Глава 2

      Мора инстинктивно вздрогнула. Ее зрачок сузился, отражая свет нескольких софтбоксов, заглядывающих в лицо. Большой павильон залило неестественным белым холодным светом, что, в целом, подходило температуре — она несколько раз порывалась провести ладонями по плечам, по сарафану академии, чтобы согреться, но удержалась. Большое жерло камеры, которое ненасытной глоткой свисало сверху, заставляло приосаниться и поднять уголки губ выше, хотя девушка вцепилась в край столешницы до белизны на пальцах. Такой же неестественной, как свет, падающий на лицо.       — Три, два, один… пишем! — послышался голос мужчины, который сейчас полностью растворился в зареве, но все время ее подготовки к съемке сидел на скулящем стуле с талмудом бумажек в руках. И голос у него был такой, что, кажется, штука в его пластиковом стакане, пахнущая настоящим кофе, ничуть ему не помогала.       — Доброе утро, Ссория! Разве оно может быть иным в день Большого Праздника? — Завитые и пришпиленные к голове седые кудряшки женщины, стоящей слева, дернулись от бодрой речи. Она растянула в приветственной улыбке губы ярко-красного цвета. — С вами передача «Хорошая девочка — истинная ссорийка», и сегодня у нас в гостях девушка, история которой потрясла всю Ссорию. История, доказывающая важность воспитания будущего Империи, которое облачено в кружевные фартуки, и доказывающая силу преданности, имеющей цвет триколора, неважно, что на тебе надето. — Мора могла поклясться, что голос ведущей развлекательной передачи, которую она слышала на повторе в вечернее время после занятий, дрогнул на нужном месте. Женщина повернулась к ней лицом, позволив камере отъехать и взять общий план: — Здравствуй, Морена.       Послышались аплодисменты, доносящиеся из части студии, которая тоже была погребена под белоснежным заревом софитов. Мора успела заметить несколько десятков людей, сидящих за стеклом, отсоединявшим студию от зрительного зала.       — Доброе утро, госпожа Барановская, — кивнула Мора, наконец-то отрывая пальцы от столешницы и заставляя себя выдохнуть. — И Ссория, конечно, — она неловко глянула в камеру, чувствуя, как холодный воздух павильона сделал ее улыбку еще более дерганной, а предплечья, не закрытые сарафаном академии, еще более покрытыми мурашками. Она предпочитала думать, что потряхивало ее от этого.       — О, я понимаю, это твой первый опыт, не стоит волноваться. — Морщинистая рука женщины с маникюром в цвет губной помады коснулась ее плеча, и теплоты в этом прикосновении было не больше, чем в температуре воздуха вокруг. — После пережитого тобой давления съемочная группа и миллионы слушателей — это просто пустяк, я уверена, — театрально посмеиваясь, Барановская махнула рукой.       Кажется, там впереди кто-то поднял соответствующую табличку (одну из тех, которую Мора заприметила на деревянном стуле рядом с надписью «аплодисменты» перед тем, как ее затащили в гримерку), потому что народ издал очень похожий общий смешок.       — Эмм… да… — промямлила Морена сквозь нервную улыбочку. Соберись. Она несколько раз моргнула, все еще привыкая к яркости света, и повернулась к камере. — Точнее, я хотела сказать, что это большая честь — быть частью любимой передачи уже не только как слушатель, но и как гость.       «Не путайте вежливость с ложью, девочки», — часто повторяла госпожа. Это была не ложь. Всего лишь преувеличение. Мора знала эту передачу, в которой ведущая не менялась со дня запуска. Она шла в дневное время с частым повтором по вечерам. К госпоже Барановской приходили разные гости, и они вместе обсуждали принятые поправки, информационные события и громкие скандалы. Все это сопровождалось приготовлением стряпни, ингредиенты для которой можно было «найти даже в пятом округе», или же показом новой техники шитья.       — Сегодня, в день Большого Праздника Вождя, который начнет отсчет нового года, каждый дом в Ссорийской Империи наполнен запахом цветов, и наша студия, конечно же, не исключение, — проговорила ведущая прямо в подъезжающую к лицу камеру. — Вместе с нашими зрителями и слушателями мы займемся созданием традиционной для этого дня цветочной композиции. А потом она на ваших глазах будет передана одному из Сыновей Вождя, да не отведет его Око взора своего от Отцов Основателей, да сохранит Ссорию в мире ею созданном, — произнесла Барановская, прикрыв подкрашенные веки.       Мора на автомате проговорила эти слова одними лишь губами и осознала, что повторила за ведущей, только после легких аплодисментов. Барановская повернулась к ней.       — Мора, всем известно, что в каждом доме цветочные композиции получаются абсолютно разными, так как домочадцы вкладывают в них свою уникальную частичку веры в Империю. Кстати, для тех, кто смотрит наш эфир на телеэкранах площадей, мы пустим слайды с фотографиями композиций, сделанных в детских садах самыми маленькими ссорийцами. — Она щелкнула пальцами, как будто действительно подзабыла. — Посмотрите, какая прелесть.       Зал издал протяженный умилительный звук.       Подобные композиции действительно в каждом доме были разными хотя бы потому, что количество цветов, выделяемое Штабом, в каждом округе отличалось. Мора слышала уничижительные поговорки: «У них из богатств только три гвоздики на вождев день», но их смысл дошел до нее сильно позже. Это был единственный день в году, когда вместе с пайком шли цветы. И, конечно, «три гвоздики» не выдавали даже в пятом округе… хотя Мора понятия не имела, выдавали ли их в пятом вообще. Это тоже была фигура речи.       Даже в пятом округе. Послушать людей, так в пятом округе чего только не было, судя по частоте использования этой приставки. Но это одна из традиций, а значит, даже самый низший округ получал достаточное количество гвоздик для создания композиции, которая станет украшением двери.       — Академия Альта считается эталоном традиционных скреп, — обратилась к Море ведущая, и девушка моргнула, — и принято считать, что именно в этих стенах, где воспитываются примерные жены Ссории, знают секреты идеальных композиций. Ты поделишься парочкой? Обещаю, это останется между нами и нашими зрителями, — женщина прикрыла рот рукой, склоняясь поближе к Море, подбадриваемая хохотом публики. Девушка тоже дернула уголками губ.       — На самом деле, в Академии я ненавидела флористику, не уверена, что вы позвали удачного гостя для этого, — хохотнула Мора, покрутив стебль близлежащего цветка. — Но я постараюсь сделать… все возмож… — Мора запнулась, когда увидела, что улыбка ведущей сползла, как пигмент помады, запавший в несколько трещинок вокруг губ.       Свет погас с громким щелчком. Вместе с ним, видимо, выключился дополнительный генератор, потому что тишина внезапно больно резанула по ушам. Мора нервно дернула головой, посмотрев в сторону камер.       — Это не подходит, — послышался раздраженный голос мужчины на скулящем стуле. Он все еще не собрался в полноценный образ у Моры в глазах, был только светлым пятном, повторяющим по форме прожектор.       — Думаю, для девушки твоего положения слово «ненавижу» чересчур грубое. «Отдаю предпочтение иному» было бы куда правильнее, — улыбнувшись, обратилась к Море ведущая. — Кротости не подходит слово «ненавижу», как считаешь? — Она приподняла брови.       Мора стояла посреди студии с приоткрытым ртом. Мать одернула ее строгим голосом:       — Мора! Простите, она просто немного нервничает… — Суетливый голос Маргариты пробирался наружу всякий раз, когда она начинала нервничать. Морена сглотнула и провела руками по ткани сарафана.       — Да, я… простите… — произнесла она вполголоса, уткнувшись взглядом в прямоугольную столешницу, которую десятки раз видела заваленной макраме, обрезками теста или поделками для дома. Теперь здесь были двухцветные гвоздики.       — Ничего страшного, начнем, — хорошо отыгрывая беспечность, сказала ведущая и щелкнула пальцами. Стало понятно, что это ее жест-паразит.       В студии снова зашумел генератор, так что Мора крепко сжала стебель в руке.       — В Академию, особенно на последние курсы, часто приглашают профессиональных флористов, которые обычно украшают главную площадь к Большому Празднику, чтобы мы могли почерпнуть базовые знания, — начала Морена, выуживая из головы факты, которые преподаватели повторяли им хотя бы дважды. А уж то, что флористику альта-девочкам преподавали люди, имеющие честь декорировать статую вождя, уж точно входил в первую десятку таких фактов. — Главный секрет цветочной композиции лежит в изначальном качестве цветка, и чтобы оно было высоким, хранить гвоздики нужно в емкости с широким горлышком, чтобы цветы не были плотно прижаты друг к другу.       Она для наглядности поместила десяток гвоздик в подготовленную вазу.       — Так… надеюсь, каждая хозяйка записывает, — госпожа Барановская покачала пальцем в камеру, заигрывая со зрителем. — Как бы ты оценила качество наших цветов? — полушутя спросила она, немного отодвигая вазу, словно художник, который отходит от картины на пару шагов.       — Чудесно, — Мора растянула губы в улыбке. Она оторвала несколько листков со стеблей цветов, оставшихся на столешнице. — Вода должна быть комнатной температуры, и каждый стебель срезан под углом в сорок пять градусов. Вот так.       — О, сколько нюансов! — восторженно выдохнула ведущая.       Она сверяла свои движения с движениями Моры так, будто впервые за все годы обрезала стебли цветкам. Интересно, с эмоциями здесь работает так же, как с макияжем? Они как будто рассеивались по ангару, долетая до камер лишь крупицами. Поэтому восторг должен был быть таким неестественно воодушевленным?       — Становится абсолютно понятно, почему на украшение главной площади отводится так много времени! Хочу заметить, что абсолютно все композиции, украшающие сцену на день рождения Вождя, выполнены из натуральных цветов!       Помещение заполнили аплодисменты, которые камера, пропуская через себя, делала теплее. Это было понятно сейчас, потому что в реальности они звучали куда более механически. Резко. Море казалось, что если бы на этой столешнице стоял пирог, его запах по ту сторону экрана представлялся бы живее, чем чувствовался на самом деле.       — Также нас учили, чтобы нормализовать водородный показатель, в воду можно добавить щепотку сахара, — продолжила Мора, когда почувствовала тишину, но после ее фразы эта тишина затянулась.       — Водородный показатель? — протянула ведущая. — Как интересно.       Конечно, их учили не так. Она прочитала об этом воздействии сильно позже основного курса флористики, но…       — Все же, надеюсь, каждая хозяйка знает о том, что использование продуктов должно быть разумным, и это не обязательный пункт, — лучезарно улыбнулась в камеру госпожа Барановская, и Мора прикусила язык.       Альта-девочек учили быть будущими женами имперской стражи, маршалов, если повезет, поэтому у них не было проблем с сахаром, чтобы добавить несколько ложек в вазу. Но это был тот тип общеизвестной правды, который находился где-то на границе с секретом. Ведь нельзя назвать секретом то, о чем все и так знают, но не говорят?.. Главная госпожа называла это вежливостью.       — К-конечно, абсолютно не… — начала Мора, но камера уже взяла крупный план ведущей.       — А пока мы занимаемся белыми гвоздиками, красные будут напитываться водой в емкости с широким горлышком, прошу заметить, — подмигнула она, подбадриваемая хохотом зала. Это было довольно жутко, как будто ей хватало черного движущегося окошка перед собой, чтобы отыгрывать спектакль. Или работа на телевидении была не для Моры. — Теперь у нас есть время поговорить о чем-то важном.       По тому, как брови женщины изогнулись в слишком долгом жесте сострадания, а зал, ведомый новой крупной табличкой, умолк, Мора догадалась, что сейчас наступит момент, ради которого она поднялась в два часа ночи. Их с матерью забрал экипаж с пропуском для комендантского часа, чтобы сейчас госпожа Барановская тяжело вздохнула.       — Как я уже успела заметить, на украшение главной площади первого округа всегда выделяется много времени. Однако в этом году распорядители торжества должны были уложиться в крайне короткие сроки. Никто не был готов к тому, что за считанные дни до праздника великой Ссорийской Империи нам всем придется собраться на Зов Крови, чтобы в очередной раз взглянуть в лицо уродству предательства. — Ведущая сглотнула и затравленно отвела глаза от черного окошка камеры.       Мора мгновенно пожалела, что существование гвоздик на столе было исключительно номинальным. Теперь ей даже некуда было деть руки.       — Скажи, как ты себя чувствовала в тот день, дорогая?       — Это… — Мора начала отвечать слишком быстро, и голос сорвался, но по вдохам в зале стало ясно, что все приняли это за естественную реакцию. — Это был один из самых ужасных дней в моей жизни, — подняв глаза, выдохнула она, дернув губами в неловкости.       Мора мало что помнила об эфирах вот так, из головы. Но точно знала одно: они не терпели тишины. Отсутствие слов всегда было заполнено смехом, стуком противней, лязгом спиц, криком… А сейчас голодные черные головы ждали. И все говорило о том, насколько это важно.       — Оказывается, одно дело, когда ты на Зове зритель, и совсем другое, когда… ну, не участник, конечно, но… почти, — выдавила из себя Мора.       Почему-то ей показалось, что сказанное не удовлетворило прожорливое горло, нависнувшее над ними. Это было видно и по дернувшимся губам ведущей. Море казалось, эти двое как-то связаны одним сухожилием — камера и Барановская.       — Нам с детства рассказывают обо всех признаках террористов, но никто никогда не предупреждает, что ими могут оказаться наши знакомые, — тяжело вздохнула женщина с таким переигрыванием, что Мора почувствовала тошноту, словно вся студия качнулась пару раз, выбивая ее вестибулярный аппарат из строя. — Кто знает, возможно, это была их изначальная цель — втереться в доверие и попытаться сбить тебя с пути?       Мора моргнула, смотря на ведущую, как на идиотку, и едва сдержала смех. Потому что это было смешно. Ян и Адам — стратеги, втирающиеся к ней в доверие посредством скручивания газетных огрызков в шарики и плеваниями ими друг в друга. И она бы посмеялась, если бы смех не рисковал стать нервным истерическим хохотом.       — Ты могла бы сейчас сказать, что так оно и было, оглядываясь назад? Возможно, ты чувствовала постоянное давление, склоняющее тебя к дурным мыслям, или же страх, который ты пыталась скрыть?.. — женщина подступила к ней ближе, словно стараясь этот страх учуять, и Мора силой выдержки приказала себе не делать шаг назад.       — Ват… точнее… я не совсем, — осеклась Мора, глотая имя Ватры, и оно впервые ощущалось на языке так же, какое значение имело. Жглось.       — Не переживай, дорогая, вся Ссория знает, что ты пережила, и гордится твоей волей. Но ты могла бы рассказать другим о запугиваниях, которые ты, возможно, подавляла, оглядываясь на годы, проведенные бок о бок с этими людьми.       