё мог прийти. Прийти за Галькой и забрать его с собой. Галька не хотел так. Поэтому он просто жил и старался не смотреть в Лес. Жил и ходил на сенокос. Жил и топил печь по вечерам, потому что дед уже не мог, а бабка слегла через три месяца после ухода Санко и уже не встала. Жил и чувствовал, как всегда, что Лес смотрит, но не смотрел в ответ. И всё же по ночам он едва ли мог сдерживать мысли. Он всё чаще думал о том, что Санко всегда смотрел в Лес. Никогда не отводил взгляд. Легко мог зайти в высокую траву на сенокосе, если туда забрела коза. Он не боялся. Галька боялся. Чуть-чуть. Старый Кара говорит, что бояться нельзя. И всё же Галька слегка боялся. Когда наступило семнадцатилетие, он уже не боялся. Он точно знал, что через шесть лун пойдёт туда. И отыщет Санко, кем бы он ни стал. Станет таким же, если придётся. Галька не боялся. И всё же он старался не думать об этом рядом с Лесом. Ещё рано. Шесть лун пролетели гораздо быстрее, чем предыдущие два года. Галька всё так же не думал о Лесе и старался не думать о Санко. Иногда только считал его любимую считалочку. Клён, калитка, Тишина, Пламя, пепел, Бузина. Пашня, ветер, Звон ведра, Скука, холод, Дым костра. Путник, прутик, Камень, кладь, Ветер, воды, Вам не встать! Детям она очень нравилась. Гальке тоже нравилась, когда он был маленьким. До сих пор нравилась. Если ему вдруг очень хотелось подумать о чём-то ночью, о чём думать было нельзя, он шептал её. Она стала его походной песней. Когда он ровными шагами на рассвете шёл в Лес, не оборачиваясь, как учил старый Кара, он напевал её. Галька использовал очень старый мотив, на который старый Кара иногда пел обряды. Считалочка отлично легла на податливую мелодию. Галька пел тихо, чтобы не потревожить траву. Пел, пока не ступил под первую тень от кроны дуба. Лес встретил его прохладой. Галька подумал, что ему повезло, ведь он родился зимой, и семнадцать с половиной ему исполнилось летом. Он не хотел бы заблудиться в лесу зимой. Он не хотел заблудиться в Лесу. Кажется, он прошёл всего пару аршинов, а может — пару дюжин, когда увидел оленя. Большого, горделивого, с огромными ветвистыми рогами. Галька остановился и стал ждать. «Покланяется он — покланяйтесь и вы», — говорил старый Кара. Олень долго стоял, глядя на Гальку. Стоял, а потом поклонился. Так низко, словно хотел откусить кусочек мха, растущего на корне. Но не откусил. Тогда и Галька поклонился ему, коснувшись рукой земли. «Если он уйдёт, вы можете остаться. Если он остался — бегите», — говорил старый Кара. Галька стоял в поклоне всего секунду, но когда поднялся, оленя не было. Галька вздохнул полной грудью. По крайней мере один дух не был против. Галька не знал, сколько ещё он прошёл. Он не старался запоминать дорогу. Он знал, что если его не отпустят, это не поможет. Ещё он знал, что если всё же отпустят, помнить дорогу ему не понадобится, его выведут. Никому не дано запомнить дорогу в Лесу. Он видел ручей. Видел дуб, который не смогли бы обнять даже десять мужиков. Видел бабочек, но они были не жёлтые и не чёрные, поэтому Галька не боялся их. Но важнее было не то, что он видел, а то, чего он не видел. Не видел, зато слышал. Чувствовал. Он слышал стоны деревьев. Не только деревьев. Зато не слышал ветра. Он чувствовал едва заметное щекотание на тыльных сторонах ладоней. Он слышал едва заметное стрекотание. Он знал, кто это. Это феи, феи всегда едва заметные. Всегда были едва заметными. Но на какое-то мгновение они перестали такими быть. На долю секунды Гальке вдруг показалось, что он слышал шёпот. Он не разобрал слов, но, быть может, там было его имя? Стоило ему подумать об этом, как он и правда услышал еле слышное «Галька». Галька остановился. Старый Кара никогда не говорил, как разговаривать с феями. Разве кто-то когда-то разговаривал? Галька не знал. Он только знал, что нужно кланяться. Это старый Кара часто говорил. Поэтому Галька просто на всякий случай поклонился и вновь коснулся земли. Когда он выпрямился, он вдруг почувствовал, что может говорить. Что ему разрешили. — На самом деле меня зовут Филипп, — прошептал Галька, боясь, что своим голосом может потревожить Лес. — Мы знаем, — пропел хор из тысяч голосов, оставаясь при этом едва уловимым на грани сознания. — Но разве кто-то на самом деле зовёт тебя так? — Вообще-то, нет, — робко ответил Галька. — Истинное имя человека — то, как его зовут те, кто видел его глаза. — А вы… видели мои глаза? — Не здесь. Если мы посмотрим в твои глаза здесь, мы не сможем отпустить тебя. Но мы видели их, когда ты смотрел в Лес. — А вы… видели глаза моего друга? То есть, вы посмотрели в них, когда он был здесь? — Твой друг Санко прятал от нас глаза. — Но почему? — Он стыдился. — Чего стыдился? Почему? — от волнения Галька, кажется, забыл, что должен говорить шёпотом. Ответа не было. Галька испугался. Не значило ли это, что они смотрят ему в глаза? А может, они пошли позвать своих братьев-духов… Может, они больше не захотят с ним разговаривать. Галька глубоко вздохнул и низко поклонился. Если он и прогневал фей за что-то и они решили покинуть его, он должен был как-то попрощаться с ними. Когда Галька выпрямился, он увидел... нет, он почувствовал, что прямо перед ним что-то есть. Кто-то есть. Он видел едва уловимое колебание воздуха перед собой. Он знал, что фей нельзя увидеть, просто посмотрев на них. Наверное, это колебание, дрожь лесного марева и есть то, что оставляет фея в видимом мире. — У тебя красивые руки, — услышал Галька. Эта речь была не похожа на предыдущую. Если в прошлый раз это был хор тысяч фей, то теперь она, похоже, была одна. Галька опустил глаза на свою ладонь. Обычная рука. Тонкая и костлявая, как и весь Галька. — Если нельзя смотреть в глаза, я смотрю на руки. У людей красивые руки, — продолжала фея. — Спасибо, — Галька неуверенно поклонился, но не до земли. Фея могла решить, что это прощание. — Ты ищешь своего друга? — Да. — Почему? Ты же знаешь, он не сможет пойти с тобой. — Я… только хочу узнать, почему он остался здесь. Почему не смог уйти. — Мы не пустили. — Почему? Фея молчала, но Галька знал, что она здесь, он всё ещё видел, как колышется воздух. — Вы не скажете мне? — Ты знаешь, почему Санко не боялся Леса? — наконец спросила фея. — Нет. — Он был здесь однажды. Когда был ребёнком. Он видел Лес, видел нас, видел дуб. Всё видел. — Он видел фей? — Да, Галька. Санко видел фей. Это редкий дар, но Санко не хотел пользоваться им во благо. Галька молчал, как громом поражённый. Санко бывал в Лесу. Санко видел фей. Галька не мог в это поверить. Неужели он... навредил им? — Верно, Галька. Он навредил. Он навредил моей сестре. Лес такое не прощает. Но мы не имели власти над ним, пока он был ребёнком. Это часть его дара. И он сбежал. Он знал, что мог сбежать, знал, что мы не можем его остановить. Но он не знал, что его дар померкнет, когда он придёт сюда вновь. Он не пришёл бы, поэтому мы забрали его мать. Мы позвали её. А потом позвали и его. И он не боялся. Маленькая слезинка прокатилась по щеке Гальки. Он не знал ту фею, которой навредил Санко, но он вдруг почувствовал боль всего леса. Боль тысячи фей. — Вы… — Галька запнулся. — Вы убили его? — Лес не убивает. Лес забирает. И не отпускает. Галька всхлипнул. Слова феи отчего-то успокоили его. Лес не убивает. Лес забирает. Наверное, Санко всё ещё где-то здесь. Может, он стал прекрасным дубом и теперь даёт дом сотням жизней внутри себя. И слушает пение птиц на рассвете. А может, он стал оленем и не пускает в Лес тех, кому здесь не рады. Галька снова низко поклонился. — Спасибо вам. — А теперь ступай, Галька, — вдруг зашелестел в ушах хор фейских голосов. — Ступай и не возвращайся. Сохрани своё доброе сердце. Галька смотрел, как колышется воздух вокруг него, и улыбался. Ему вдруг захотелось летать, но он лишь поклонился и коснулся рукой земли, словно напоминая себе, к какому миру он всё ещё принадлежит. И должен принадлежать. А потом он развернулся и спокойными, не слишком торопливыми, но и не медлительными шагами пошёл прочь. Галька не помнил, сколько он прошёл. Несколько миль или десяток шагов? Но вдруг он увидел опушку. И свою деревню. Галька не знал, можно ли оборачиваться, когда уходишь из Леса. Наверное, старый Кара упомянул бы это, если бы было нельзя. А Гальке вдруг очень захотелось обернуться. Словно кто-то окликнул его. Галька остановился у самого края тени и замер. Постояв пару секунд, он прошептал: «Путник, прутик. Камень, кладь» и обернулся. В нескольких ярдах от него, почти на опушке, сидел волк. Галька никогда не видел живого волка, но был уверен, что это — он. Волк смотрел на Гальку и не двигался. Галька не боялся. В глазах волка читалась огромная мудрость. И отчего-то на миг Гальке показалось, что он узнаёт эти глаза. — Санко? — прошептал он. Волк медленно поднялся, опустил голову, а потом развернулся и медленно пошёл в Лес. Галька улыбнулся. Он повернулся обратно к деревне, торжественно прошептал: «Ветер, воды. Вам не встать!» и пошёл домой.