Барановская похлопала Мору по руке. Видимо, все запасы покорности были потрачены на щебетание матери по дороге сюда о том, что «они хотят услышать твою историю», а остатки выпиты не сделанным шагом вбок минутой ранее, поэтому Морена высвободила руку и ухватилась за ранее оборванный желтоватый листок, валяющийся на столешнице.       — Меня никто не запугивал, — нахмурилась она, — и не думаю, что испытывала страх вообще в этом разрезе. — Мора покачала головой, но это скорее было похоже на непонятное подергивание в смятении. — Эти люди… — Их ведь не стоит называть по имени? — с которыми мы… — Дружили? Общались? — Были знакомы… Они никогда не пытались склонить меня каким-то спос… — она говорила медленно, пережевывая каждое слово, но они все равно застряли в глотке того, кто управлял камерой.       Спустя секунду все софиты погасли, и гул стал тише. Софтбоксы грели воздух — это становилось очевидно, когда они выключились, или Мору уже передергивало от вечно равнодушного, раздраженного голоса на скулящем стуле.       — Я знал, что это плохая идея, — вздохнул он, как будто вынося приговор.       Тут же послышались громко цокнувшие каблуки туфель, словно ее мать вскочила на ноги.       — Мы можем взять перерыв? Пару минут. Это ее первый опыт, я помню себя на своем первом эфире… — начала лепетать она.       Мора почувствовала ее холодную руку. Мать сжала кисть дочери и потянула за собой мимо софтбоксов.       — Маргарита, до выпуска полтора часа, — изрек мужчина, глянув на часы и смерив Мору взглядом. — У вас пять минут. И позовите ей гримера — свет перекрывает все ссадины.       Дверь хлопнула за спиной Моры. Она перевела взгляд на лампочки вокруг зеркала. Глаза жгло от резкого перепада.       Мама подошла к Море и положила руку на лоб. Затем она ощупала ее лицо, небрежно задевая еще не до конца зажившие раны.       — Доченька, тебе нездоровится? — наклонилась она к ней, глубоко дыша. — Я могу попросить для тебя лекарство.       — Я в порядке, — произнесла Мора, чувствуя абсолютно противоположное.       Присев на высокое кресло, она посмотрела на свои руки и почти ожидала увидеть дрожь, но, слава Вождю, ничего такого не было. Только ком в горле.       — Ты не выглядишь хорошо, дорогая, — нервно процедила мама, присев перед ней на корточки и сжав ладонь. Почему сегодня все делали так?.. — Мора, тебе кто-то угрожает? Если остались еще люди, которых ты боишься, ты всегда можешь…       — Ватра никогда мне не угрожала! — Мора вырвала руку, вскочив со стула, и все скопившееся раздражение взорвалось в тяжелом дыхании. Стул пошатнулся и едва не упал. — Это!.. — Мора ловила ртом воздух, думая, что это самая абсурдная вещь, которую она слышала. Конечно, после утренней речи матери в экипаже по дороге к телебашне.       «Они хотят услышать твою историю», — Маргарита аж ерзала на сиденье, провожая глазами темноту не проснувшихся улиц Киева. Она всегда так смотрела на территорию первого округа. Так… влюбленно. И это точно какая-то не залатанная травма, непроработанный гештальт — такой взгляд на стеклянные высотки, как будто незаконченная история.       Маргарита была ведущей сводки новостей, и этого было достаточно, чтобы использовать красную помаду, которую сжирали софиты, не срезать волосы к сорока двум и носить в кошельке пластиковую карточку, которая позволяла проходить на первую линию во время Зова. Но все еще недостаточно, чтобы получить квартиру в первом округе. И почему-то сейчас, сидя в холодной гримерке и слыша, как эхо студии за дверью разносило недовольные голоса и грохот декораций, Мора отчетливо ощутила, что это она — тот билет. Такой же пластиковый пропуск, стоящий за стойкой, усеянной гвоздиками. Черт, ей всегда казалось, что она видела пометку «прямой эфир» в этих передачах. Было даже стыдно, что Мора чувствовала себя настолько не живой.       — Не смей произносить здесь имя предательницы!.. — ткнув в нее пальцем, прошипела сквозь зубы мать.       Маргарита торопливо и неестественно поправила прическу, когда в комнату бесцеремонно зашла девушка с кейсом и начала шаркать кисточками по лицу Моры. Она не произнесла ни слова, но в зеркале уже почти зажившие ссадины на лице Морены вновь стали читаться достаточно четко.       — Еще буквально пару минут, — вполголоса произнесла Маргарита, кивнув визажисту перед уходом. — Дорогая, я понимаю, что это непросто для тебя, — вздохнула мать, вновь сжав ее ладонь.       Мора перевела глаза на этот жест. Кажется, она больше никогда его не использует в поддерживающем ключе.       — Но ты должна абстрагироваться от разговора… о ней. То, что мы здесь делаем, — это пытаемся защитить других людей, возможно, девочек помоложе, чем ты. Школьниц, понимаешь? — Она заглянула ей в глаза. — Поэтому это скорее… собирательный образ, который должен дать понять людям, чего опасаться. Ты понимаешь это?       — Но спрашивают они о конкретных людях, — процедила Мора.       Мышцы на лице матери дернулись, словно они на какой-то миг припаялись к нависающей черной камере, давление которой чувствовалось даже за стенкой.       — Этих конкретных людей больше нет. Они мертвы, — отрезала Маргарита холодным тоном и, поднявшись, процокала туфлями по цементному покрытию. — А мы с тобой… мы с тобой есть. И это твой шанс помочь жителям Ссории, стать их голосом! — Маргарита сделала еще несколько молчаливых шагов, а потом прыснула, смотря сквозь дочь. — Я понимаю, возможно, тебе кажется, что твоя жизнь — это ничего особенного, все воспринимаешь как данность…       Мора зажмурилась.       — Я так не…       — Но я сделала очень многое, чтобы ты сидела сегодня здесь и чтобы эти цветы именно ты вручила в руки Сынам Вождя, даже после произошедшей… ситуации! — Она ткнула рукой в дверь, тяжело дыша. — И теперь у тебя есть возможность помочь другим людям, но ты выбираешь хвататься за какие-то воспоминания о прошлом, которые могли засадить тебя в куб! Как думаешь, она думала о тебе, когда тащила на рынок? Зная, чем это могло обернуться для тебя? — прищурилась Маргарита, въедаясь в лицо дочери взглядом не хуже камер. — Нет, Мора, она думала только о себе и талонах, которые им выплачивают за каждое поручение. — Мать скривила губы, а потом заметила, как брови Моры дернулись в непонимании. — Что? Не знала об этом? Считаешь, что все они делают те гадкие вещи только по своей глупости и неверности? — хохотнула женщина, складывая руки на груди. — Нет, дорогая. Они делают это из чувства наживы, — Маргарита выплюнула последнее слово, как сгусток слизи. И кажется, выплюнула Море прямо в лицо, потому что она так и сидела, таращась на мать и пытаясь переварить услышанное. — Ватра променяла твою жизнь на пару талонов на масло. Их нашли у них дома при обыске — они бы себе в жизни не смогли их позволить, — хмыкнула мама, повернувшись к зеркалу и проведя по прическе руками.       Мора продолжала пялиться в пустоту, где секунду назад было лицо ее матери. Как будто девушка действительно замерзла в этом павильоне.       — И если им за это платят, значит, это кому-то нужно, не так ли? Ты не глупая девочка, Мора, раскинь мозгами и подумай об этом.       Морена была почти уверена, что ее вырвет, но физическая боль отвлекла блуждающий нерв, отвечающий за тошноту. Она перевела глаза на ручки кресла, которые вот-вот должны были погнуться от силы сжатия. Они хотят услышать твою историю. В этом они были схожи. Мора тоже хотела бы услышать свою.       — Я вытащила тебя из этой передряги, и это твоя благодарность? — кивнула Маргарита виском на дверь, вновь повернувшись к дочери.       — Нет, мама. — Мора прикрыла глаза, стараясь справиться с эмоциями.       — Не будь дурой, Морена, и не позволяй призракам прошлого задурить тебе голову. Это твой шанс построить будущее, разве не для этого ты была рождена?..       Когда Мора открыла глаза, улыбка матери, задавшей риторический вопрос, стерлась новой вспышкой софитов перед глазами. И шум генератора заполнил зал.       — По окончании Зова Крови я прочитала доклад перед студентками академии о том, какими признаками причастности к запрещенным организациям может обладать ближнее окружение, о которых можно не подозревать, — произнесла Мора, смотря в камеру, и теперь, кажется, въедаясь в ее черную рожу абсолютно на равных. — И я думаю, он был бы хорошим материалом для «Правды», потому что подобные примеры могут уберечь таких же людей, как я. Но самое главное… — ее голос треснул тонким слоем льда, едва затянувшейся корочкой раны, — они могут помочь спасти тех, кто еще не пересек черту невозврата, и уберечь их от неправильных решений. Сделать то, чего не смогла сделать я.       — Прекрасно, — покачала головой ведущая, вытирая нижнее веко и театрально моргая на свет. — Это чудесная идея, Мора, — улыбнулась женщина, как будто сквозь силу. — Спасибо тебе, что поделилась с нашими слушателями тяжелым опытом пережитого тобой кошмара, я знаю, это было непросто. Надеюсь, собираясь на празднование, сегодня все лишний раз вспомнят о величии ценностей, которые мы поклялись охранять, будучи глазами, ушами и голосом Вождя, позволяя ему жить вечно!       Аплодисменты снова отскочили от железа под потолком, создавая металлический скрежет. Мора повернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как госпожа Барановская достала уже полностью готовую композицию из цветов, позируя вместе с ней в анфас. Камера постепенно отъезжала, как в конце каждого выпуска. Круглая композиция из белых гвоздик стала единственным четким предметом в студии, окружая красную «Z» по центру. И пахла она цветами. И пахла она исполненным долгом.       

      ***

      Ветер подбадривающе коснулся щеки. Это прикосновение не было грубым, осуждающим, но Мора внутренне поморщилась. Она сохранила осанку ровной. Такое подбадривание почему-то походило на подбадривание телеведущей, глаза которой заблестели от слез при камере сегодняшним утром, а на самом деле от удовлетворения. И почему-то это удовлетворение хотелось стряхнуть с себя, как поглаживание руки.       Мора не смотрела эту передачу слишком часто, но до этого госпожа Барановская казалась добродушной тетенькой, которая трещала о женских проблемах, между тем диктуя принесенный очередным гостем секрет, как заменить масло в выпечке. На экране она так и выглядела, словно софиты правда забирали не только часть помады, на экране смотревшуюся весьма приглушенно, но и часть личности.       Монтажеры вырезали поджатые губы, как вырезали половину ответов Моры к раннему эфиру, выпущенному сразу после краткой сводки новостей. Она понятия не имела, почему так, но создавалось чувство, будто одобрение госпожи Барановской что-то о тебе говорило, как о человеке. Что-то не самое лучшее. Пока она ехала на площадь, у стражников на экране передней панели экипажа крутились пущенные в эфир ее нервные ужимки, ладони, сжимающие листья гвоздик крупным планом, и создавалось чувство, что это не от отторжения, а от боли.       Мора больше не была «девочкой, приближенной к семейке пособников террористов», теперь она была «девочкой, сумевшей противостоять вражескому напору и остаться верной». И эта перемена чувствовалась разительно. В цвете экипажа, который подъехал за ними домой после того, как они вернулись с записи. Черные номера. Эта перемена ощущалась в том, что она теперь стояла в первом ряду, а не в третьем на главном танце. Во взглядах господ, которые не настораживались, а потом поджимали губы, жалея. Нет. Теперь они важно кивали ей, как кивали будущим невестам, которым посчастливилось выскочить за какую-то государственную шишку.       Мора внутренне усмехнулась. Ватра говорила так. Она часто теперь говорила у нее в голове. А на эфире молчала. Видимо, не хотела смущать.       Гимн, заполнивший главную площадь, подошел к концу. Мора облизала губы. Это аукнется ей через пару часов — октябрьский ветер не давал скидок на такие необдуманные поступки.       Она перевела взгляд и увидела, как тяжелый ботинок первого идущего в колонне Имперской Стражи опустился на красное пятно на асфальте. Эти пятна всегда оставались еще недели на две — человеческая кровь оттиралась с трудом. Тепло проталкивало белок, впаивало его не только в ткань, но и, кажется, в асфальт, оставляя вот таким бурым до нескольких ближайших ливней.       Альта-девочки участвовали в благотворительных акциях, таких, как уборка площади, довольно часто — они должны были становиться примером. Однажды целую кипу белых фартуков решили сжечь. День общественных работ оставил след не только на тряпках, которыми они терли постамент после очередного Зова, но и на одежде. И Мора помнила, что чувствовала боль в спине. Легкое отвращение. И еще чувствовала голод под конец дня.       Сейчас Мора смотрела на первую колонну Имперской Стражи, марширующую прямо к сцене, чтобы отдать честь Сынам Вождя, смотрела на красные, почти коричневые пятна под толстыми ботинками… и чувствовала лишь пустоту. И пустота эта гулкая, такая нехорошая, неспокойная. Возможно, потому что это знакомая кровь, впитавшаяся в асфальт. Близнецы не то чтобы были ее друзьями, но сейчас, стоя на площади посреди праздника Вождя и смотря на эти пятна, Море казалось, что они были почти родственниками.       Она подняла глаза и увидела, как солнце отражалось от шлемов на головах имперской стражи, шагающей друг за другом так четко и синхронно, что создавалось чувство, будто они фигурки в руках мальчишек на ковре. Особенно, если смотреть на них так близко. Мора впервые видела этот марш в первом ряду, как выпускница, впервые без накидки на плечах, как все вокруг. Начало октября мало когда радовало теплом, особенно в десять утра, но накидки мешали бы танцевать, закрывали бы белые фартучки альта-девочек.       Форма имперской стражи была устрашающей — абсолютно черной, матовой, только на местах, где крепился пояс, биты и оружие, виднелся глянец. И, конечно же, блестящие шлемы, которые ловили солнечные лучи. По сравнению с имперской стражей, следующая колонна была почти расслабленной. Нет, их марш тоже был выверен и выдрессирован — это было слышно по отсутствию хотя бы одного несинхронного звука, когда и сапоги касались бордовых пятен. Их форма была сложного серо-голубого цвета, имелось куда больше золотисто-красных элементов, больше лоска, больше крахмала на рубашках под пиджаками. Возможно, отсутствие пожирающей тьмы делало их на вид не такими грозными, а может, присутствие лиц в этой картине, ведь обезличивание пугало. Но это была иллюзия. Мора видела эту форму так близко однажды и видела расслабленные плечи под пиджаком, когда одна подпись руки в кожаной перчатке могла позволить асфальту впитать уже ее кровь. Золотистые элементы были обманчивы, то-то стража, сделав свой круг, поклонилась маршалам.       Они были не просто охраной, как стражники, которые были Оком Вождя в теле из плоти и крови. Эти были его руками. Они определяли, кого миловать, кого казнить, и делали это спокойно, сохраняя расслабленность в плечах. Их служебные машины особо не были заметны, не имели отличительных знаков, как экипажи Стражников с сугубо черными номерами. Так что экипаж маршала перед собственным домом можно было отметить лишь по побледневшим лицам соседей.       Традиционный парад техники под всеобщие аплодисменты пронесся мимо нее не только буквально. Мора сжимала одной рукой вторую, стараясь сосредоточиться, но все плыло в расфокусе чуть более сильном, чем быстрые движения военных в унисон перед ее глазами. Поэтому затухание марша застигло ее чуть ли не врасплох, ровно за секунду до первого аккорда музыки главного танца.       В нем не было ничего сложного. От первых взмахов руками – к солнцу, до последнего поклона – знака воздаяния чести. Голос госпожи звучал в ее голове ровно: тяни носок, восемь-пять-три! И она тянула. Палка, которая уже стала неотъемлемой частью каждой госпожи в голове у Моры, не дернулась бы до последнего поклона.       Девушки замерли, позволяя аплодисментам звучать дольше, чем они звучали при приветствии нового выпустившегося полка Имперской Стражи, но не так долго, как при приветствии маршалов.       Интересно, а здесь есть те самые таблички с призывом к действию, как на эфире?.. Мора никогда не думала об этом.       Самолет пронесся над головой. Сверху снимали детей, которые стояли огромным плотным прямоугольником в белых и красных головных уборах. Отсюда видно не было, но вечером покажут кадры сверху — они являлись живой композицией, такой же, как из цветов.       Толпа затихла, когда один из Сыновей Вождя подошел к трибуне и обвел глазами собравшихся. Было слышно, как жужжали моторы вертолетов сверху, и механизмы, по которым ездили камеры. И еще ветер. Дыхания слышно не было — это признак уважения.       Они всегда менялись. Каждый год речь говорил следующий Основатель, и в этот раз пришла очередь самого молодого. По виду ему было за тридцать, его волосы были гладко зализаны назад. Мора помнила, как после одного из выступлений этого Основателя практически всех мальчиков в классе, пока она училась в школе, постригли идентично.       — Двадцать восемь лет назад человечество столкнулось с последствиями собственной безалаберности. Отсутствие четких правил, утвержденных норм и своеволие, которые перекосили в обществе баланс, неминуемо привели к катастрофе, — его манера речи была спокойной, как рука, которую он положил на трибуну, продолжая осматривать собравшихся внизу людей. — Враги ополчились против нашей нации, поклявшись уничтожить каждого из нас, и Ссория в очередной раз доказала свою непобедимость перед лицом расчеловечивания, принесенного Темными временами. Ссория доказала ценность каждой человеческой жизни, и мы, несмотря на потери, не бросили ни одного человека, просившего о помощи!       Речи на День Вождя всегда имели одну и ту же структуру. Мору удивляло, что разговоры о Темных временах были запрещены ровно до момента, когда доходило до подобных речей. В них всегда присутствовало упоминание о прошлом, чтобы никто не забыл, какие вещи привели к всемирному голоду.       — Мы освободили земли, принадлежавшие нашей нации сотни тысяч лет назад, и соединились, как потерянные братья в стремлении построить Империю, где каждый ссориец будет знать о правилах и нормах, которые будут гарантировать ему хлеб и безопасность. А несоблюдение и попытки разрушить хрупкий мир… будут гарантировать смерть.       Он блеснул глазами, выискивая шпионов, которые были заражены спорами Темного мира и желанием отравить ими Ссорию изнутри, вновь ввергнуть мир в хаос, чтобы отобрать власть.       — И сейчас наши враги, некогда мечтавшие нас уничтожить ядерными боеголовками, которые погрузили мир в десятилетнюю осень, казавшуюся вечной, продолжают голодать, совершать акты античеловеческого каннибализма, сражаясь за жизнь, как животные. Мы же дарим нашим гражданам веру в будущее и покой, который они могут найти в теплых постелях и еженедельных поставках еды от государства.       Мора чувствовала, как толпа постепенно начинала жужжать, словно от растущего восторга, который только сильнее чувствовался на контрасте тишины.       — В течение недели пройдет общегосударственный экзамен для выпускников — «Мера преданности», который определит их место и назначение в сложном механизме. И я хочу пожелать удачи всем, кто в начале этого года начинает свой путь полноценного гражданина великой Империи. Отныне и навеки мы не забудем, благодаря кому это стало возможным.       Мора услышала, как Ясения рядом с ней задержала дыхание, когда на всех экранах появились изображения Вождя, привлекая взоры каждого человека на площади.       — Сегодня Великому Вождю исполнилось бы сто одиннадцать лет. Однажды он пожертвовал собственной жизнью ради жизни ссорийцев и погиб в последнем бою, истратив все силы на попытки избежать кровопролития невинных, которые были отвергнуты.       Мора опустила глаза, услышав вокруг женские всхлипы. Обычное дело на этом моменте — плакать, но ей почему-то вечно не хватало слез. Ватра шутила, что они все слезы потратили на смех в раздевалке после презентации главной госпожой танца, который альта-девочки должны были разучивать. Однако Мору все равно вечно затапливал стыд.       — Мы поклялись продолжить его дело и следовать предписаниям на этих землях, чтобы разруха, постигшая нашу страну, никогда не повторилась. В этот день мы празднуем его дух, который живет в каждом из нас, напоминая, что любой мир требует войны, а любой покой нуждается в жертвах! Мы, его Сыны, взяли на себя ответственность заботиться о гражданах Ссории, направляемые его верой, и да не отведет его око взора своего от детей его, да сохранит Ссорию в мире ею созданном! — последние фразы выступления вся площадь произнесла практически в унисон, подхватив на разных словах.       Послышались аплодисменты, в которых наконец-то утонул надрывный плач девушки позади Моры. Он начинал действовать на нервы.       Наступил ее любимый момент. Тринадцать птичьих клеток выехали на сцену, и из них вылетели стаи маленьких птичек, как будто топливо для оваций. Ссорюшки. Специально выведенный вид птиц с красно-синим брюшком. Они небольшими точками рассыпались по серому небу. Люди подняли руки. Они тянули их так, будто хотели коснуться ссорюшек. Этот вид птиц был выведен в честь самого Вождя, и на его день рождения десятки таких выпускались в небо сразу после речи Отцов Основателей. Ссорюшки улетали прочь, «чтобы принести на крылышках дух главной площади в остальные округи», — говорила госпожа в школе. Мора проследила за одной из птиц: она сделала круг над толпой и унеслась в сторону севера — к высоткам.       Какие проблемы, ссорюшка, здесь ни у кого нет проблем. Мора услышала это хмыканье прямо внутри своей головы, а затем дернулась и огляделась. Девушка позади нее, которая несколько минут назад шмыгала носом, а затем расплылась в улыбке, вытаращилась на Морену в непонимании. Мора нахмурилась и поспешно отвернулась, словно еще секунда зрительного контакта — и плакса смогла бы залезть внутрь головы и выудить ее мысль. Голый образ. Буквально.       Мора зажмурилась, прогоняя ощущение иррационального страха. Будто та… мутация, где к мышцам лица присоединяли невидимые проводки, как у Барановской, которая дергала губами каждый раз, когда камера не получала желанный кусок истории, перешла к ней. Заразила. И теперь ее ужас тоже мог почувствовать черный глаз и подвести эту картинку прямо к огромным мониторам, которые сейчас транслировали небольших птичек, помещающихся на ладони. Экраны с заметными пикселями.       Никто бы не посмотрел на ее «героическое сопротивление давлению». Пф. Ее казнили бы тут же. И мысль, что Мору погубить мог кто-то с таким грязным ртом и грязным… всем была почему-то унизительной.       Мора понятия не имела, что это значило. «Ссорюшка». Этих птичек часто рисовали на портретах вождя или его Сыновей, они были неофициальным символом Ссории. В Альте это была первая схема, которую девушки вышивали. Дети лепили ссорюшек на праздники из глины. С ними раздавали пряники в особенные дни. Но в его речи это звучало как насмешка, хотя не исключено, что любое выражение, измазанное в этом рту, стало бы отталкивающим, и это не значило вовсе ничего.       Мора бы не удивилась, если бы тот отброс нес какую-то чушь из-за наполнителя в сигаретной бумаге у него в губах. Она не пахла наркотиками, но девушка понятия не имела, как должны были пахнуть наркотики. Просто наркоманы в ее сознании были жалкими, а не устрашающими. И точно не такими отвратительно надменными, как будто…       — Мора.       Едва заметный толчок в плечо, и она моргнула, вернулась к реальности и услышала фанфары. Люди перед их колонной слегка расступились, прижавшись к краям. Освобождая путь. Черт.       Мора сглотнула и едва не споткнулась — так быстро ринулась вперед, осознав, что сейчас была ее очередь. И в этот момент внутренняя ненависть к образу из головы стала практически культовой. Он едва не испортил важнейший день ее жизни.       Мора натянула на лицо улыбку, взяв свою композицию. Она практически физически ощущала цокот туфель по тем самым местам асфальта рядом со сценой.       Сыны Вождя поддерживали толпу, вежливо хлопая девушкам. Это был тот самый момент.       Ее руки дрожали, когда она подошла к крайнему в колонне и вручила композицию из цветов. Поклон. Низкий, насколько можете. Да, госпожа. С ними не принято было говорить, но…       — Я сама сделала эту композицию, — произнесла Мора дрожащим голосом по наставлению матери.       Ей показалось, что мужчина в темно-синей форме хмыкнул, подняв уголок губ вверх. Это сделало его носогубные складки чуть более очерченными. Он протянул ей ладонь для рукопожатия.       Раз. Два. Три. Три секунды. Ровно три. Она уставилась на лицо одного из Сыновей Вождя, которого впервые видела так близко вживую, чувствуя… шок. Рукопожатие на три секунды означало только одно. Ее мама переедет в первый округ.       

      ***

      Камешек глухо ударился о гладь воды и медленно опустился на дно. Но это Мора уже додумала. Вода была настолько мутная, что камешек перестал быть виден, как только она разжала руку.       Мора смотрела на реку и окружавшие ее глубокие рвы. Говорили, что раньше воды было гораздо больше. Говорили, что раньше она была достаточно чистой, и в ней можно было купаться. А сейчас даже птицы и те не приземлялись здесь, чтобы поклевать тину.       После Дня Вождя второй округ обычно затихал. Все как будто полностью разряжали батарею внутренних генераторов радости и залегали на дно до начала рабочей недели. Прямо как этот камешек.       Мора сидела и смотрела на дрожащие дорожки на воде от ветра. За последние две недели она впервые осталась наедине с собой. Впервые ей позволили.       Вчерашнее празднование в Альте затянулось, как затягивался весь происходящий кошмар, казавшийся нереальным. Альта-девочек напоили праздничным какао. Молоко, порошок, даже немного меда — обычно он доставался им, только если кто-то из выпускниц становился невестой маршала, и тогда старшая госпожа была щедра на гостинцы. Но сегодня она решила сделать исключение: мед был в честь Моры и еще четырех девушек, одной из которых стала Ясения — ее выбрали для подношения цветов Сыновьям в последний момент подготовки. Имена девушек передали в Академию сразу после окончания парада, как только самолеты с дымом триколора пролетели над площадью.       На вечернем повторе эфира праздника ее лицо выглядело так, что никто не усомнился бы в том, что девушку выбрали. Во имя Вождя, она там еще секунд тридцать стояла, не отпуская руку одного из Его Сынов, и таращилась ему в лицо. Но к счастью, теплый вкус меда смыл этот позор, хоть он и застрял в глотке.       Старшая госпожа тогда вытащила выбранных девушек на центр столовой. Мора кивала. Да. Да, да. Верно. Но ни слова не разобрала. Она физически чувствовала отвращение. Как только госпожа замолчала, Мора проскользнула в общую уборную и едва не выдернула застежки туфель в желании снять их поскорее. Чтобы оттереть подошву.       Она остановила себя, только когда почувствовала, что вода, которая смывала грязь с подошвы ее обуви, была красной уже не от чужой крови. Мора истерично всхлипнула, и этот всхлип опасно отразился от пустых стен ванной. Она выпустила из рук тряпку и подставила стертые фаланги пальцев под воду. Можно было так не стараться, все равно подошва вот-вот отклеилась бы — она почти утопила туфли в той воде в желании избавиться от чувства грязи.       Мора опустила глаза на новую пару обуви на пожухлой траве, пробивающейся из-под ступенек, ведущих в воду, и поняла, что дело было не в чертовых туфлях.       Передачу с Морой повторяли утром. Она смотреть на это не могла. Потому что кровь с подошвы как будто просачивалась дальше, пропитывала кожу, добиралась до костей, пока она смотрела на блестящие под светом софитов слезы госпожи Барановской. Как-то Мора слышала фразу о том, что сцена не терпит настоящего, и даже бриллианты и те под прожекторами не блестели. Возможно, дело было в этом.       Альта-девочкам не рекомендовали ходить без спутницы вне территории Академии, но что ей было делать, если ее спутница получила в лоб пулю? Это Мора и планировала сказать, если стражники, снующие по мосту, заинтересуются ее одинокой фигурой, сидящей на ступеньках. Хотя это была бы ложь. Мора понятия не имела, что произошло с Ватрой. Возможно, ее казнили без почестей. Без кубов и летящей в нее еды.       Мора закрыла глаза, надеясь, что это к лучшему. Она надеялась, что это было тихо. Быстро. Как открытая ими шоколадная конфета, привезенная откуда-то близнецами, в шуршащей упаковке. Тихо и быстро.       Возможно, казни женщин не впечатляли так сильно, особенно, если не они были центральными преступниками, а так, всего лишь членами семьи. Море никто бы не ответил.       Стражник на мосту дошел до одного края и повернулся, следуя по своему маршруту, не выпуская из рук оружия. Разве Мора могла вести себя подозрительно? С ее то историей. Она смогла противостоять напору террористов, с одинокой гладью воды уж точно справилась бы.       Мора отпросилась отпраздновать с матерью. Туда и шла. Но в последний момент сделала крюк и спустилась вниз, к воде.       Она старалась не смотреть на дом Ватры, когда проходила мимо. «Здесь жил предатель родины» — красное знамя с белыми буквами перекрещивало двери и заставляло глазеть всех прохожих. Щелкать затворами фотоаппаратов. Школьники, видимо, нарисовали уже не одну стенгазету. Они всегда делали такие к каждому Зову. Карикатуры, уродовавшие лица предателей, которые со дня на день должны были прокатиться в кубе. Когда Мора училась в школе, на Зов разрешали приходить только с десяти. Два года назад этот возраст опустили до семи.       Видит Око Вождя, если ты не хочешь, чтобы в моей следующей исповеди было о тебе, ты больше никогда меня ни во что не втянешь.       Мора закусила губу, чувствуя, как место прикосновения зубов к коже начало пульсировать. И судя по всему, Око Вождя действительно видело, если это оказалось чуть ли не последней ее фразой Ватре.       Чего ты, блин, разрыдалась?       Это уж точно не походило на неподозрительное поведение. Слезы не были запрещены, но они были вне социальных норм. Плакать было не принято. Это чувствовалось по выставкам картин, билбордам и плакатам, где люди всегда улыбались. Как госпожа Барановская. И как только ее губы смыкались в другой эмоции, камера переставала снимать.       Мора привстала со ступеньки, выбрав самый красивый камешек у подножья. Все они были серыми, так что… В этом же имелись какие-то блестящие прожилки. Похожие камни волонтеры собирали для Зова, потому что они были маленькими и не могли убить. Однако сейчас этот камень для Моры символизировал совсем другое. И в этом символизме нет ни крови, ни орущей толпы, ни неизвестности. В нем только соль, которую Мора все стирала и стирала со щеки, и прощание.       У них не было возможности попрощаться. Не было возможности ходить друг к другу в гости и закреплять заколками уже не косы, а почтенные прически, подкрашивать губы, как все замужние женщины, и обязательно замужние за кем-нибудь высокоранговым. Ни одна ссорийская девочка, играя в куклы, не мечтала работать на заводе и вырезать крышки для бутылок. Мужем кукол всегда был стражник. Только не у Ватры, наверное.       Мора улыбнулась. Самое время было бы сказать, что подружка еще тогда сделала выбор, когда шутила, что «уж лучше смерть, чем какой-нибудь старый уродливый маршал». И видно, Ватре таки был назначен какой-то старый уродливый маршал, если Вождь услышал ее просьбу.       Камешек булькнул, унося с собой все невысказанные объятия и непрожитые жизни с дневными чаепитиями, как было принято у жен.       Холодало, и Мора засунула руки в карманы синей накидки, и нащупала там ткань. Косынка. О, она ненавидела косынки. Женщины на заводах носили косынки, и этот головной убор помогал выглядеть как женщина из четверто…       Мора внезапно выпрямилась и посмотрела на кусок ткани. Несколько ниток торчало из уголка. Госпожа никогда бы не позволила надеть что-то настолько мятое вместе с кружевным фартуком поверх синего платья. Но сейчас Мора думала не об этом. А о том, что ее пальцы дрожали из-за ужаса, когда она держала эту косынку в последний раз.       Мора понятия не имела, но это было чувство, похожее на то, как дотянуться до рычажка машины времени, коснуться прошлого, нащупать эту грань. Как увидеть собственными глазами Сады Семирамиды, что-то до Темных времен, когда люди еще не разрушили сами себя вседозволенностью, стерев все в пепел. Наверное, поэтому Мора побежала так быстро.       Ее легкие разрывались, когда она толкнула боковые двери Академии. Она сбавила ход лишь на пункте досмотра, где страж ровно секунд пятнадцать изучал ее пропуск, как будто это у нее на башке был нацеплен аквариум, и он не видел, как она выходила из этих же ворот полутора часами ранее.       Мора зашла в туалет и на секунду приложила руку к горлу. Просто чтобы дыхание перестало быть таким громким в кафельной пустоте.       Холодные пальцы на керамическом бачке, вниз, за шлангом… Черт, кажется, Мора могла нарисовать карту в сантиметрах к этому тайнику. Потому что четче всего высекался страх. Предчувствие боли. Поэтому они писали исповеди, предчувствуя боль в страхе, если что-то не сошлось бы как положено. А потом его подкармливали розгами. Это был коктейль кротости. Поэтому кассета щелкнула в ее пальцах так быстро. Она ведь была отличницей.       — С любовью встретиться…       Мора тут же щелкнула по кнопке выключения, осознавая. Великий. Какая еще могла здесь быть кассета? Конечно, это она. Не то чтобы здесь был тайник для чертовых запрещенных вещей. Прямо под бачком унитаза. Рядом с двумя такими же.       Судя по всему, Око Вождя действительно видело. Но часто ошибалось.       Мора спустилась вниз к раздевалкам и вытащила из одной косы шпильку. Дара как-то уже так делала со своим шкафчиком, когда дверца заклинила, а она уж точно не была опытным домушником, поэтому… Замок щелкнул минуты через три после хаотичного дерганья заколки в разные стороны. Нужно действительно задуматься о том, чтобы не хранить в Академии вещи. И носить с собой ключ.       На секунду остановившись, она посмотрела на соседний шкафчик. Раньше он пах гелем для волос, который использовала Ватра. А сейчас пах хлоркой. Его вычистили с антибактериальным средством. Как от заразы.       Мора вытащила из шкафа серый плащ и, избавившись от нескольких книжек в своей сумке, засунула его туда. Альта-девочки обычно надевали такие плащи в дождь на уроки флористики, поэтому он оказался грязным у подола. Но это было только на руку.       На задворках сознания Мора понимала, что это все — просто адреналин, как после ранения, когда человек мог еще добрых минут пятнадцать отстреливаться, таща на окровавленном плече автомат, как будто боли не чувствуя. Но создавалось ощущение, что ее эффект был противоположным. Это была агония. Как будто боли стало так много, что вся она концентрировалась в старой кассете с двумя белыми бобинами в сумке, пока Мора в третий раз проходила мимо охранника, гордо смотря вперед.       Предостерегающие государственные брошюры, которые обычно пускались на растопку каминов, пригодились как никогда. Мора не оглядывалась, не спешила, не теребила ремешок сумки. Просто шла. Прогуливалась. Хотя времени прогуливаться не было.       Мора нервно глянула на часы. До сирены, объявляющей комендантский час, оставалось целых четыре часа. Она должна успеть.       Трусиха. Чертово дежавю. Это слово сейчас крутилось в ее голове так же, как крутилось тогда, когда она шла по этой дороге, только было светлее. Сейчас в это время здесь непроглядная тьма, и Мора мысленно благодарила за это кого-то, но точно не Вождя. Каким лицемерием это было бы — благодарить Вождя за тьму, накинув на лицо серый капюшон, чтобы закрыться от Его же Ока, которое было единственной красной точкой в темноте, видевшей на 360 градусов.       В этом поступке не было задетого эго. Мол, я не трусиха, поняла?! Слышишь меня?! Сука. Ватра рассмеялась бы. И ответила бы тычком в ребра, таким же, как тыкала ее Мора каждый раз, когда та ругалась. Морена вообще не умела ругаться. Видно, поэтому даже в грязном измятом плаще в цвет пейзажу на рынке казалась чужой.       В поступке Моры не было эгоцентризма. Было прощание. Что-то повесомее канувшего в Днепр камешка с металлическими прожилками. По какой-то… глупой, иррациональной причине для Ватры это было важно. И Мора не просто не хотела оставаться трусихой. Она не хотела оставаться в долгах. Поэтому да, Мора назвала это прощанием, прежде чем отпустить и не стоять больше на коленях перед умывальником, отдирая от туфель подошву. Смириться с тем, что это была не ее вина. Как с приворотами. Отдать дань. Откупиться. Эти знания она тоже откопала в ограниченной секции библиотеки.       На рынке не было генераторов, но имелись старые керосиновые лампы. Они воняли — Мора знала это по таким же расставленным зимой по спальням в Академии. Они немного грели, но создавали головную боль из-за запаха. Но сейчас запах не был проблемой. Керосин казался лучшим, чем здесь пахло.       Кровь в жилах гудела, и Мора надеялась, что это гудение продержится в ней достаточно, чтобы вытравить из ее взгляда жертву. И из походки, когда она поднималась по ступенькам. Почему-то ее мозг визуализировал такую себе подростковую вендетту (ей нравились эти сложные староязычные слова. Мора могла поспорить, вслух они звучали бы эффектно, но никогда не проверяла), где она взрослая и смелая возвратилась и выбила сигарету изо рта того нахала и что-то зло рявкнула Даждю. Как будто они замерли во времени, дожидаясь, пока она соберется с мыслями. Может, не замерли, ладно. Но все еще могли быть там. Он точно мог. Где бы он еще мог заниматься всеми этими… вещами без кольца на пальце?       Ей хотелось перестать быть жертвой, и на миг, судя по всему, Мора действительно перестала, потому что пальцы на ручке двери на втором этаже подрагивали не от страха. Ушла секунда на распознавание эмоции. Это было предвкушение.       — Эй! Че те..е надо?       Мора подпрыгнула, разбивая образ «не жертвы» в собственной голове. Видимо, проблема с полным выговариванием слов была каким-то… местным диалектом.       Морена повернулась, приоткрыла рот и ткнула пальцем в перчатке на дверь позади. Мужчина стоял перед ней в растянутой майке, и она могла поклясться, что видела его в прошлый раз. Только тогда он был трезвым. Ну или хотя бы менее пьяным. Хотя бы достаточно трезвым, чтобы держать старческое тело в вертикальном положении, так как сейчас он привалился к стене.       — Эм… Я ищу… — Мора убрала волосок со щеки, собираясь. — Мне нужны люди, проживающие здесь, — уверенно сказала она, не чувствуя себя так даже наполовину.       У мужчины в глазах читалась явная заторможенность, потому что он несколько раз нахмурил брови, как будто вслушиваясь в переводчик, скрытый в ухе за растрепанными седыми волосами. И видно, связь наконец-то восстановилась, потому что он внезапно заржал.       — Слышь, Ева, нужны наши соседи, а? — смеялся мужчина, оглядываясь себе за плечо. — Ты ж с ними якшаешься, не? — Он продолжил пьяно хохотать, а затем перевел взгляд на девушку: — Че заплатишь?       — Думаю, я просто… — Мора нажала на ручку, и она отвалилась, едва не ударив ее по ноге, а двери распахнулись, показывая комнату, заваленную какими-то мешками, на которые падал свет с ламп в коридоре.       — Нет их там, дуреха, — мужчина аж задыхался от смеха, собираясь, видимо, ударить себя ладонями по коленям, но промахнулся и едва не свалился вниз. — Пустует квар..ка, — кашлянул он и вытер слюну. — Но если тебе негде переночевать, могу впустить. За услугу, — уточнил он, и почему-то ей казалось, что от этой услуги несло бы спиртом с открытых стеллажей рынка.       — Я… — растерялась Мора, но быстро захлопнула рот, потому что ее слова утонули в крике женщины. Она огрела мужчину несколько раз полотенцем по спине и затянула его в квартиру, бросив на Мору злобный взгляд. Затем женщина вышла сама, загораживая проход. На ней был странный халат и сильный отпечаток лет. Но глаза не блестели алкоголем, поэтому стоило попробовать: — Здравствуйте, я пару недель назад… может, месяц, виделась здесь с людьми… м… примерно моего возраста. Вы не подскажете?..       — Не знаю никаких людей, — буркнула женщина, оборвав ее на полуслове.       Она едва не закрыла дверь, но Мора вовремя подскочила и удержала ее. Видно, по мнению женщины, Морена не выглядела как человек, способный зажать собственную руку между дверьми, поэтому это ее остановило. Она перевела взгляд на синюю перчатку. Их Мора не сняла бы даже под страхом смерти.       — Послушайте, — понизила голос Морена, — я не из стражи или что-то вроде…       — Да ну? — женщина даже не пыталась скрыть иронию.       — Да, — вынуждено улыбнулась Мора, мысленно соглашаясь, что едва ли от ранга имперской стражи ее отделяло только отсутствие шлема на голове. — Мне нужно отдать этим людям кое-что. Понимаете? — подняла брови Мора, делая, пожалуй, чересчур сильный акцент на последнем слове. Она точно выглядела как шпион-идиот. — И у меня есть талон. — В этот раз она подготовилась. — На масло. И крупу.       Мора протянула два талона, выуженных из сумки, и заметила, как женщина стрельнула в них глазами, как будто сомневаясь. Взгляд нужды и заплатки на халате. Естественно, она вырвала бумажки из рук девушки спустя пару секунд. Но эти секунды сомнений… в этом паршивом мирке они делали ей честь каким-то образом.       Женщина нагнулась куда-то вбок, а затем прислонила кусок бумажки к косяку двери, чертя что-то простым карандашом.       — Это адрес дома кого-то из?.. — спросила Мора, переминаясь на месте.       — Да, координаты, мать твою, колыбели, — прыснула женщина, оторвавшись на секунду от листка, чтобы посмотреть на нее как на дуру. — Я знаю только об этом. — Она сунула ей записку в руку, глянув перед этим вглубь коридора, но тот утонул во тьме.       — Спасибо большое, вы мне очень… — Тонкие волоски у лица защекотали щеки от взбудораженного воздуха хлопком двери. Не то чтобы Мора рассчитывала на особое гостеприимство.       Осталось два часа до комендантского часа. В академии Мору никто не должен был искать, а мама понятия не имела о ее планах на визит, так что… Она просто скажет, что решила не оставаться на ночь, а вернулась к отбою. Да. Если успеет.       Адрес находился в черте города. На стыке округов, недалеко от моста. Мора немного успокоилась, потому что если бы это оказался какой-то другой округ, она бы не добралась туда без разрешения, а кассета, лежавшая на дне сумки, завернутая в хореографическую юбку (как будто если бы сумку проверили, это бы ее спасло), тяжелела с каждой секундой.       Морена вызвала экипаж к магазину рядом с этим местом, чтобы в случае чего… Великий, в случае чего?.. Адреналин постепенно сходил на нет, и теперь это казалось скорее глупым, чем смелым решением. Но разве не так говорили о героях? Либо смельчаки, либо идиоты. Мора не хотела быть главной героиней. Ни один главный герой не проживал спокойную жизнь. Ей хотелось быть персонажем на фоне, появившимся в трех сценах и вышедшим в конце замуж под всеобщий хэппи-энд.       Мора осмотрела фасад здания, и здесь не было ничего… необычного. Магазин с дешевенькой одеждой, который уже закрылся, естественно; по вторую сторону овощная лавка, которая, кажется, вообще не функционировала — таким слоем пыли покрылся плакат со словом «овощи». Ее же целью была лапша на вынос.       Мора отступила назад и заглянула за угол дома, проверяя адрес. Нет, это не ошибка. По крайней мере, точно не ее.       Девушка вздохнула и постучала в дверь, на которой была наклейка гуся с тарелкой лапши в руках. Мора слегка раздраженно решила, что если ничего не получится, она просто завернет кассету в мусорный пакет и выбросит в реку. Вслед за камнем. Она пыталась. Но точно не собиралась стать очередным пятном на асфальте главной площади из-за глупой песенки о вьюге и сомнительной истории старухи. К чему вообще вьюга к рождественской коллекции?..       И прямо в этот момент дверь отворилась, освещая лицо девушки напротив красным цветом фар мимо проезжающей государственной машины. Вся подготовленная речь Моры, прокрученная и отработанная мысленно по дороге сюда, застряла застывшим воском в горле. Потому что последний раз она видела девушку, открывшую ей дверь, когда та лежала на столе, пока парень с безупречным телом и абсолютно уродливым характером вбивался в ее бедра.